Это была не грандиознейшая попойка, на какой я бывал, но определённо самая желанная.

Мы тащились весь день, вводя наших новых товарищей в курс наших испытаний. Дорога была сурова, как всегда, но, видит Бог, хорошо было иметь на ней с нами больше угодников-среброносцев. Вид мрачного Толмана и пригожих парней Бофор вскоре поднял людям дух; разговоры о нашей неизбежной победе над Вечным Королём катились по строю весь остаток дневного марша. А когда той ночью мы разбили лагерь, чтобы поднять боевой дух ещё пуще, Шарлотта извлекла из своих повозок пять ящиков Vin de León — последние остатки погребов нашего деда.

Недели прошли с тех пор, как я касался хоть капли, и руки мои изрядно дрожали, когда я вскрывал воск. Водка и самогон тоже были вынуты из запасов, поделены меж солдатами не на дежурстве, и в ту единственную, благословенную ночь, под тем чёрным осенним небом, наш лагерь наполнился весельем, какого мы не видели со времён Леона.

Толман не вымолвил ни единого слова, но, похоже, он был музыкантом, и, пока мы пили у костра, он вытащил из плаща флейту о двух стволах. И хоть башка у него была как упавший пирог, музыка, что он играл, была ни много ни мало прекрасна. Парни Бофор и я говорили о былых битвах за бутылкой, и дух мой был так же высок, как у людей, оттого что они с нами. Наши новые рекруты не были армией, но один член Серебряного Ордена стоит тысячи человек в битве с Мёртвыми, а в нашем отряде теперь было пятеро.

Близнецы вскоре сместили внимание на мою кузину, и хоть он и принял обет целомудрия, как всякий угодник-среброносец, Валентино всё же был бесстыдным волокитой. Не желая отставать, Лаклан принялся фехтовать остроумием с этой парой, и Шарлотта оказалась в приятной осаде. Я приметил, что она часто прятала лицо, натягивая волосы на шрамы. Но внимание близнецов и Лаки в сочетании с вином, казалось, позволило ей забыться, пусть лишь на одну ночь. Шарлотта смеялась громче, чем я когда-либо видел, щёки заалели, губы зарумянились от вина.

— Этого не может быть, — усмехнулась она.

— Клянусь! — поклялся Валентино, вскинув руку к небу. — Ни одна из юных дев, о которых речь, ни о чём не догадалась, уверяю вас. А коли и догадались, то возражений не выдвигали.

— Но они наверняка могли отличить.

— Мы с братом близнецы, мадемуазель де Леон.

— Ну, вы-то да, но…

Тут Шарлотта глянула на Карлоса, а Валентино усмехнулся.

— Всё в порядке, мой брат прекрасно знает, что красивый — это я.

— Уж точно более громкий, — пробормотал Карлос.

— Я к тому, — сказала Шарлотта, — что вы не совсем одинаковы.

Карлос разделил ухмылку с братом.

— Все близнецы одинаковы, когда свечи задуты.

Батист изрядно захмелел, заводя пение, когда Толман грянул новый мотив — похабную балладу под названием «Дочь викария». Аарон стоял на краю света костра, и сияние серебряных чернил вечно держало моего брата в стороне. Но он смотрел, как муж его поёт богатым баритоном, как всё более невероятные победы прибавляются к подвигам заглавной девицы, и в последнем куплете, когда генерал, понтифик и сам император вступили в свалку, я увидел, как Аарон начал улыбаться. Песня смолкла, чёрнопалый поклонился под крики восторга своих слушателей, и, взглянув на свою любовь, Батист обнаружил, что Аарон тоже хлопает, и старый огонёк вернулся в его глаза. Большой человек подошёл к боку своего мужа, взял руку Аарона, прижал нежные губы к его костяшкам. Аарон покачал головой и улыбнулся.

— Я люблю тебя, иногда.

— Только иногда?

— Чаще всего я просто тобою восхищаюсь.

Батист вздохнул, прислонив лоб ко лбу своего любимого.

— Останься со мной сегодня. Нам не нужно… — Он покачал головой, отстранившись, чтобы встретить глаза Аарона. — Я просто хочу проснуться с тобою в объятиях. Хочу, чтобы было, как было.

Но глаза Аарона потемнели тогда. И сердце моё упало, когда я услышал его шёпот.

— Никогда не будет, как было, Батист.

Я смотрел, как они расходятся, и грудь ныла за них обоих. Я хотел отвести Аарона в сторону, найти какой-то способ заставить его внять рассудку. Но, по правде, у меня хватало своих бед, чтобы не нырять ещё и в их. К тому времени я уже влил в себя изрядно вина — достаточно, чтобы пошатывало, но и близко не довольно, чтобы утопить мою другую жажду. Вечно она поджидала, разбуженная всем этим людом вокруг меня; жаром тел, песнями их сердец. Дыра, что никогда не заполнялась. Пустота, что всегда поджидала. Истина, какую невозможно отрицать.

Либо ты платишь зверю должное, либо он берёт должное с тебя.

Час становился глубже, гулянье катилось дальше, и, как водится, я ощутил зов природы. Кивнув Лаки, я удалился, побрёл прочь от музыки и света костра, бутылка всё ещё в руке. Отсалютовав проходящему патрулю, я выбрал участок мёртволесья себе под отхожее место; сплошь спутанный кустарник и зачахшие деревья, увитые асфиксией и соцветиями светящейся марьиной травы.

Бледнокровные глаза обшаривали ту долгую и одинокую ночь, и я подумал тогда о моей Астрид. Она всё ещё навещала мои сны, но далеко не так часто, как прежде. Я боялся, что забываю её. И там, во тьме, вдали от света костра и песни, я воображал её руки вокруг себя, и горлышко бутылки было ей не заменой, и я выхлебал последнее и швырнул её во тьму.

— Сладкая, мать её, Дева-Мать!

Крик последовал за звоном бьющегося стекла. С проклятием я продрался сквозь кустарник и мёртвые саженцы, найдя солдата в цветах Леона. Юного малого, лет, верно, восемнадцати, новая кольчуга и меч без зазубрин. Нордского рода он был; длинные тёмные волосы и ещё более тёмные глаза. Он схватился за лицо, но ещё прежде, чем он отнял руку, я учуял это, точно разбитая бутылка под дых, и, когда он повернулся ко мне, и рука его опала, и тот поток хлынул, хлынул ярко и красно из пореза на его щеке, я знал.

Я знал.

— Ты кровоточишь, — прошептал я.

— Косоглазый, безмозглый дурень, во имя великого…

Парень осёкся, тёмные глаза расширились, когда он узнал меня.

— Шевалье? Вы… в-вы только что швырнули в меня бутылку?

— Прошу прощения, я не хотел…

Глаза мои скользнули к той полосе яркого багрянца, на кончиках его пальцев, сбегавшей по его щеке. Челюсть его была бледна, не присыпана щетиной, и запах разворачивался, точно гадюка, у меня в животе и скользил вверх по медленно сжимавшемуся горлу.

— Дерьмо. — Он коснулся раны, щурясь на окровавленные пальцы. — Сильно?

Я прошептал тогда единственную истину в той долгой чёрной ночи, в какой был уверен.

— …Нет.

— Прошу прощения. — Он покачал головой, попытавшись на краткий смешок, заправив тёмную прядь за уши. — Я не хотел обидеть, шевалье. Просто… напугали меня, и всё.

— Мы далеко от костра, — услышал я свой голос. — Не стоит быть здесь одному.

— Малость перебрал. Сами знаете, как оно бывает.

Я мог теперь учуять водку на его дыхании, под куда более хмельным ароматом той ленты сочной, блестящей жизни, что текла густо и горячо с его подбородка. Взор мой скользнул к порезу на его щеке, к бледной коже, рассечённой багрянцем тем следом крови, крови, и я пытался не замечать бурю пульса, глубину желания, зверя внутри, что швырял себя о решётку, снова, и снова, и сно…

— Вы в порядке?

— Нет. Тебе л-лучше уйти, мальчик.

— Сладкая Дева-Мать, вы вот-вот упадёте; вот, сядьте, шевалье, сядьте.

Он подвёл меня к плакучему вязу на жеребячьих ногах, и я мог чувствовать его тепло, слышать его пульс, такой громкий и близкий, что я едва не заплакал. Он сел подле меня, окутав меня своим гибельным ароматом. Глаза мои были закрыты плотно, плотно от вида того багрянца. Но я мог расслышать дразнящую улыбку в его голосе.

— Я-то думал, вы, легенды державы, умеете держать спиртное. А вы будто и сами уже довольно выпили.

— Боюсь, далеко не д-довольно.

— У меня есть фляга, коли есть охота? Что-нибудь, чтоб согреться?

Он помедлил тогда, набирая дыхание, и все мои чувства были столь воспалены, что поверх песни его учащавшегося сердца я мог расслышать шорох его языка по губам.

— Если только вы не…

Я открыл глаза, увидел, как он глядит на меня в ответ, губы приоткрыты, дыхание чуть быстрее. Он был пригож. Молод. Полуоглушён ударом бутылки и довольно пьян, чтобы запреты рассыпались. Я мог теперь разглядеть это в нём, как часто разглядывал. То тёмное и гибельное вожделение. Как я и говорил, иные ненавидят нас, бледнокровок, летописец. Иные нас обожают.

Но никто нас не оставляет равнодушными.

— Есть…

Он снова облизнул губы, глаза обшарили лес, прежде чем вернуться к моим.

— Есть и другие способы согреться.

Клянусь Богом, я не хотел. Никакой мысли за движением вовсе. Но я поймал себя на том, что моя дрожащая рука поднимается к тому пригожему лицу, тёплому и гладкому под пальцами. Он встрепенулся, напрягся, тяжело сглотнув, когда я провёл большим пальцем по тому тёмному, вязкому багрянцу. Его рука нашла мою, потянула её вниз, размазав кровь по его губам, когда он втянул её в рот. Он вздохнул, ресницы затрепетали, и он застонал, посасывая, облизывая, мягко прикусывая.

Он дал моей руке выскользнуть изо рта, глаза остекленели, когда он прошептал в ночь:

— Меня зовут…

Но мой большой палец снова прижался к его губам тогда, заставляя его умолкнуть.

— Я не хочу знать.

— И моя рука сомкнулась вокруг его горла.

Тишина зазвенела в камере, перо вампира замерло. Он сидел недвижно, глядя на человека напротив, шоколадные глаза расширились, рубиновые губы приоткрылись. Но тишина тянулась, и Последний Угодник-среброносец глядел на химический шар меж ними, на того бледного мотылька, что вечно бил хрупкими крыльями о стекло, безнадёжно и бесплодно.

— И это всё?

Габриэль поднял взгляд, выгнув бровь. — Что?

— Ты слышал, — насупился Жан-Франсуа. — Ты обладаешь каким-то свежим юным жеребчиком у дерева в глуши Нордлунда — и это всё, что ты мне дашь?

— Я не даю тебе ни хрена, холоднокровка. Я уже сказал, что не стану обнажать душу тебе на потеху, и ты мне не священник, чтобы отпускать мои грехи.

— В этом нет стыда, Габриэль. — Летописец покачал головой в изумлении. — Я говорил тебе прежде: красоту можно найти за любой границей. Особенно нам, вечным. Кровь не ведает смысла греха, а смертный человек — острейшей грани желания. Ты есть то, что ты есть, таким тебя создал Бог. Прекрасным и ужасающим, совершенным и…

Габриэль поднял руку.

— Избавь меня от проповеди. Ты знаешь, что тебе нужно знать. Ночь, может, и длинна, но эта история будет длиннее, коли мне ублажать тебя и давать твоей Императрице её правду.

Жан-Франсуа закатил глаза. — Ты с каждой минутой всё больше похож на свою сестру, клянусь.

— Вот теперь ты задеваешь мои чувства, Честейн.

Вампир усмехнулся. Встретив глаза угодника-среброносца, он начал смеяться, и его узник засмеялся в ответ. Невзирая на мрачное окружение, эти двое усмехнулись тогда вместе, точно старые друзья, и Габриэль ухмылялся, осушая кубок, проводя татуированными костяшками по рту. Жан-Франсуа поймал себя на том, что снова глядит, и улыбка его угасла, когда он провалился в глаза Габриэля.

— Я говорю, что ты как твоя сестра, чтобы тебя подразнить. Но по правде… я думаю, быть может, ты больше похож на меня. Знаешь, коли разговоры об утолении твоей жажды тебя смущают…

Кроваво-красный язык мелькнул по мягким губам.

— Тебе вовсе не нужно об этом говорить.

Жан-Франсуа бросил многозначительный взгляд на ту окованную железом дверь. В тонкой полоске света факелов под нею оба могли видеть тень Мелины, что стояла на страже снаружи.

— Жаждешь? — прошептал он.

Их глаза встретились.

Тьма сгустилась.

И, наполнив кубок, угодник-среброносец покатил свой рассказ дальше.