Воздух начинал портиться, когда мы достигли Мыса Ножей.

Я помнила смену времён года, когда была маленькой девочкой; брызги цветов, вспыхивавшие по сельским просторам, прекрасные деревья, облачавшиеся в изумрудные наряды и качавшиеся в согретых солнцем ветрах. Но со времён мертводня весна в Элидэне стала жалким делом. Даже с палубы «Искательницы Рассвета» мы чуяли слабый запах гнили, когда снега начинали таять, пока мы жались к вероломному берегу, огибая южнейшую оконечность Зюдхейма и находя пред собой бескрайние чёрные воды Вечного моря.

Радостные клики и молитвы Богу Всемогущему разнеслись по палубам при этом зрелище, Феба пожала руку капитану а Коннеллу, Диор и Рейн поделились долгим, улыбчивым поцелуем. Пассаты теперь будут подгонять нас, неся на северо-восток через залив Антуана. Коли удача удержится, мы будем у врат Августина прежде, чем Восс их достигнет.

Коли удача удержится.

Хотя тени усталости всё ещё подчёркивали её глаза, Матерь Марин начала подниматься на палубу после молитв каждый сумрак, глядя на восток, херувимские губы поджаты. Феба и Рейн обучали Диор фехтованию под бдительными взорами Хоакина и прочих верных головорезов Диор. Но всё же Грааль встречала нас каждую полночь, горя любопытством и некой новообретённой энергией. Те несколько часов, что мы проводили вместе каждый вечер, были ярчайшими в моём дне, и каждый рубеж на её пути награждался ещё одним куском моей повести.

Ещё одной смертью Селин Кастии.

Когда она смогла поднимать содержимое чашки безошибочно, я рассказала ей о моей встрече с имперскими войсками под Альбоном — изрезанной в клочья и истерзанной псами, спасённой лишь тем, что бросилась с обрыва на каменные клыки внизу. А когда впервые ей удалось сложить кровь в грубый клинок, я рассказала о моей почти-смерти в Випере.

Жан-Франсуа моргнул, подняв взгляд от своего тома.

— В реке?

— Мне нужно было пересечь её, чтобы добраться до Сан-Ива. Но Вечный Король к тому времени совершил свою злополучную атаку при Близнецах, и имя моего брата произносили с благоговением у сотни таверных очагов. Лорды Элидэна знали теперь правду; вампиры реальны и, хуже того, честолюбивы, глядят голодными глазами на уделы, что выкроили смертные люди. Гарнизоны стояли у всякой речной переправы в Нордлунде; угрюмые солдаты в накидках единорога и жёлтого цвета императора Александра III. А после моей встречи в Альбоне я боялась солдат. И потому искала пересечь реку иным путём.

Летописец вскинул светлую бровь, глянув на чёрные воды меж ними.

— Ты не…

— Ещё как.

Жан-Франсуа хихикнул, прихлопнув ладонью рот. Но, несмотря на лучшие старания, летописец наконец разразился громким хохотом. Последняя Лиат насупилась, кипя, пока летописец трясся от веселья, утирая кровавые слёзы с глаз.

— Ты пыталась переплыть?

— Я ещё училась тому, что я есть, — отрезала она. — В отличие от некоторых, у меня не было наставника, чтобы предостеречь о пагубе текучей пресной воды для нашего рода. Меня учили проба и кровавая ошибка. Сон в сугробах и пробуждение с венами, замёрзшими насмерть. Извержение алых фонтанов, пока я не научилась давиться кровью кроликов и крыс. И oui, бредя в Випер, лишь бы не переходить тот мост и не столкнуться с его проклятым гарнизоном. Насмехайся надо мной за мою веру. Плюй на меня за мои неудачи. Но не смей презирать то, что у меня не было матери, чтобы прихорашивать мои золотые волосы и держать мою дрожащую руку, пока я падала во тьму. Селин Кастия училась одна, сеньор. Но, видит Бог Всемогущий, она научилась.

Жан-Франсуа перестал теперь смеяться, смахнув заблудший локон со щеки.

— Так что же случилось, когда ты попыталась плыть?

Селин кивнула на тёмные потоки меж ними.

— При всём уважении, может, ты зайдёшь и узнаешь?

Последняя Лиат глядела, тяжёлый чёрный взор и тонко поджатые губы. Несмотря на её притворную почтительность, Жан-Франсуа знал, что она убьёт его в мгновение ока, представься ей случай. Но, обмакивая перо, летописец всё ещё кривил губы в улыбке.

Ибо случай ей так и не представится, верно?

— Продолжай, — велел он.

Последняя Лиат глядела несколько ударов сердца, недвижна и безмолвна, как камень.

Но, глянув на те языки пламени, повиновалась.

— «Искательница Рассвета» была уже далеко в заливе Антуана, когда у нас случился новый прорыв. Диор билась, силясь сложить клинок достаточно твёрдый, чтобы что-то рассечь. Раз за разом её кровавый клинок рассыпался прежде верёвки, и много было ночей, когда она едва не рыдала от натуги. Но она ни разу не отступила. И после недель бесплодной брани и безмолвных мольб небесам наши молитвы были услышаны.

— Сожри каждый дюйм моего стройного зада, ты, свиноёб, козолюб…

— Это бечёвка, Диор, — улыбнулись мы. — Она тебя не слышит.

Она стояла, хмурясь на свою жертву — две тонкие пряди пеньки, рассечённые надвое и свисавшие с гвоздей в корпусе. Но спустя миг она сдула заблудшую прядь с глаз и фыркнула мне через плечо:

— Не порти мне забаву. Для этого есть Рейн.

Мы прислонились к корпусу, руки за спиной. Когда-то нам было бы неуютно говорить о таких вещах — о размолвках меж возлюбленными. Но по правде, я всё больше осваивалась рядом с этой девочкой. Иные ночи мы проводили больше времени в разговорах, чем в самих занятиях. Голоса в моём разуме были вечно в смятении, когда Марин была так близко, те тени под моей поверхностью никогда не были далеко. Но они стихали, когда Грааль была рядом. И, хотя Диор была моей ученицей, по правде, я всё больше думала о ней как о доверенном лице.

О подруге.

— Ты всё ещё… раздосадована в делах любовных меж тобой и Рейн?

— Можно и так сказать, — вздохнула Диор. — Задним числом, принцесса, воспитанная в обители воинами-пуританами, могла оказаться не идеальным выбором, чтобы тащить её во грех со мной.

— Может, греха обеим вам лучше избегать, Диор.

— Ты теперь говоришь, как Рейн. Может, тебе попробовать уложить её в постель.

Запалив сигариллу, она расхаживала туда-сюда, точно какой-то волк в клетке.

— Прости, я веду себя как сука. Рейн чудесна. Но ходить полувзведённой весь день — это, скажу тебе, чертовски утомляет. Никогда не выбирай влюбиться в кого-то с религиозными принципами, Кастия. Если только ублажать себя самой перед сном каждую ночь не звучит как развесёлое времяпрепровождение.

— Не думаю, что мы выбираем, в кого влюбиться, Диор.

Она прислонилась к столбу, выдыхая серость, когда встретила наши глаза.

— Цитируешь старые таверные баллады? Или говоришь из опыта?

— Я была влюблена однажды.

— В твоего Филиппа?

Мы покачали головой, глаза скользнули к стеклу иллюминатора. Мы не видели там тени, но я знала, что он слушает. Ждёт.

— Нет. Филипп стал бы славным мужем. Но, хоть я и умерла с ним, я умерла не за него.

Диор оглядела нас, от сапог до лба. Пригладив волосы назад, она связала их кожаным шнурком — теперь они были достаточно длинны, чтобы подвязать. Прищурив глаза от дыма сигариллы, она опустилась на корточки.

— Ты говоришь, как кто-то, у кого есть история, что рассказать.

— Пять смертей я тебе уже рассказала. Одна жизнь у нас осталась. Остаётся ещё три умирания, что нужно учесть. Но все они на самом деле одно. Одно начало. Один конец. Одно имя.

— Вулфрик.

— Oui. — Я села напротив, глаза к доскам, прошлое разверзлось широко предо мной. — Два года мне понадобилось, чтобы добраться до цели. Два года страха, скрытничанья в тенях, слушания, как растёт легенда Габриэля, пока я ползла на восток. Орда обескровленных кроликов в моём следе могла бы накормить полЗюдхейма, а жажда моя по истинной добыче всё пухла. Но клятва моя держалась крепко, мои тёмные аппетиты в узде — я не стану чудовищем, какое узрела. И наконец я взобралась сквозь обросшие грибами сухостои предгорий Орхома и нашла его ждущим. Великий город-крепость Сан-Ив.

— Пятый Мученик, — пробормотала Диор. — Ив Несравненный.

— Тот, кто объединил Нордлунд под Единой верой.

— Или возглавил религиозный погром, убивший тысячи невинных мужчин, женщин и детей. Зависит от точки зрения, не так ли?

— История и впрямь склонна творить идолов из жестокости.

— В историях, что нам рассказывали на мессе, говорилось, что Ив нёс в битву колесо от колесницы в честь Спасителя. Использовал его как щит. — Грааль грызла ноготь, сплюнула остатки на доски. — Объясняет мученичество, полагаю.

— Ты когда-нибудь бывала в городе его рождения?

Она фыркнула.

— Я ни ногой не ступала за пределы Лашааме до года назад. Он был красив?

— О, он был прекрасен, Диор. Уютно устроен меж двух отрогов у подножия гор Орхома. Стены его были стары и толсты, увешаны стягами, расшитыми красным полем и башенным щитом Фамилии Дюран — первого дома города. В сердце его стоял семишпильный собор, тянувшийся к небесам. А на краю города, близ гор, высилась величавая корона башен, окружённая высокими чёрными стенами.

Великая Приория Сан-Ива.

Врата были запечатаны, когда я прибыла, укрепления патрулировали солдаты в дюрановском красном. Состояние моего увечья тогда было столь глубоким, что я едва могла говорить, но даже без того ужаса, что Лаура учинила из моего лица, я никогда не смогла бы просто войти внутрь. Я ждала наступления ночи, чтобы прокрасться внутрь; проворная, как вор, меж сменами стражи. И, надвинув капюшон низко, шарф высоко, я наконец оказалась в Городе Копий.

Он был назван в честь солдат, что маршировали из его врат во время Войн веры. Но Сан-Ив был не просто крепостью. Золотые рудники в Орхоме сделали лордов Дюран богатыми сверх всякой меры, и Сан-Ив был чудом. Даже самое низкое жилище было величавее лачуги, в какой я родилась, а высочайшие были для меня дворцами. Я не могла не дивиться, оглядываясь глазами разом дитяти и вампира, — мерцающие огни, преломлявшиеся в инее и витражном стекле, изваянные фонтаны, замёрзшие насмерть, мраморные ангелы, пляшущие на карнизах соборов столь высоких, что они целовали небо.

Я понимала, отчего чудовище, что было любовником моей матери, звало это место домом, и решилась найти Вулфрика так скоро, как смогу. Я не ведала, какой приём он окажет, или есть ли у него ответы на вопросы, горевшие во мне. Что я? Зачем я? Проклята ли я, как гласили старые сказания? И коли так, есть ли способ обрести спасение?

Но он показался мне особой княжеского рода, и потому я скользнула через высокие стены в тени благородного квартала. Хотя Вечный Король был тогда ещё далёким страхом, страхом он всё же был, и патрули брели сквозь стылые улицы. Я видела знаки почти на каждом доме — холопское серебро или соль на окнах, косицы девичьих волос, или иссохшие зубчики чеснока, или колесо Спасителя над каждой дверью. Несмотря на свою красоту, ужас висел над укрытыми снегом булыжниками Сан-Ива, свиваясь в его сумраке.

Но, крадясь по тем дворцовым улицам, я услышала прекраснейший звук. Он целовал ветер, точно благоухание, точно влюблённый, зовущий возлюбленного домой. Назвать его музыкой было всё равно что назвать Вечное море лужей, но то было единственное слово, какое у меня было для услышанного.

Музыка, какой я не знала прежде.

Зачарованная, я последовала, через благородный квартал к величественнейшему поместью, что я видела в городе. Высокая стена щетинилась остриями копий, но ладони мои не оцарапались, когда я перебралась. Чувства мои были остры, как бритвы, с тех пор как я пала во тьму, и каждая нота той песни была заклятием, сотканным из паутинки и ангельских слёз.

Это был гимн, поняла я. Любимый в моём детстве, что пели в нашей крохотной часовне в Лорсоне с мамой, и папой, и сестрой, и братом подле меня.

«К Тебе, моё сердце».

Несмотря на стужу, балконная дверь на верхнем этаже была открыта, и с того балкона гимн струился в ночь. Я не имею понятия, сколь долго я стояла внизу, зачарованная. Играл одинокий пианист, ноты его песни плясали, точно светляки в моей тьме. Потянувшись вверх, я нашла щёки мокрыми от кровавых слёз — ужас, к которому я так и не привыкла. Свет, лившийся из тех дверей, казался вдруг далёким, тьма вокруг меня бездонной. Но та музыка была точно спасательный канат, брошенный тонущей, велящий ей: держись, плыви, борись. С жизнью приходит надежда, обещала она, а с надеждой — жизнь.

Песня смолкла. Чары разбились. Я обнаружила себя в голом саду, безлистые деревья вокруг меня и стынущая кровь на щеках. Я услышала шаги — музыкант, поняла я, вышел подышать ночным воздухом. И, хотя я знала, что мне следует исчезнуть, я не могла не помедлить, чтобы увидеть того, кто соткал такое колдовство несколькими простыми клавишами.

Это был мальчик. Двенадцати или тринадцати лет. На нём был багряный камзол и шёлковая рубаха, шейный платок заколот сверкающим рубином — наряд знатного. Волосы его были долги и распущены, золотисто-русые, кожа светла, черты тонки, но что-то поразило меня странным. Понадобился миг, чтобы это уловить. Но, когда он стоял с лицом, обращённым к небесам, ветер откинул те золотые локоны с глаз белых и незрячих. И я поняла тогда; этот юный маэстро был слеп, как новорождённый щенок.

Я повернулась уйти, сапоги хрустнули в снегу. Он склонил голову, улыбаясь вниз во тьму.

— Bonsoir, капитан Лебо. Как поживаете?

Я ничего не сказала, застыв недвижно.

— …Капитан Лебо?

Я бросилась, вспугнутый олень, вверх и через стену. Я ударилась о ледяные булыжники на бегу, услышала, как мальчик вскрикнул, как зазвонил колокол тревоги, далёкие крики и сапоги солдат. Кляня себя дурой, я неслась прочь, не останавливаясь, пока не затерялась в закоулках и протисках раскинувшегося низа города. И там я остановилась, осев у стены проулка, не запыхавшись, но всё же напуганная, обшаривая тени быстрыми глазами.

Рассвет приближался. Мне нужно было место преклонить голову, прибежище, откуда начать то, что, как я поняла, могло оказаться невозможным поиском. Я была крестьянкой, помни. Я никогда не видела города, как Сан-Ив, столько зданий, столько людей. Я начинала понимать громадность моей задачи — я не имела понятия, где можно найти Вулфрика. И это была не грязная глухомань, а город-крепость солдат. Я должна была ступать осторожно, чтобы не встретить новый конец.

У меня осталось немного жизней.

— Вы поможете мне, мадемуазель?

Я вздрогнула при голосе, поднявшись на ноги. В устье проулка я увидела силуэт на фоне туманного света, тень тянулась ко мне. Я была так погружена в мысли, что не услышала, как он подошёл; верно, он был тих, как кошка. Я уже наполовину готова была бежать, когда поняла, что это не солдат, даже не мужчина, а ещё один маленький мальчик; этому было не больше четырёх-пяти лет.

— Я потеряла маму, — сказал он, рука к дрожащей губе. — Прошу, помогите.

Мягкая от жалости, я туже затянула шарф вокруг лица, чтобы не напугать его. Хотя было всячески странно найти одинокого беспризорника в том проулке, меня переполнило желание помочь, помочь этому потерянному ребёнку найти его маму. Но, когда он шагнул ближе, я увидела, что он вовсе не беспризорник.

На нём была ткань тончайшего кроя — роскошный сюртук, чулки до колен и начищенные туфли, красный шёлк и чёрный бархат. Хоть и едва ли больше, чем дитя, делающее первые шаги, он был одет на манер лорда, словно портной взял одежду джентльмена и ужал её под его крохотное тело. Тёмные волосы его были зачёсаны назад, и, глядя на его кожу, без пор и бледную, на его глаза, остро блестевшие, несмотря на дрожь в голосе, я поняла, что он чудовище.

Чудовище, как я.

— Давай, Алекс, — прошептал он.

Что-то ударило меня, тяжёлое, как наковальня, и твёрдое, как железо. Меня сшибли сверху, чудовищная тяжесть впечатала меня в землю. Я почувствовала сапог меж лопаток, кулак, врезавшийся мне в череп, раз, другой, третий. Кость раскололась, лицо моё расплющилось о булыжники, и я зашипела от боли, когда меня перевернули на спину.

Моя нападавшая стояла надо мной, костяшки глазированы моей кровью. Она была высока и тяжелокоста, лет, может, тридцати пяти. То немногое, что я могла разглядеть из её волос, было клубнично-русым, зрачки её — стеклянисто-зелёными. Но белки её глаз были налиты красным, утоплены в синюшных впадинах — глаза Мёртвой твари. Кожа её была в пятнах, прорезана тёмными венами, точно труп, слишком долго пролежавший в могиле. Но всего страннее, когда она схватила меня за лицо, я поняла, что на ней долгое чёрное облачение, белый апостольник под вуалью.

Это чудовище было одето монахиней.

Хватка её была ужасна, кости мои скрипели. Меня сорвало с булыжников, точно игрушку, и впечатало обратно, снова, СНОВА, так сильно, что камень раскололся, а затылок мой с ним, капюшон промок от крови и мозгов. Я лишь смутно сознавала, как женщина уронила меня, окровавленную и сломанную, на камень, сорвав мой шарф.

— Уродина, — забулькала она, словно горло её было полно мокроты. — Пить?

— Нет, Алекс, — заговорил мальчик с чётким элидэнским выговором. — Ты знаешь заповеди.

— Хочу пить! — оскалилась она. — Пить!

— Нет! Хочешь разгневать Мастера?

Ярость женщины утихла при повышенном голосе мальчика, и она сжалась, словно сама была ребёнком, которого бранят.

— Нетнет, нетнетнетнет.

— Тогда веди себя смирно. Или я скажу ему, что ты была дурной.

— Ннннет, Персиваль. — Она похлопала мою кровоточащую голову так сильно, что глазные яблоки мои выпучились в разбитых глазницах. — Хорошая Алекс. Хорошая я, видишь.

Я втянула булькающий вдох, силясь заговорить изувеченным ртом.

— П-прошу…

Малыш моргнул, оглядывая меня тёмными глазами.

— Всё ещё двигается, а? Весьма впечатляет, мадемуазель. Ты, верно, из крепчайшей породы.

— Восс. — Большая женщина понюхала свою окровавленную руку и оскалилась бритвами. — Воссс.

— Я и-ищу…

— Смерти? Чудесно. — Крутя в руках треуголку с пером, Мёртвый мальчик водрузил её на голову. — Алекс, будь душенькой, ладно?

— Нет, — забулькала я, силясь подняться. — Н…

Рука женщины сомкнулась на моём лбу. Я скребла её хватку, ужас в животе, что после всего, что я выстрадала, это и впрямь может стать концом моего пути. Но сила её была неумолима, когда она сдёрнула меня с камня и впечатала мой череп обратно в него.

— Раз.

— Два.

— Три.

И, точно занавес в конце концерта, тьма пала.

Я даже не была в сознании, когда они несли меня сквозь закоулки и по укрытым снегом булыжникам. Будь я в сознании, я бы поняла, отчего та заплесневелая громадина по имени Алекс была одета монахиней. Ибо именно в Приорию меня несли; те величавые готические шпили, вздымавшиеся на краю города. Я смутно сознавала, как меня несут сквозь тёмные тоннели внизу, переброшенную через плечо Алекс, пока маленький Персиваль вёл путь. И наконец мы вышли в лабиринт комнат и коридоров глубоко под фундаментом Приории.

Меня швырнули на дубовый стол, доски содрогнулись. Оглядываясь окровавленными глазами, я увидела громадную библиотеку, тускло освещённую люстрой наверху. Полки тянулись от пола до потолка, набитые до отказа, — словно всякое слово, что когда-либо было начертано под небесами, должно было быть здесь собрано. Ковры были кроваво-красны, доски — полированный дуб, воздух тяжёл от пыли.

— Стереги её хорошо, Алекс. Я приведу Мастера.

— Да, Персиваль.

Малыш снова поднял палец в предостережении.

— Будь умницей.

Большая женщина опустила глаза.

— Да, Персиваль.

Он крутнулся на начищенных каблуках, выпорхнул за дверь. Я чувствовала, как слова его эхом отдаются на моей коже — позже я узнаю, что маленький Персиваль был крови Илон и пользовался своими дарами, чтобы держать в узде свою гнилоумную товарку. Но, хоть она и казалась усмирённой, я видела, как та громадина то и дело косится на мою шею. Я не ведала, где я и что замышляют эти двое, но я узнавала голод, когда видела его. И когда Алекс подняла одну огромную лапищу, окунула её в моё изувеченное горло и сунула красные пальцы в рот, я сломалась от ужаса этого.

Я лягнула одной ногой, попав ей в живот. Она согнулась, когда я скатилась со стола, метнувшись к дверному проёму, но она была на мне в мгновение, рухнув сверху с нечестивой силой и впечатав меня лицом в пол.

— Уродина! Дрянь-девка!

Снова и снова она вколачивала меня в землю, окрашивая ковёр в более глубокий красный. Я осталась сломленной, череп расколот, неспособная двигаться. Но я сознавала Алекс надо мной теперь, колено к затылку, снова поднимающую руку и слизывающую мою кровь с пальцев. И, оглядываясь, хитрая, несмотря на тусклый, мёртвый блеск в глазах, она улыбнулась.

— Пить хочу…

Я задохнулась, силясь закричать изувеченным горлом, силясь драться сломанными руками, когда Алекс вонзила клыки в сочленение меж моим плечом и шеей. Признаю, первое ощущение было блаженством; тем экстазом, о каком шепчут девы и поют менестрели. Но в скользкие от крови, дрожащие мгновения моё блаженство было поглощено мукой.

Она не останавливалась, поняла я. Вены мои занялись огнём, когда нежить вырывали из них, затопляя ту глотку чудовища. Она пила жадно, лапы вдавливали меня в камень, боль поглощала меня целиком. Я собиралась умереть, я это знала — со всей страшной уверенностью овцы, пока волк кружит. Но я была слишком сломлена, чтобы драться, едва способна сипеть; последний, булькающий вызов смерти, выплюнутый со всем жаром слабого летнего ветерка.

— Н-нет…

Алекс сорвало с моей спины, швырнуло через комнату. Вскрикнув, когда она впечаталась в стену, большая женщина рухнула на пол. Она поднялась проворно, клыки оскалены, но рык её умер, когда она увидела, кто её ударил, нависая теперь надо мной со сжатыми кулаками.

— Мастер, — прошептала Алекс, прижав лоб к полу.

Это был он. После всех кровавых миль, два года спустя после того, как я отправилась его искать, шесть жизней истрачено, — вот он был. Отец моего брата. Любовник моей матери. Лорд Вулфрик. Высокий, как горы, и бледный, как снег, волосы спадали на плечи занавесями, тёмными, как чернила. Чёрная кошка, с которой он пришёл в Лорсон, — та самая, что я грозила той ночью своим кинжалом, — сидела подле него, кроваво-красный взор устремлён на меня. Но когда мы впервые встретились, все те годы назад, глаза Вулфрика были серы, как омытые бурей небеса, как у моего брата. Когда он смотрел на меня вниз, я увидела, что взор его теперь чёрен, как сама ночь, мерцая слабейшим намёком на…

«Я знаю тебя», — сказал он.

Я не могла дать ответа, сломленная и бесчувственная. Глаза его блуждали по руинам моего лица, безкожим жгутам мышц и забрызганной кровью кости. И, нежно, как первое дыхание весны, я почувствовала, как мысли его коснулись моих, столь спокойные и прохладные, что я едва не забыла, что была лишь в одном вздохе от смерти.

«Селин Кастия?»

«Oui…»

«Милосердный Боже на небесах, дитя… как вышло, что ты здесь?»

Я рассказала ему тогда. Рассказала всё, разум разуму. Годы прошли с тех пор, как я по-настоящему с кем-либо говорила, и, Боже мой, я была так благодарна просто быть снова услышанной, что обнаружила себя плачущей. Он слушал мою повесть, безмолвный, как камень, маленький Персиваль и большая Алекс наблюдали из теней. Я видела боль в его глазах — безграничную, кровоточащую боль, — когда я рассказала ему о смерти мамы. Единственная слеза крови сбежала по его щеке, запах её был столь головокружителен, столь силён, что я едва не забыла своё место. Но я рассказала ему о моих испытаниях, о моих смертях, обо всём, что я выстрадала лишь бы добраться до него. И тогда я стиснула его руку, глаза впились в его, спрашивая вопрос, что терзал меня каждую ночь с тех пор, как я восстала. Я была дитя провинциального суеверия в конце концов. Святая земля была мне заказана, текучая вода жгла меня, но я прожила жизнь верной дочери Всевышнего, и, конечно же, он не оставил меня в смерти.

«Проклята ли я?»

Я сжала, кровь в ресницах, изувеченные губы силились сложить слова.

«Т-так ли?»

Он держал мой взгляд, словно взвешивая меня на неких скрытых весах. Дочь его былой возлюбленной. Сестра его незаконного сына. Сотня времён года земли, казалось, занялась и увяла меж нами, воздух набух зимней стужей, когда он наконец склонил голову.

«Проклята ты. И мы подле тебя. Плоть наша проклята, а души наши обречены аду».

Я закрыла тогда глаза. Последний вздох надежды умирал во мне. Но я почувствовала его руку, нежную, как отцовская, потянувшуюся обнять мою.

«Но есть надежда, Petit Monstre. Даже в этой тьме чёрным светом она горит».

Он сложил мои руки вместе, как у кающейся. И заговорил, мысли эхом отдавались в моей голове, словно череп мой был неким великим и пустым собором, наполненным теперь молитвой.

Я встретила те чёрные глаза, пыл хлынул в мою холодную, Мёртвую грудь. Я была взращена набожной, и слова Вулфрика наполнили меня тем же огнём, что я однажды чувствовала в нашей часовне в Лорсоне. То была молитва, что он произнёс, поняла я. Но не молитва для смертных людей, произносимая живыми языками на святой земле теми, кому обещаны небеса.

То была молитва для таких, как мы.

«Обет, зовём мы её», — сказал он мне. «Обет Эсана».

— Мастер?

Вулфрик поднял взгляд, малыш по имени Персиваль наблюдал нож-ярко-блестящими глазами.

— Можно мне взять эту? Я никогда не принимал причастия с рождённой от Восса. Я был бы удостоен чести понести её к…

— Неееет, — прорычала Алекс. — Моя очередь.

— Твоя очередь? Ты, безмозглое ведро сгустков, это я нашёл её…

— Моя очередь! — Алекс стукнула себя в грудь. — Ты и так пригожий, Персиваль. Не гнилой, не смрадный. Лучше взять, когда мы пьём, мы хотим быть кр…

— ДОВОЛЬНО.

Голос Вулфрика щёлкнул, точно хлыст, и оба вампира смолкли. Он казался добрым малым, пока слушал мою повесть, мягкие мысли побуждали меня говорить, мягкие слёзы катились по его лицу. Но он стоял теперь, та дьявольски-чёрная кошка вилась меж его лодыжек, и холод развернулся в моём животе, когда я увидела явленный в нём страшный гнев. Когда они съёжились пред ним, я поняла, что не любовью эта странная пара была привязана к его службе.

Они были в ужасе от него.

— Бог даровал нам дар этой ночью, — возгласил он. — Заблудшая овца нашла своего пастыря, и мы не отвергнем божественного провидения. Селин остаётся с нами отныне. Я покажу ей стопы, что дал нам наш Основатель. Путь к её спасению. И, коли окажется она достойной — дочерью своей матери, — она однажды ночью притязает на тот же титул, что несёте вы оба.

Все мысли мои были в смятении — страх и благоговение, благодарность и любопытство, — но именно пыл наконец покорил меня, когда Вулфрик протянул руку.

— Лиат.

Я умолкла, волны бились о корпус, «Искательница Рассвета» качала меня туда-сюда, точно младенца в отцовских руках. Я глянула на иллюминатор, то отражение нашего маленького убежища в трюме. Но в тенях я увидела тогда тень поглубже, движущуюся, как акула, и шёпот его был так близок и ясен, что я готова была поклясться, что чувствую его холодное дыхание у нашего уха.

«Мне следовало убить тебя тогда же и там же».

Грааль затянулась сигариллой, и её бледно-голубые глаза не отрывались от моих, когда она выдохнула безупречное кольцо серости. Я приметила, что она всегда курила своей израненной рукой — вместо того чтобы стыдиться увечья, она привлекала к нему внимание. Мои собственные руки поправили шарф, обернув его туже вокруг лица. Долгий ломоть тишины наполнил пространство меж нами, нарушаемый лишь зыбью и слабым окликом дозорных, что всё спокойно.

— Merci, Селин.

— …За что?

— За то, что делишься со мной. Учишь меня. Думаю, я могла бы спятить, запертая на этой лодке, без тебя. Так что merci. За… всё.

— Пожалуйста. Mon amie.

— Один вопрос, правда.

— Спрашивай.

— Ты сказала, что раны, что оставила тебе Лаура, были так плохи, что ты едва могла говорить. Но теперь ты говоришь прекрасно. Я видела твоё лицо открытым, когда мы дрались с Киарой на Мере. Не картина маслом, спору нет, но и близко не так ужасно, как, по твоим словам, было прежде.

— Нет.

— Тут есть история, которую ты мне не рассказываешь.

Шепчущий хор поднялся непрошено в моей голове; все те голоса, все те жизни, симфония кровопролития и зверства. Но под ним, точно слабые ангелы в небесах, я услышала сладостные ноты сонаты. Плывущие на студёных зимних ветрах, бледные пальцы, нажимающие на клавиши из слоновой кости, на мраморные щёки, и боль во мне была столь реальна, столь глубока, что на миг я пожалела, что прожгла не восемь моих жизней, а девять.

— История. Но та, что заслуживается, chérie. Твоя кровь может резать бечёвку, oui. Но мы сомневаемся, что враги твои будут столь же любезны, чтобы стоять смирно, дожидаясь, пока ты рассечёшь их пополам.

— Надежда не умирает.

— Победы не добиваются надеждой, Диор.

Кивнув, она затушила сигариллу о столб.

— Ты права. К чёрту надежду.

Хрустнув костяшками, она обратила глаза обратно к своей кровавой чашке.

— Давай работать.