— Из болезненного любопытства: сколько тебе понадобилось, чтобы овладеть этим? — пропыхтела Диор.
— Я не назвала бы себя владеющей, Диор.
Она нахмурилась, отдирая влажные от пота волосы с губ.
— Знаешь, когда я бегала с теми карманниками в Лашааме, один из старших жуликов сказал мне всегда держаться на улице с эдакой развязностью. Жизнь склонна выбивать из тебя начинку, говорил он. Так что лучше держаться так, будто родился с большей долей, чем тебе причиталось.
— И к чему ты клонишь?
— Я никогда не была поклонницей скромности, Кастия. Особенно ложной.
Мы были внизу, в затхлом трюме, как всегда, полночные колокола давно отзвонили, песнь океана билась со всех сторон. Диор переводила дух, щёки разрумянились от напряжения, пульс колотился. Мы сидели напротив, окровавленный деревянный учебный меч в руке.
Мы неделями пытались сковать её зачаточные навыки в нечто практическое — соединить мечевые формы, что она выучила у Рейн и моего брата, с сангвимантией, какой мы её обучили. Но при всей её хвалёной развязности Грааль казалась неспособной сосредоточиться на крови и фехтовании разом. Несмотря на её упорство, разум её казался… неспокойным. Рёбра её были в синяках от нашего деревянного клинка, костяшки сини и сбиты, и она наконец рухнула раздражённой лужицей ярости.
— Если хочешь увидеть мастера-сангвиманта в деле, — сказали мы ей, — дождись, когда увидишь Матерь Марин, спущенную с цепи.
— Что-то долгонько ждать корабля, который не придёт, — нахмурилась Диор. — Без обид твоей Приорессе, но она провела всё это плавание запертой в своей каюте. Она не нашла ни следа Габа, хоть и обещала не отдыхать, пока не найдёт. А всё, что она делает, — это, мать её, отдыхает.
— Столетие — долгий срок для сна, Диор. Марин ищет Габриэля так, как только способна. Но империя обширна. Та крупица себя, что она отправила на крыло, не продержится вечно. И, хоть мы и ценим дары твоих солдат каждую ночь, мы обе… — Мы сглотнули тогда, рука к животу. — …очень голодны.
Она пожевала губу, словно раздумывая, говорить ли.
— Тебя это тревожит? Что Марин даже не знает, как начался мертводнь? Я к тому, что всё, что мы делаем, должно разорвать пелену, oui? А мы даже не знаем, как она началась.
— Но мы знаем, чем она кончится, chérie. Тобой.
— Что ж, надеюсь, Марин скоро стряхнёт свою ночную сорочку. Капитан а Коннелл говорит, мы всего в нескольких неделях от Августина. И чёрт знает что нас там ждёт.
— Матерь Марин будет готова. Имей веру, mon amie.
Диор оглядела нас, пристроив одну из последних сигарилл на губах.
— Ты, кстати, выглядишь нелепо. Как мне сосредоточиться, когда ты так одета?
Мы похлопали по матросской робе, в которую были облачены с головы до пят.
— Знаю, одна мудрая женщина сказала однажды, что ради моды всегда найдётся, чем поступиться. Но твоя кровь поджигает всякую Мёртвую плоть, которой касается, Диор. Промасленная роба показалась благоразумнее, чем высокая мода.
Она фыркнула, поднявшись на ноги и расхаживая, точно зверь в клетке.
— Серьёзно. Сколько понадобилось, чтобы стать хорошей?
— Для нас это иначе.
Я уколола наш палец ногтем большого пальца, подняв его. Вены наши были иссохшими, кровь, что нам отмеряли каждый вечер, едва хватало, чтобы сдержать жажду, — Бог весть, каково было Марин. Но всё же мы повелели крохотной капле из ранки подняться в воздух. Она зависла, вращаясь, блестя, точно красный алмаз, меж Диор и нами.
— Душа Вулфрика обитает в этой оболочке. И его знание и сила отчасти ныне наши. Мы не столько учились, сколько… вспоминали.
Она перестала расхаживать, любопытство зажгло её глаза.
— Так ты знаешь всё, что знали они? Все вампиры, которых ты выпила? Все души, что несёшь?
— В некотором смысле. Но это… сложно, Диор. Их теперь много, и порой трудно сказать, где кончаются они и начинаюсь я. Я знаю слова песен, что никогда не слышала. Помню места, где никогда не бывала. Тома их знания стоят на моих полках, если угодно. Но обложки без названий. И я часто нахожу их запертыми.
— А как насчёт Алины Восс?
Мы моргнули, взор заострился.
— Что насчёт неё?
— Ну, у тебя в библиотеке одна из семи Принцев Вечности. Не можешь раскрыть её, посмотреть, каков план её отца? Чего именно Фабьен хочет от меня?
Я заглянула тогда внутрь нас; в тот тёмный, кровавый угол, где обитала Душегубица. Кипящая. Бурлящая. Боже, такая исчадно-адская ярость…
— Думаю, нет. Даже в смерти Алина очень сильна, Диор. Есть места в моём разуме, куда даже я страшусь теперь ступать.
Грааль покачала головой, выдыхая серость, когда всматривалась в мои глаза.
— Та ещё штука. Через что вы, Эсана, себя проводите.
— Путь верующего редко лёгок. В костях моих я знаю, что учения Иллии истинны. Судный день, обещанный в Заветах, придёт. Верные будут собраны его рукой. В тот день все души под небом будут взвешены, и ад — именно та участь, от которой мы надеемся их спасти. Но вера не порука счастью. И эта дорога создана, чтобы испытывать нас. Так что вопрос в конце прост.
Мы прижали тогда руку к сердцу, безмолвному и пустому.
— Чем ты готова пожертвовать ради того, во что веришь?
Она пожевала губу, медленно кивая. Эта девочка многим пожертвовала, в конце концов.
— Хотя, верно, нелегко было это проглотить. Когда Вулфрик взвалил всё это на тебя.
— Мне поначалу не нужно было ничего глотать. — Я фыркнула. — Кроме крыс, что я гоняла по утробе Приории. Маленький Персиваль высмеивал меня за мои аппетиты. Алекс звала меня Глупой-девкой. Даже кошка Вулфрика — тот маленький чёрный дьявол по имени Грейс — смотрела на меня, будто я была ниже её. Она так и не простила мне ту ночь, когда я грозила ей ножом, знаешь ли. Если я оставляла свои сапоги без присмотра больше чем на час, дрянь оставляла подарок свежего помёта в каждом. Но я поклялась, что не стану чудовищем, и этого держалась.
Какое-то время по крайней мере.
Но даже пожелай я охотиться на смертную добычу, я не смогла бы. Первые времена года под крылом Вулфрика он не позволял мне покидать Приорию. Он мало учил меня поначалу Вере, кроме того, что она есть. Он говорил о Боге. О богословии и Заветах. Он совершал странную, кровью пропитанную версию мессы, на какой меня растили, каждый prièdi40. Иногда я слышала его в библиотеке — он встречался с остроглазыми людьми в истёртых странствиями кожах, говорил о святых знамениях, велел им искать священные знаки. Теперь я знаю, они искали тебя, Диор. Знамений, что род Спасителя уцелел. Но когда я спрашивала тогда, Вулфрик не говорил мне ничего. Нет, в те ранние годы мой мастер просвещал меня лишь в том, что я есть. Проклятая небом и обречённая Богом. Мороаи. Маэбх'лайр. Тётелебб. Вампир.
«Но даже чудовищное служит божественной цели», — сказал он мне однажды ночью. «Ибо всё на земле внизу и небе вверху — дело его руки».
«И всё дело его руки в согласии с его замыслом», — ответила я.
«Véris, Petit Monstre», — сказал он, похлопав меня по плечу. «Véris».
Мы прогуливались вместе, по великолепному бульвару в благородном квартале. Это была моя награда за четыре года верной службы — мне наконец дозволили пройтись по Сан-Иву рядом с моим мастером. Признаюсь, я дрожала от волнения, снова оказавшись на тех дивных улицах. Город Копий был красотой, какую я наблюдала лишь издали; слышала, но не видела, обоняла, но не касалась. Вечный Король к тому времени пересёк залив Слёз, Нордлунд и Оссвей пожирала война, легенда моего брата выросла в полный рост. Но, если не считать неуклонного притока беженцев, Сан-Ив был ещё нетронут, и я сочла за дар наконец пройтись по нему. Благословение, за которое я была истинно благодарна. Мне и в голову не приходило, что единственная причина, по которой мне так долго отказывали в его великолепии, была в том, что он отказывал мне в нём.
Вулфрик был наряжён, как знатный сеньор: добротный плащ, трость и треуголка, вежливо склонялся пред мадемуазелями, что проходили мимо. Я была одета, как почтительная дочь, вышедшая с папой на поздний променад по Quartier des Théâtres41. Как всякий ответственный родитель, Вулфрик укутал своё «дитя» в плотный плащ и шарф, чтобы уберечь её от стужи. Но даже со скрытыми ранами всё же было задачей сойти за человека. Я годами трудилась, обучая мой изувеченный язык и челюсть снова складывать слова. Говоря медленно и осторожно, когда мы проходили мимо величавого фонтана Сан-Антуана и вниз по прекрасной Rue des Saints42.
— В чём же тогда наша цель, Мастер?
— Мы ждём, — ответил Вулфрик. — Мы наблюдаем.
— Чего?
— Это знание заслуживается, дитя. Через верную службу Богу.
— Но как мы служим, коли мы прокляты им? Как нечестивые творят его волю?
— Карая тех, кто нечестивее ещё.
Мы остановились. Стоя теперь у величавого поместья. Дом был великолепен, его высокая ограда сплетена из железных пик. Ворота были заперты, но Вулфрик протянул нежную руку, и металл подался. Толкнув ворота в сторону, он ступил за них. Я огляделась; тихие полночные улицы, одинокие зимние ветры. И с немалым трепетом я присоединилась к нему.
— Кто здесь живёт? — спросила я.
— Священник по имени Бофуа. Недавно назначенный в Сан-Ив Понтификом Бенетом. Мы наблюдали за ним эти последние месяцы. Он оказался человеком… скудной веры.
Я глянула на дом поместья, слабый свет горел в окнах.
— Зачем мы здесь, Мастер?
— Служить воле Божьей.
Я посмотрела на него, неуверенная, огонь поднимался теперь в его полночных глазах.
— Помнишь ли ты Обет? Зло творю, дабы злом не стать?
— Не более чудовища, каким он меня создал.
Я моргнула, снова взглянув на то величавое поместье. Я видела теперь фигуру, движущуюся за шторами. Кожа моя покрылась мурашками. Это был дом святого человека. Слуги Божьего, помазанного его Понтификом, его руки на этой земле.
— Ты хочешь, чтобы я…
— Воля Всевышнего — чтобы волк отбраковал захворавшего телёнка. И грех — позволять греху остаться без ответа. Ты достаточно долго таилась во тьме, пируя крысами. Ты Божье собственное чудовище этой ночью, Селин. Прими то, чем он тебя создал.
Ужас наполнил меня при тех словах. Мучительные крики моей первой жертвы всё ещё звенели в голове, если прислушаться достаточно сильно, и мой обет никогда не пить крови смертных держался больше шести лет. Но нужно подчеркнуть, в каком благоговении пред Вулфриком я была в те ночи. Он был прекрасен. Магичен. Он держал мудрость столетий. Силу богов. И мне было лестно, что он принял меня в свой дом. У меня не было семьи, к кому обратиться, кроме брата, которого я ненавидела. Но Вулфрик тоже отвернулся от Габриэля. Вместо этого он выбрал меня. И в конце концов, не было других на земле, кого я знала бы подобными нам.
Без Вулфрика… у меня не было ничего.
— Но… это его дом. Как я попаду внутрь?
— Постучи.
И я постучала. Стоя на пороге, костяшки мягко о дерево. Я услышала приближающиеся шаги, оглянулась туда, где стоял мой мастер. Но Вулфрик исчез, растворился в тумане, когда дверь распахнулась.
— Боже правый, дитя, что ты здесь делаешь?
Я подняла взгляд в глаза моложавого мужчины, лет тридцати пяти. Лицо его было доброе, забота светилась в младенчески-голубых глазах. Он был хорош собой — обладал тем же грубоватым обаянием, что мадемуазели, мимо которых мы проходили на улицах, находили столь привлекательным в моём мастере. По правде, он не выглядел злом ни в каком виде.
— Ты здорова? Что случилось, chérie?
Я склонила голову, лицо скрыто за шарфом, голос мой — раненый шёпот.
— Я заблудилась.
— О, бедняжка. Войди, не то простудишься насмерть.
Я сделала, как он велел, приглашённая через порог в его дом, просто так. Он оглядел двор, улицу за ним, нахмурившись на ворота, что считал запертыми. Но, не увидев ни души, ни знака, он быстро затворил дверь, заперев её после. Улыбаясь, он повёл меня по длинному коридору в читальную комнату и там велел мне сесть, садись, прошу. Говоря через плечо, пока разводил огонь в очаге.
— Откуда ты, chérie?
Я ответила тихо, осторожно складывая слово изувеченным ртом:
— Из Лорсона.
Он моргнул. — Я слышал, Лорсон сгорел. Годы назад. Где твои родители?
Я промолчала, качая головой в ответ, пальцы подёргивались на коленях.
— Сирота. О, бедный безродный агнец, тебе негде остановиться? Нет здесь друзей?
Я снова покачала головой. И я подумала, что это игра света, но казалось, блеск пробежал тогда по его глазам. Блеск, что в последующие годы я узнаю слишком хорошо.
— Наша Церковь содержит приют для подкидышей, — сказал он мне. — Одно из первых начинаний, что я возглавил, переехав сюда. Эти ужасные бедствия за рубежом… столько невинных жертв. Я могу поговорить с Сёстрами Веры, коли пожелаешь? Хотела бы ты этого? Места, где жить?
Он улыбнулся, когда я кивнула, голубые глаза заострились, как разбитое стекло.
— Хорошо, хорошо. Может, и ты окажешь мне любезность в свой черёд однажды.
Я лишь глядела, пальцы замерли.
— Не снимешь ли ты свой шарф?
Улыбка его померкла, когда я покачала головой. Но вскоре возобновилась, Бофуа поднялся теперь на ноги. — Ты замёрзла, конечно. Я приготовлю нам горячего питья. Что скажешь насчёт чая, а? Осталось немного, но у меня есть особый запас для хорошеньких заблудших агнцев.
Он выскользнул из комнаты с новой улыбкой, но я услышала, как щёлкнул замок, когда он уходил. Я глянула на окно, снег падал в ночи снаружи, и под защитой замёрзшего вяза я увидела Вулфрика, темнее теней, в которых он стоял. Глаза его были безжалостны, и в разуме я слышала его мысли, звонившие, точно похоронные колокола.
«Божье собственное чудовище».
Бофуа вернулся, чайник на деревянном подносе. Но, вместо того чтобы сесть у огня, он сел рядом со мной на кушетку, протянув мне дымящуюся чашку. Давно забытый запах омыл меня — воспоминания о маме, сидящей за кухонным столом, как мы с Габриэлем и Амели играли в бабки. Но под той приторной волной ностальгии чувства мои уловили другое благоухание, столь же ядовитое. То самое, что старухи в Лорсоне варили роженицам после особенно трудных родов.
Белый мак.
Я глянула тогда на окно, та тень заговорила в моей голове.
«Как я и сказал. Человек скудной веры».
— Ты не можешь пить в этом шарфе.
Я посмотрела на Бофуа, когда он заговорил, улыбка его чуточку слишком широка.
— Идём, избавимся от него, chérie.
Священник потянулся к ткани вокруг моего лица. Но я отстранилась, качая головой.
— Не стыдись. У тебя такие хорошенькие, необычные глаза. Уверен, и остальное в тебе столь же мило. И было бы грубо отказаться от напитка, столь дивного, как этот. Настоящий чай редок в эти ночи.
— Мне холодно, — прошептала я.
Я увидела вспышку досады, быстро скрытую за новой улыбкой. И, отставив свою чашку, Бофуа занялся огнём. Со скоростью Мёртвых я подняла крышку чайника и вылила свой напиток обратно внутрь. Глаза скользнули к той тени за окном.
«Он предпочитает их моложе тебя», — шептали мысли Вулфрика. «Выдёргивает их из приюта для подкидышей, что он создал, увлекая прочь обещаниями светлого будущего. Хоронит их потом на старом кладбище за домом. Один гниёт в его погребе прямо сейчас».
Я вдохнула тогда, уловив слабый смрад смерти, когда Вулфрик надавил.
«Хватит крыс, Селин. Пора тебе начать убивать настоящих паразитов».
— О, ты допила?
Я обернулась и обнаружила père Бофуа снова сидящим рядом со мной.
— Бедное дитя, ты, верно, изнывала от жажды. Ты всё ещё…? — Он потянулся, положив руку нежно на мою. — Боже правый, ты холодна, как могила.
Священник снова улыбался, волчьи зубы и охотничий глаз, ища знаков, что его яд пошёл в дело. Я гадала, скольких он убил. Помнит ли он их имена. Голод бурлил во мне — жажда, никогда по-настоящему не утолённая крысами или кроликами, — и я поймала себя на том, что гадаю, каково зло на вкус. Но всё же я твёрдо решила не принимать его. Отказываясь стать подобной чудовищу, что меня уничтожило.
А потом он положил руку мне на бедро.
Скользя выше.
Между.
Хотя я не видела отражения в зрачках священника, я знала, что он узрел, когда я сдёрнула свой шарф. И вот я была на нём, верхом, зубы вонзились глубоко в его шею. Я была чужда этим ощущениям — прижатие его тела к моему, его кожа под моим ртом, бездонный прилив, когда мои клыки пронзили плоть. Но я пила тогда, ныряя внутрь и глотая его целиком, несясь, тонув, кипя.
Рука его стиснула мою, и он ахнул, содрогаясь. Я поняла, что он наслаждается этим — эйфория Поцелуя овладевала им. Но я не желала, чтобы последние мгновения этого ублюдка были блаженны, и потому я укусила сильнее, кости его скрипели в моей хватке, плоть рвалась в моих зубах. Бофуа тогда взревел, восторг изодран в клочья, пока я терзала его горло, делая больно, больно, точно как он делал больно им.
И в муке, в сладком и святом страхе тот червь умер с криком.
Я подняла рот от его руин, восторг, какого я не знала прежде, хлынул сквозь меня, горячий, густой, пульсирующий. Кровь капала с моих зубов, когда я прошептала:
— Зло творю. Дабы злом не стать.
Поднявшись на ноги, я обернулась к окну. Я видела Вулфрика там в раме, наблюдавшего полночными глазами, улыбавшегося бескровными губами.
«Не более чудовища, каким он тебя создал».
Мы похоронили Бофуа с другими его жертвами, на кладбище за его поместьем. Оно было старым и заросшим — едва ли больше, чем маленький склеп и несколько надгробий. Не осталось в живых никого, кто помнил бы погребённых там, и снега вскоре скрыли все улики нашего преступления. Вулфрик произнёс молитву, когда мы закончили, — не за грешника, но за тех невинных подле него, — и за восторгом моего убийства я поймала себя на том, что смотрю на моего мастера с новым восхищением. Он был созданием столетий, Вулфрик. Чудовищем из легенд. И всё же он находил в себе силы скорбеть о горстке убитых девочек.
Вместе мы направились домой, вверх по великой, укрытой снегом Rue de la Montagne43, Вулфрик близко подле меня. Он был существом многих настроений, мой мастер. В один миг холоден и жесток, в следующий — тёпл, как глинтвейн. Я не ведала тогда отчего; как сотни душ внутри него рвали его разум туда и сюда. Но, хоть он и не произнёс ни слова, чтобы прервать тёмный трепет в моей груди той ночью, я чувствовала, что он доволен мною.
Это было испытание, поняла я. И я не пала.
Я взлетела.
И тогда я услышала это.
Музыку — если это слово могло вместить её. Сладкую и благословенную музыку, поднимавшую меня вверх, как и годы назад. Она плыла над укрытыми снегом булыжниками, висела в ночи, точно сладчайший дым, и Вулфрик тоже, казалось, был пойман её чарами. Мы оба направили шаги к ней, наконец остановившись у кольца высоких стен. Поместье мало изменилось с тех пор, как четыре года назад; высокие башни и укрытый снегом сад, окутанный озарённым свечами туманом.
— Château Durand44, — объяснил Вулфрик. — Первый дом Сан-Ива. Его патриархи правили этим городом дольше, чем я здесь обитаю.
Я посмотрела сквозь железные прутья и через двор. Небольшой приём, судя по виду: шторы раздвинуты, скромное собрание разодетых мадам и хорошо обутых мсье в большой гостиной. И в сердце его я увидела его, сидевшего за роскошным роялем. Незрячие глаза подняты вверх, пока он ткал свои чары на клавишах.
Когда я видела его в последний раз, он был ещё ребёнком. Но теперь он расцвёл в юношу, статного и крепкого. Челюсть его была остра, скулы острее, длинные русые волосы обрамляли лицо, что могло бы тревожить мои сны, имей я их.
— Лоран. Старший сын. — Вулфрик вздохнул, зачарованный той песней. — Жаль его недуга. Но кто скажет, играл бы он так же дивно, не отними Всевышний его зрение?
— Он… — Я глядела, руки обвиты вокруг холодных железных прутьев. — Прекрасен.
Вулфрик посмотрел на меня, и где мгновение назад его глаза были смягчены чарами Лорана, теперь они были холодны.
— Осторожнее, Petit Monstre. Мы живём среди смертных, но всегда отдельно от них. Хоть ночи теперь иные, мы всё же обитаем втайне, и всё же мы уязвимы там, где спим. Якшаться с живыми — безрассудство. Опасность.
— Так у нас не может быть никаких уз с этим миром вовсе?
— Узы земные мы рвём, слуги его навеки. Высшее призвание у нас, Селин. Ты узнала часть его этой ночью. И ему, Ему мы должны быть верны. — Взор Вулфрика блуждал по тем людям, собранным в свете свечей и песне. — Они не нашего рода.
— Это ли ты говорил моей маме?
Я взглянула на него тогда, челюсть стиснута туго.
— Она была достаточно близка тебе родом, чтобы ты заронил в неё моего брата.
Свинцовое молчание пало меж нами, и в глазах его я увидела теперь не просто холодность, но страшную ярость. Ты можешь счесть глупым, что я говорила так. Но я была юна, помни; едва пятнадцать лет жива и всего несколько лет Мертва. А дерзость вечно есть удел дитяти, что отказывается считать себя таковым.
— Это ли причина, по которой, ты полагаешь, я взял тебя? — спросил он, голос потемнел. — Некое чувство вины за участь твоей мамы? Некое желание загладить былой грех?
— Я не знаю, отчего ты взял меня, Мастер. Но я благодарна за это.
— Благодарна? Этот плевок мне в лицо ты назовёшь благодарностью?
Рука Вулфрика поднялась, и я наполовину ожидала, что она опустится на меня. Я выросла среди насилия, помни; рука моего папы тяжела на коже моего брата. Но вместо этого Вулфрик сорвал мой шарф, бросив его на снег. Я чувствовала, как ночной воздух играет на мышце и сухожилии, лижет скользкий от крови жгут моего языка. Я попыталась отстраниться, но Вулфрик остановил меня; сила в его руке и гнев в его глазах.
— Дай мне сказать тебе, отчего я взял тебя под крыло, Селин Кастия. — Он оглядел меня, скривив губу. — Твоё — лицо, какое лишь Бог мог бы любить. И потому любовь, какую ты понесёшь к нему, будет гореть с яркостью, как ни одна иная. Но ты ещё не лиат. Тебе ещё многому предстоит научиться.
Вулфрик глянул на шато, фигуры внутри.
— Осторожнее, не то выучишь это тяжким путём.
Он зашагал прочь, оставив меня в объятиях той прекрасной музыки, кровавые слёзы вскипали на моих ресницах. Я была ранена его жестокостью, пристыжена, когда подхватила свой шарф. Но более того, глядя сквозь окна шато, я была рассечена правдой его слов. Тот прекрасный юноша, тот прекрасный мир; тепло каминного огня, и улыбающиеся гости, и стройные пальцы, прижатые, точно губы влюблённого, к слоновой кости и эбену… он никогда не мог бы стать моим.
И, обратившись к нему спиной, я последовала за моим мастером домой.
Я умолкла, палуба «Искательницы Рассвета» качалась в объятиях катящихся волн. Диор наблюдала за мной сквозь дымку дыма, глаза прищурены от его едкости.
— Я говорила это однажды и скажу снова. Этот Вулфрик звучит как гребаный козёл, Селин.
«Расскажи ей остальное».
Голос прозвенел в моём разуме, так близко, что я вздрогнула, оглянулась через плечо, почти ожидая найти его там. Но было лишь то стекло иллюминатора, та тень внутри.
«Расскажи ей остальное, Petit Monstre. Или ты солжёшь ей, как лжёшь самой себе?»
— …Селин?
Я встретила глаза Диор, кивая.
— Козёл. Им он и был.
Она улыбнулась, и я усмехнулась, и вместе мы вернулись к делу; меч, и кровь, и синяки. Но, пока мы трудились, я чувствовала, как он движется в том отражении, маячивший некогда на моём горизонте, а теперь столь близкий, что я могла чувствовать холодное дыхание у моего уха, когда он шептал:
«Лгунья».