Есть тьма в моей любви.

Когда мой Вулфрик со мною, мне кажется, будто под небом нет никого другого. Лёжа в его объятиях, я боюсь, что сердце моё разорвётся. Но порой я застаю его глядящим на меня с такой скорбью в глазах, что это рассекает самую мою душу. И порой, когда он любит меня, после он плачет.

Мой Вулфрик говорит, что я спасла его и весь мир, но не говорит, от чего. Он говорит о нарушенных клятвах и оставленном долге и спрашивает, считаю ли я его добрым человеком. Я отвечаю, что не отдала бы ему своё сердце, будь оно иначе. Но затем он смотрит на север, через океан, и тень находит на него, и он не говорит мне, отчего.

Есть тьма в моей любви.

И она меня страшит.

— КАЖДЫЙ ДЕНЬ мы странствовали на восток, летописец, и каждую ночь я разбирал ещё немного из дневника мамы, вытягивая кровь со страниц и размышляя над загадкой её слов. Чего бы я только не отдал за несколько минут, чтобы поговорить с нею. Спросить всё, что хотел узнать, но более того — сказать ей, как я сожалею. Ей было всего семнадцать, когда она встретила моего отца. Ни малейшего понятия о паутине, в которую её втягивали, ни о чудовище, что её плело.

— Читая мамины рассказы о нём, поначалу я ощущал к Вулфрику лишь презрение. Но чем больше я читал, тем больше гадал, не питал ли он в некотором роде к ней истинной привязанности. То, как мама писала о нём, звучало так, будто Вулфрик желал отложить свои обязанности перед Эсани и искать жизни с нею. Это было глупо, и я это знал, — всякая бессмертная любовь увянет вместе со смертной возлюбленной. Но он, похоже, был раздираем, и я гадал, отчего. Эсани были фанатиками. Селин была послушницей Вулфрика, и она была одержима их извращением Веры. Идеалом искупления душ внутри неё и всей империи вдобавок.

Вправду ли Вулфрик подумывал оставить те обязанности ради любви к моей матери?

И как нарушение его клятв спасло бы его или мир?

Быть может, он был просто безумен, как был безумен Дженоа.

Богу ведомо, я мог это понять…

Минуло ещё три недели, и жажда держала меня за горло. Мы были уже почти в Элидэне — тени гор Орхом пятнали восточный горизонт. Наши солдаты были в неплохом духе, если учесть всё, и их держали в боевой готовности сочетанием утренних учений под началом Лаки и Шарлотты и ночных нападений порченых. Не было в них ни строя, ни согласованности — это были изголодавшиеся грязнокровки, слишком сгнившие, чтобы понимать что-либо, кроме пищи и жажды. Но стычки держали людей острыми, а Лаки, Аарона и меня — хорошо снабжёнными кровью.

И всё же Аарону было не по себе. Хоть меж ним и Батистом всё и стало чуть лучше, до хорошего было далеко. Присутствие Фернандо Кортеса в нашей армии уж точно не помогало, и хоть Аарон и знал, что Батист был под чарами крови Илона, когда путался с кузнечным мастером, мой брат питал мало нежности к человеку, что наставил ему рога. Быть может, мудрее было бы оставить Кортеса в Леоне, но обслуживать те чудесные механические луки для силы такого размера требовало малой армии чёрнопалых, а нам понадобится всякое преимущество, когда мы сойдёмся с Фабьеном.

Но, по правде, Кортес не был настоящей загвоздкой. Батист всё ещё хотел того, что Аарон отказывался давать. И из страха поддаться тому желанию Аарон держал расстояние от человека, которого любил больше всего на земле.

Сердце разрывалось на это смотреть.

Быть рядом с Лакланом и Шарлоттой было не намного легче. Моя кузина явно была неравнодушна к моему старому подмастерью, а Лаки был сражён так сильно, как любой мужчина, какого я видел, бедняга. Но меж ними и всяким шансом на радость стояла клятва, что дал Лаки.

Себе. Ордену. Богу.

Лаклана вырастили чудовища. Единственный смертный сын Толиева Дивока. Вступление в Ordo Argent сделало больше, чем спасло его жизнь, — оно спасло его душу. Шарлотта была набожной женщиной, и я знал свою кузину достаточно, чтобы понимать: она никогда не попросит Лаклана предать святую клятву. И потому эти двое плясали вокруг друг друга, точно порох и пламя, в совершенном ужасе пред тем, что могло случиться, коснись они друг друга.

Я сидел в седле Аржена в тот день, впереди нашей колонны, трубка у губ. Аарон ехал подле меня на Затмении, бледный и величавый. Он был укутан в плащ чёрного и полночно-синего, ворот зашнурован вокруг лица, видны лишь ледяно-синие глаза.

— Как поживает твой клинок?

Я глянул на брата искоса, но он не встретил моего взгляда, изучая дальние предгорья. Я выдохнул красный дым, отвечая, и похлопал по эфесу Пьющей Пепел.

— Достаточно хорошо. Мсье Кортес делает добрую работу.

Долгое молчание набухло, прежде чем Аарон ответил.

— Так я слышал.

Я выругался, быстро уводя в сторону от темы кузнечного мастера. — Не безупречную работу, заметь. Пью всё ещё путается, где и когда она. Я стараюсь проговаривать с ней это как могу, но ей тяжело. Часть её понимает, что она забывает, но не то, что́ забыла. И ей разрывает сердце знать, что она не та, что прежде.

— Никто из нас не тот, что прежде, брат.

— Печально, но верно. — Я кивнул, затягиваясь трубкой. — Но она выдержит курс. Сделает, что нужно сделать, какой бы ни была цена. Она видала дороги и потяжелее этой, а нам осталось теперь недалеко. Мне лишь нужно продержаться достаточно долго, чтобы покончить с Фабьеном, а после…

— Ты о ней.

— …а?

Аарон встретил тогда мой взгляд, ледяно-синее в красной кайме. — Ты о том, что Пьющей Пепел лишь нужно продержаться достаточно долго, чтобы покончить с Фабьеном.

— …Я так и сказал, разве нет?

Те холодные глаза вернулись к дальним холмам, сузившись теперь.

— Ты ужас как много куришь.

— И что с того?

— Просто наблюдение.

Я хмуро глядел, челюсти стиснуты туго. Аарон проговорил тихо в нарастающий холод.

— Если когда-нибудь захочешь поговорить…

— Нет, я не хочу говорить, Аарон, — рыкнул я. — Порой встают беды, от которых не отболтаешься. Порой нужно взойти на гору одному. А порой лучший друг на свете — тот, кто способен держать своё гребаное мнение при себе.

Аарон вздохнул.

— Я был бледнокровкой, как и ты, Габриэль. Прежде чем потерял то, чем был. Я помню Алые Обряды Сан-Мишона. Я помню тех братьев, что предались клинку аббата, прежде чем пасть жажде. Я помню слова, которыми они кончали.

— Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем.

— Я знаю, что ты выдержишь верность, пока мы не сойдёмся с Фабьеном, Габриэль. И я поеду с тобою до конца. Но если в том конце тебе понадобится кто-то…

Аарон снова взглянул на меня, и я увидел кровь, набухавшую на его ресницах.

— Кто-то, чтобы…

Я глубоко вздохнул, понимая, что он предлагает.

Зная, как тяжело, верно, было это предложить.

— …Merci, брат.

Аарон кивнул, ничего больше не сказав, и его ледяно-синие глаза снова смотрели вдаль. Я подумал о том, как мы начинали, — два юных щенка в Сан-Мишоне, заклятые соперники, рвавшие друг друга в нашей ревности и ярости. Как далеко мы зашли. Пять лет я был героем этой державы. Я освобождал города. Спасал народы. Спас тысячи. И всё же я гадал в тот миг, что, чёрт возьми, я сделал, чтобы заслужить друга, как он.

Аарон поднял тогда руку, указывая вдаль.

— Гляди.

Я обернулся, щурясь в придушенном свете мертводня. Трое всадников переваливали через дальние холмы, медленно скача к нам. Достав подзорную трубу, я увидел, что каждый носил треуголку, длинные чёрные плащи, вышитые на груди семизвездием.

— Угодники-среброносцы, — вздохнул Аарон. — Как чудесно.

— Лаклан! — Я вывернулся в седле, ища в длинной колонне войск, бредущей по грязи за нами. — Лаки!

Мой старый подмастерье вскоре прискакал галопом к началу строя на серой сосе, Шарлотта ехала подле него. Я бросил ему трубу, кивнул на приближающихся угодников-среброносцев, что были теперь меньше чем в миле.

— Похоже на Валентино и Карлоса. Третьего не знаю.

Лаки поднял трубу. — Это Толман. Он Кровь Дивок. Обучался у Халида.

Аарон поджал губы. — А эти… братья Бофор?

— Кровь Честейн, — ответил я, глядя, как угодники-среброносцы подъезжают ближе. — Валентино и Карлос бились с Лаки и со мной в зюдхеймских кампаниях. Добрые люди. Лучшие воины.

— Бледнокровные братья? — Шарлотта подняла бровь. — Рождённые от одного вампира?

— Они близнецы, — кивнул Лаки. — Свирепы, как волки, и храбры, как львы.

— И пьют как лошади, — добавил я. — Или по крайней мере прежде пили.

— Тогда вы должны прекрасно поладить, кузен.

Я усмехнулся. — Увы, я выпил всякую каплю, что привёз из Леона. И эти парни знают, что я убил аббата Серорука. Так что коли они в бешенстве, мне мало чем их умаслить.

Приближавшиеся угодники-среброносцы замедлили коней в тридцати ярдах. Они были вооружены до зубов, плащи в дорожных пятнах, белки глаз налиты красным от причастия. Первый расшнуровал высокий ворот, приветствуя нас малым кивком.

Он был красивым ублюдком, нордского рода, квадратная челюсть и тёмный глаз. Он носил усы и бородку клинышком, навощённые в острые концы, и железно-серый сокол сидел у него на плече, чистя перья. Густые чёрные волосы были стянуты в пучок, а тыльные стороны его рук были украшены букетами серебряных роз. Сердце моё чуть заныло при виде этого — я забыл, что это моя Астрид наколола эгиду Валентино и его брату. Цветы были столь же прекрасны, как та, что их начертала, и уже начинали светиться в присутствии Аарона.

— Брат Лаклан, — мрачно сказал угодник-среброносец. — Шевалье.

Острые глаза пали на мою кузину, и треуголка была снята с привычной лёгкостью.

— Мадам?

— Де Леон, — ответила Шарлотта. — И это мадемуазель.

Тёмная бровь взмыла к небу. — Вот как.

— Валентино. — Я кивнул. — Давненько.

— Быть может, недостаточно давно. — Валентино кивнул на угодников-среброносцев подле себя. — Моего брата Карлоса ты знаешь. Это брат Толман. Он немногословен, отсюда наша нежная дружба.

Второй угодник-среброносец приподнял шляпу Шарлотте, расшнуровывая ворот. Карлос был чуть менее пригожим из близнецов Бофор, в той неуловимой мере, в какой могут различаться лишь близнецы; челюсть его была чуть менее квадратной, а щёки чуть менее резкими. И всё же мало кто в империи выгнал бы его из постели за то, что пукнул, а оглядев их спутника, я увидел, что этот третий угодник-среброносец был столь же мерзок, сколь братья Бофор были пригожи.

Лаки назвал его Толманом Меченым, и одного взгляда хватило, чтобы понять отчего; бедолага был едва ли не самым побитым образчиком человечества, какой когда-либо втискивали в плащ. Глубокие следы когтей раздирали его лицо, от лба до подбородка, а левое ухо было оторвано целиком. Недоставало ему и половины левой руки — откушенной, судя по виду. Чем-то большим.

Он кивнул в приветствие, но не заговорил, холодные глаза прикованы к Аарону.

— Merci, что откликнулись на наш зов, братья, — сказал я. — Ваши клинки желанны как нельзя более.

— Признаюсь, я всё ещё решаю, куда я по чести обязан направить свой. — Валентино встретил взгляд Лаки. — Не часто видишь угодников-среброносцев в компании Мёртвых, добрый брат.

— Ага. — Лаклан бросил неохотный взгляд на Аарона. — Но этот помог сразить Никиту Черносерда. Большинство сказало бы, что он заслужил место здесь. Я в их числе.

Аарон пригладил золотую прядь со щеки, поджав губы. И хоть он не мог долго держать их взгляды из-за света их эгиды, он встретил каждый невзирая. Карлос пристально глядел на моего старого брата долгий миг, прежде чем повернуться ко мне.

— У костров поговаривают, что это ты стоял за резнёй в Сан-Мишоне. Серорук. Де Северин. Финчер и юный Бо. Все убиты твоей рукой.

— С прискорбием скажу, что так, — кивнул я. — Но не без справедливой причины, брат.

Валентино насупился. — Мы также слышим, у тебя есть способ покончить с Фабьеном Воссом.

— Есть.

Карлос глянул мне за спину, оглядев колонну людей в моём кильватере. — Славная армия. И эти арбалеты и впрямь выглядят хитро. Но у тебя, что, двадцать тысяч клинков? Его не зря зовут Несметным Легионом, Габриэль.

— Сколько их числом, силы Восс? — спросила Шарлотта.

Глаза Валентино скользнули к моей кузине. — Мы не знаем точно. Но Вечный Король разорял весь северный Элидэн все эти последние годы. И хоть цена за его победы была дорогой, он восполняет своё число с каждой выигранной битвой. Восс ударил по Сан-Иву. Трюпону. Изабо. Сан-Максимиллю. И наконец — по Августину.

— Дерьмо. — Я глянул на Аарона, и нутро моё ухнуло вниз. — Он взял столицу?

Валентино пожал плечами. — Почти. Ударил в разгар лета, мы слышим. Подозреваю, генералы Золотого Воинства надеялись, что оттепель его остановит, но за его легионами следует некая злая магия; холод, что держал Бени замёрзшей дольше, чем должно. Они перешли реку у Тисков, ударили по Августину с севера и юга. Но затем… они отступили.

— Отступили? — Шарлотта моргнула. — Отчего?

Валентино кивнул на сокола у себя на плече. — Я знаю лишь то, что видит Эйрене, мадемуазель де Леон. Похоже, Восс понёс великую утрату. Дым от костров у столицы был виден с горизонта. Но имперские силы не преследовали его, когда он уходил. У нас нет верного знания, был ли легион разбит или просто отступил. Достоверно лишь, что Восс отошёл в Сан-Максимилль ждать конца осени. И там он пребывает доныне.

— Тогда он наш, — шепнул я, и сердце побежало быстро. — Сан-Максимилль.

— А теперь погоди, — сказал Карлос. — Даже если Восс был разбит у Августина, это всё равно дурацкая затея. Ударить в сердце его власти — это не просто разделаться с ним. Моргана, Эттьен и Кестрел все с ним. Это трое из семи Принцев Вечности, Дева-Мать знает сколько высококровок, плюс сам Фабьен.

Валентино покачал тогда головой. Мы сражались и кровоточили вместе, этот человек и я; больше года в зюдхеймских кампаниях. Я говорил тебе, что в таком адском огне куётся связь, холоднокровка, и нотка старого товарищества вкралась в его голос, когда он заговорил.

— Ни один человек, рождённый женщиной, не может сразить Вечного Короля, Габриэль.

— Я не человек, брат. И я убиваю его не один.

Я полез за пазуху, вытянув металлический фиал на серебряной цепочке. Он блеснул в мрачном свете мертводня; драгоценнейший камень во всём творении. Свиные глазки Толмана сузились, Карлос поднял чёрную бровь.

— Что это?

— Оружие, что может убить неубиваемого. Кровь Святого Грааля.

Близнецы уставились на фиал, а Толман склонил голову, сотворив знак колеса. Грудь моя ныла держать его в руке, согретый биением моего сердца; последний дар, что когда-либо дала мне Диор. Самые последние капли, что у меня от неё остались. Скоро не станет и этого, а с тем и всей её. Но если это будет означать конец Фабьена, оно того стоило.

Не так ли?

Валентино глянул на брата, затем вопросительно на Толмана. Тот потёр изувеченный подбородок изувеченной рукой, бросил подозрительный взгляд на Аарона. Но наконец он кивнул в знак согласия. И, повернувшись ко мне, мой старый боевой брат кивнул.

— Похоже, твоя затея только что нашла ещё троих дураков.

Я ухмыльнулся на это, тронув Аржена вперёд. Валентино сделал то же со своей косматой сосей, и, когда мы сошлись посреди того грязного поля, мы стиснули руки, и то старое, в аду выкованное братство стало вновь целым.

— Хорошо, что вы с нами, братья.

— Oui. Несмотря ни на что, признаюсь, приятно снова скакать подле Чёрного Льва. — Валентино ухмыльнулся, и обаяние его теперь раскрылось сполна. — Надо отпраздновать. Как в старые времена.

Карлос усмехнулся. — Где б мы сыскали ослов? Не говоря уж о карликах?

Я вздохнул, скорбно глянув на флягу. — У нас даже выпивки нет.

— В этом деле, быть может, я могла бы услужить.

Я обернулся на голос кузины. Хоть лицо её было в шрамах, холодно, малый огонёк веселья зажёгся в её глазу, когда она встретила мой.

— Хоть, боюсь, ослов в нашей компании немного, а малого народца и вовсе нет, ты не единственный, кто привёз бутылку-другую из Леона, кузен. Я берегла свою для особого случая. — Шарлотта склонила голову угодникам-среброносцам в знак уважения. — Похоже, трое благородных братьев Серебряного Ордена, вступающих в наше число, — случай достаточный.

— Сладкая Дева-Мать, Шарлотта де Леон, — ухмыльнулся я. — Твоя кровь стоит того, чтобы её курить.

Бровь её поднялась, улыбка стала кривой.

— Я бы и впрямь предпочла, чтобы ты этого не делал.