И так оно и шло. Мы резали к югу вдоль берега Зюдхейма. Извилистые быстрины и бурлящие рифы, дева-мечница на носу «Искательницы Рассвета» всё указывала нам путь. Ветры гнали нас вперёд, словно сам Бог влёк нас к святому клинку. Но, когда те ветры стихали, Развязанные Диор гнули спины над вёслами и держали нас несущимися над волнами. Сила раба медленно убывает, если он не пьёт регулярно из запястий своих господ, но некой мерой святой крови Диор бывшие клеймёные Дивоков как-то сохраняли свою мощь. Хоакин, и Джакко, и четыре Каллума, и прочие пели гимны Богу и гребли, как одержимые, вёсла опасно скрипели от натуги.

И мы неслись дальше сквозь катящиеся валы.

Матерь Марин всё ещё несла усталость Вечерницы и, хотя мы молились вместе каждый рассвет и закат, проводила большую часть времени в уединении. Феба держалась общества Рейн и Диор и не сводила настороженных глаз с меня. Принцесса и Грааль упражнялись каждый день, но, хоть мастерство Рейн было завидным, формы, которым она учила, были всецело оборонительны — было ясно, что ни одна из оссиек не имела ни малейшего намерения подпускать Диор к битве.

И потому, когда она приходила ко мне каждую полночь, Грааль была голодна.

Наш следующий прорыв пришёл через неделю после того, как она сложила свою иглу из крови. Красная, тяжело дыша, она сумела повелеть единственной дрожащей капле подняться из чашки, блестя, точно крохотная жемчужина. Это длилось лишь миг — Диор выругалась, когда тот самоцвет плеснул на пол. Но, пусть и малый, то был её первый истинный шаг по красной дороге сангвимантии.

И потому пришла её награда.

Я рассказала ей повесть о моей первой встрече с вампиром, которому суждено было стать моим мастером. Но ты слышал эту повесть прежде, сеньор, — как моя мать звала на помощь Вулфрика, когда Габриэль занемог, и как Вулфрик отказался помочь своему сыну. Грааль одобрительно кивнула, когда я рассказала ей о моём гамбите — как я грозила ножом кошке Вулфрика, прежде чем он одолел меня. Я рассказала Диор, как назвала его Чудовищем и как презрение той одиннадцатилетней девочки отрезвило его смертоносную ярость. И когда я заговорила о его предостережении — что мне следует быть осторожной, как я трачу те восемь жизней, что мне остались, — Диор подытожила свои чувства одним словом.

— Козёл.

Наш следующий рубеж настал две недели спустя; Диор наконец сумела поднять содержимое чашки в воздух. Шар крови повис на волосок над краем чашки — бесформенный, дрожащий сгусток багрянца. Она и вправду лишилась чувств от усилия, но то была ещё одна победа. И потому я прислонила её к столбу в сердце нашего места для занятий, чтобы она отдышалась, и назвала ей имя врага, что забрал мою третью жизнь.

— Огонь? — переспросила она.

— Oui.

— Не очень-то тебе с ним везёт, а?

— Нет. Но первый мой с ним опыт был даже хуже того, что дала мне Киара в Кэрнхеме.

Диор откинулась к столбу, пристроив сигариллу на губах нетвёрдыми руками. Похлопав по карманам плаща, она выудила своё истёртое в странствиях огниво, вскинув бровь.

— Не возражаешь?

— Нет, — сказали мы, отодвинувшись на несколько футов. — Ты мало похожа на ватагу разъярённых нордцев, Диор. Ни огниво твоё — на пылающий факел.

Она кивнула, высекла пламя и глубоко вдохнула.

— Разъярённых нордцев, а?

Мы тогда вздохнули, оглянувшись сквозь туманы времени. Я уже говорила это, но быть одной из Верных бывает странно, сеньор. Души, что ты несёшь, разумы внутри… они очень глубоко перетекают в твой собственный. Воспоминания, что тебе не принадлежат, могут подниматься непрошено, лица, что ты никогда не видела, кажутся знакомыми, как лицо друга. Но есть дни, что остаются твоими навсегда.

— Я потеряла вторую жизнь от руки Лауры Восс, — начала я. — Она пришла в Лорсон ради мести, после того как мой брат вмешался в планы её отца. Она убила мальчика, что любил меня, у меня на глазах. Вырвала мне горло и выпила меня до смерти. Но это ты уже знаешь.

— Я не знала, что она убила твоего возлюбленного.

— Его звали Филипп.

— Мне жаль, Селин.

Мы кивнули, воздух сделался тяжёл. Глаза наши сосредоточились на кончике сигариллы, вспыхивавшем, когда Грааль вдыхала. Вспоминая смрад нашей горящей плоти.

— Я очнулась после того, как Лаура убила меня. Ни ощущения прошедшего времени, ни памяти о том, что случилось, — лишь то, что было ужасно. Всё это казалось сном. Но, протерев глаза, я поняла, что они слиплись не от сна, а от замёрзшей крови, и, оглядевшись, поняла, что я не в безопасности в постели дома, а наполовину погребена снегом на лесной поляне. И хотя солнце низко опустилось сквозь ветви, лес был странно ярок.

Тогда я увидела тело Филиппа и вспомнила всё. Но за ужасом того, что сделала Лаура, дивясь, как я умерла и всё же жила, я всё же помнила, что она пришла в Лорсон ради ma famille. И, поднявшись, я побежала домой, две мысли стучали в такт моим ногам по мёрзлой земле.

Мама…

Папа́…

Я бежала, мгла была ярка вокруг меня, не только виды, но звуки, ощущения переполняли. Но одно чувство горело ярче прочих; воздух был полон смрада горелого дерева, и обугленного мяса, и чего-то ещё, чего-то темнее, что кололо острее с каждым шагом к Лорсону. Я схватилась за живот, дрожа, моля, когда вырвалась из леса обратно в деревню, что была моим домом.

Это были одни руины, обгорелые и выпотрошенные. Я видела трупы в снегу, младенцев, разбросанных, точно палые листья, и закрыла свои ночезоркие глаза от этого ужаса. И, шатаясь к нашему дому, я нашла их, лежащих во дворе, где она их прикончила.

Мама лежала ничком в снегу, её утрата резала меня глубоко, до кости. Но потом я увидела моего дорогого папу, что держал меня крепко и твердил мне с малых лет, что я камень, я Гора. И если то была правда, то вид его бездыханного оставил меня грудой обломков.

Я жаждала просто прижаться щекой к его груди и закрыть глаза. Но растущая боль во мне не давала мне лечь и умереть среди родных. То, что началось искрой, было теперь лесным пожаром, ревущим в моих жилах. Говорить об этом смертным — всё равно что говорить о крике глухим. Вы думаете, что знаете эту боль. Но по правде вы знаете лишь её имя.

Грааль выдохнула облако серого дыма.

— Голод.

Я кивнула.

— Поднявшись от тела папы, я пошла на поиски кусочка, чтобы прекратить эту ненавистную боль. Я не нашла еды; дома, таверна — всё спалено дотла. Часовня ещё стояла, но, когда я попыталась войти, путь мне преградила некая незримая рука, некое страшное чувство нежеланности. Когда тёмное солнце целовало горизонт, я встала на цыпочки заглянуть внутрь и подумала, что разум, верно, играет со мной шутки. Ибо, хоть я и видела отражение руин позади меня в тех дымчато-чёрных окнах, себя я в них не видела.

И тогда я услышала это; слабое даже для этих странных новых чувств. Далёкое, но, oui…

Голоса.

Я увидела силуэты на окраине, горящие факелы в руках. Люди, поняла я. Полдюжины по меньшей мере. Я услышала обрывок молитвы, увидела отблеск факела на длинном клинке. И гудение в моём сердце стало гимном, когда я поняла, кто они.

Убежище.

Спасение.

Солдаты.

Я замахала, крича, первые слова, что я произнесла с тех пор, как пала. Но звук был бульканьем, бесформенным и изувеченным. Потянувшись вверх, я нашла лишь несколько жгутов мяса и липких сухожилий под челюстью, а сквозь зияющую дыру, что была моим горлом, свисал длинный тяж мышцы — мой язык, поняла я. Скользкий и сальный от стылой крови.

Я услышала исполненный ужаса крик и, подняв взгляд, увидела тех людей, глаза их широко раскрыты на мне, пока они шарили за оружием. То была пёстрая шайка, скудно вооружённая и едва ли в броне. Я приняла их за солдат, пришедших на помощь Лорсону, но теперь увидела, что они не носят ни герба барона, ни императора, и поняла, кто они на самом деле.

— Воры, — пробормотала Диор.

— Oui, — оскалилась я. — То были годы до того, как Вечный Король пересёк залив Слёз. Но с тех пор как пал мертводнь, Нордлунд стал прибежищем для тех, кто кормится со дна, — людей, чьи промыслы зачахли, как солнце, и кто обратился к разбою и делам ещё темнее.

Людей, как эти.

Высокий малый со щетинистой бородой указал на меня: «Чудовище!», а низкий с кривыми зубами заорал: «Семеро Мучеников, убейте его!» И, столь же перепуганная, как они, я повернулась бежать, обратно к лесу и какому ни есть укрытию, что он сулил.

Тогда я услышала ТУК. И, глянув вниз, увидела оперённое древко, торчащее из моего бедра. Вторая стрела угодила точно, вонзившись мне в грудь. Боли как таковой не было, но я всё же ощутила её, пробившую корку онемения, что осела на мне. Подняв взгляд, я увидела зубастого парня с длинным луком, накладывающего ещё одну стрелу.

Я всегда была драчливой, отчаянной девчонкой. Девчонкой, что вымещала чувства руками. И когда его третья стрела вонзилась мне в живот с чем-то близким, но не вполне болью, мои чувства стали ясны, как разбитое стекло.

Ma famille убиты. Мой милый. Моя деревня. И, хотя они чуяли дым, может, даже слышали крики, эти люди пришли не помочь Лорсону в его час нужды. Они пришли обобрать его труп. Если я видела зорче, чуяла острее с тех пор, как пала под зубы того чудовища, то и чувствовала я глубже. И чувствовала я теперь ярость.

Они взревели, когда я ринулась, двигаясь словно в патоке, пока я летела к зубастому лучнику. Я чуяла, как его кишки слабеют, когда он повернулся бежать. И, хотя я тянулась лишь сломать его лук, я кончила тем, что сломала его самого.

Всё было хаосом теперь, люди бежали, другие кричали, храбрейшие шагали вперёд защитить павшего товарища. Но, хотя клинки их кусали глубоко, мне они не очень-то вредили.

Не так, как я вредила им в ответ.

Первого я ударила, когда он пырнул меня, сломав его, точно он был из глины. Я ударила второго в горло, когда он бросился, и, когда он пал, это поразило меня, глубже всякой стрелы в грудь. Тот цвет, тот прекрасный, сверкающий красный брызнул мне на лицо и руки. И жар, что рос в моём животе, вспыхнул, как угли в горне моего папы, разразившись огнём.

Я кинулась, обезумев, забыв время и место, и вжала своё изувеченное лицо в хлещущее горло того разбойника. Человек кричал, пытаясь сбросить меня, но я была глуха ко всему, кроме грома его пульса, когда тот первый дивный вкус коснулся моего языка.

Я тогда умолкла, и бьющиеся о корпус волны были единственным звуком. Диор смотрела на меня с чем-то средним меж ужасом и зачарованностью, дым плыл из её ноздрей.

— Помнишь ли ты первый раз, когда убила кого-то? — спросила я.

— А разве не все помнят?

— Вокруг нашего рода есть мифология, Диор. Жуткое, глупое… вожделение. Менестрели поют о нём в балладах по общим залам, девы шепчутся о нём у огня по ночам. Восторг Поцелуя. Его экстаз. Его блаженство. Но у меня не было создателя, чтобы наставить меня в этом искусстве. Ни малейшего понятия, что я вообще делаю, кроме того, что должна пить, Боже, пить. Не было никакого восторга для того бедного глупца в Лорсоне в тот день, прости его Боже. Я учинила из него месиво всего половиной рта. Он… молил, пока я его убивала. Ревел, как младенец. Я была так же напугана — в таком ужасе, в каком не бывала никогда. Пока те языки пламени не коснулись моей кожи.

— Его товарищи, — задумалась Грааль. — Всё же есть честь меж ворами.

Мы кивнули.

— Наш род был тогда ещё по большей части суеверием. Но хоть один из тех разбойников верил в россказни у очага. Факел коснулся моей кожи, и пламя занялось, будто я была трутом, чудовищный жар кусал глубже всякого клинка. Воя, я отшвырнула себя от тела разбойника, срывая горящий плащ, пока другой ревел: «Назад, чудовище! Назад!»

Всё больше воров смыкалось, факелы в руках. И, с кожей и волосами всё ещё в огне, со стрелами в плоти и кровью во рту, я повернулась и бросилась бежать, так быстро, как только могла.

Их проклятия таяли, пока я неслась меж умирающих деревьев, пламя грызло мне кости. Всё было мукой, всё было огнём, ослепляющим и жгущим. И наконец я не могла больше бежать, бросилась в сугроб и почувствовала, как пламя милосердно гаснет. Раненая, жалкая, сжавшись в комок, я ждала, что они меня найдут. Прикончат, как начали.

Но каким-то чудом они не последовали.

Я была онемелой с того мига, как очнулась в снегу. Но теперь я вспомнила боль; руки, и рёбра, и лицо обожжены до самой кости. Я всё ещё чувствовала вкус крови того бедняги, ужас содеянного оседал во мне, его крики эхом отдавались в черепе. Выползая на ноги, со зрением, зачернённым огнём, я поняла, что добралась обратно до поляны, где Лаура убила меня.

То, что осталось от моего бедного Филиппа, лежало в снегу. Я поцеловала его замёрзшие губы так хорошо, как могла тем ртом, что мне остался, и зарыдала. О его конце. О моём начале. Я выплакала последнее, что было во мне, и слёзы мои были сперва кристально чисты, а под конец перешли в нечто гуще, темнее, липкое на моих изувеченных щеках. И я коснулась глаз и увидела пальцы, смазанные красным, — не слёзы я лила больше, но кровь. И ужас едва не разбил меня на миллион кричащих осколков. Ибо я знала наверняка, что я тогда. Чем я стала.

Мы глянули через трюм на Диор, медленно пожав плечами.

— Чудовищем. Тем же, что и та, что зарезала меня. Я поклялась тогда же и там же, что никогда не выпью крови другого смертного. Я знала, каково быть забитой на плахе. Тот страх и страдание. Я поклялась, что не дам другому страдать так же.

Глаза Грааля были широко раскрыты, сигарилла свисала с её губ, когда она прошептала:

— Великий Спаситель. Я полагала, тебе пришлось тяжело. Но я никогда…

Диор покачала головой.

— Что ты сделала?

— Единственное, что могла. Я не могла искать помощи у той, что убила меня. Ни у моего брата, я это знала; не у подрастающего угодника-среброносца Сан-Мишона. Но я могла искать её у того, кто создал его. И потому я решилась брести по мёрзлым пустошам Нордлунда, пока не доберусь до его двери; той двери, что он упомянул в ту ночь, когда мать призвала его к себе.

Мы пожали плечами, смахнув длинную прядь волос с глаз.

— Город Копий.

— Сан-Ив. — Диор подалась вперёд, глаза в огне. — Ты снова умерла по пути туда?

— О нет, — фыркнули мы. — Не сегодня, моя юная ученица. Ты зарабатываешь мои смерти, овладевая своими штудиями. А твоё мастерство — близко не оно.

Диор фыркнула, прицельно мягко пнув мои сапоги.

— Сука, не так уж я и плоха.

— Не так уж.

Мы подняли бледные руки, вонзив ногти в ладони. Хоть мы и были на пайке, кровь всё же текла из тех борозд, скользкая, и багряная, и блестящая, а та тень всё наблюдала из стекла иллюминатора. Диор смотрела, как наша кровь складывается в мириады форм — клинки, и щиты, и кистени, кружащиеся и вьющиеся, пока наши пальцы ткали воздух. И наконец мы втянули кровь обратно в ладони, и тело наше плеснуло потоком крови на доски.

— Но «не плоха» — это далеко от «хороша».

Диор крутнулась и обнаружила нас стоящими позади неё. Извернувшись обратно глянуть туда, где наш двойник сидел мгновения назад, ныне сбегавший ручейками по доскам и стекавший обратно в наши ладони. Снова встретив наши глаза, она фыркнула.

— Хвастунья.

— Возможно. Но мы ещё и доказываем мысль.

Грааль кивнула.

— Мысль понята.

И, отбросив волосы с глаз, она вновь повернулась к своей чашке.