— Как, кажется, сказал однажды один великий человек…

Грааль осела на зад с усталым вздохом.

— Ебать мой ёбаный рот.

Мы прислонились к корпусу, скрестив руки.

— Полагаю, «ёбаный» здесь излишне.

— На этом этапе я возьму его в любом виде, в каком смогу заполучить.

Это было шесть ночей спустя. Колдовской час пробил, команда «Искательницы Рассвета» спала. Волны мерно колотили по корпусу, запах крови и пота висел в затхлом трюмном воздухе, и я начинала подозревать, что совершила страшную ошибку.

Наш маленький заговор начался достаточно неплохо. Верная своему слову, Диор сумела ускользнуть от телохранителей и встречать нас каждую полночь под баком. Пространство было десять футов в стороне — доступное лишь протиснувшись сквозь щель в корабельных припасах, освещённое одиноким химическим шаром. Ящики скрывали нас от блуждающих глаз, а волны — от любопытных ушей.

Чашка крови стояла на полу, нацеженная из запястья Диор поворотом её сапожного ножа. Порез затянулся быстро, но мысли о том дивном красном сокровище наполняли мой разум беспрестанно, его тяжесть пыталась поставить нас на колени. Хоть я и знала, что кровь Грааля смертельна для меня и всего моего рода, запах был не чем иным, как райским. Я отчаянно желала её, но в то же время совершенно её страшилась. И потому в конце концов я старалась изо всех сил не замечать её, стремясь лишь пробудить способность Диор повелевать ею.

Мы объяснили нашей юной ученице основы сангвимантии, и Диор оказалась скорой на усвоение начал. Но после шести долгих вечеров практическая сторона искусства совершенно от неё ускользала.

Для Диор это было досадно, спору нет. Прежде она заставляла свою кровь дрожать, а здесь и сейчас казалась неспособной даже на этот крохотный подвиг. Несмотря на лучшие старания — зубы стиснуты, лицо красно, вся в поту, — божественная кровь Грааля просто лежала там, где она её пролила, упрямо сворачиваясь в бледной фарфоровой чашке, украшенной хорошенькими синими цветами.

Но если провал был досаден для Диор, для меня он был унизителен. Теперь, когда я взяла на себя обучить её, воспоминания о моём времени в учениках у Вулфрика никогда не были далеко, и с каждой неудачей его издевательский шёпот, казалось, становился громче в моём черепе. Химический шар, при котором мы упражнялись, был сделан из стекла, как и иллюминаторы, пробуравленные в левом и правом бортах, коконом окружавших наше маленькое место для занятий. И в тех отполированных поверхностях, то и дело, я готова была поклясться, что вижу его, приникшего к поверхности.

Смеющегося надо мной.

— Попробуй снова, — настаивали мы. — Глаза закрыты. Мысли пусты. Будь этим. Чувствуй это.

— Я пытаюсь, но ничего не чувствую. — Диор сидела, скрестив ноги, хмурясь на чашку. — Кроме того, что кожа мне на три размера мала и башка раскалывается, мать её.

— Эта кровь — часть тебя, chérie. Такая же, как любая конечность, глаз или язык. Когда ты хочешь сжать кулак, думаешь ли ты о взаимодействии плоти, мышц, кости и сухожилий? Или просто велишь пальцам сомкнуться?

Она подняла свою бедную изувеченную руку.

— Вот сейчас ты немного как сука.

— Я не это имела в виду.

— Случайная сучность — всё равно ересь. Признаюсь, я отмечаю ощутимый недостаток благоговения в тебе в последнее время, Кастия. Явный, осмелюсь сказать, умышленный отказ трепетать пред моей божественностью.

Губы Грааля изогнулись в обнадёживающей улыбке, но я не находила радости в шутливости. Вместо этого мы вздохнули, уставившись в иллюминатор в поисках покоя. Диор грызла обтрёпанный ноготь, поглядывая на кровавую чашку и подбирая ноги под себя.

— Слушай, может, я просто не способна на это.

— Ты повелевала своей кровью, когда дралась с Лилид в гробнице Марин.

— Думаю, ты преувеличиваешь. Я наорала на неё, чтоб двигалась, и всё, что ей удалось, — это меня опозорить. Может, во мне этого просто нет.

«Или, может, это ты ущербна, Petit Monstre».

Мы вскинули взгляд на тот шёпот, живот похолодел. И в иллюминаторе мы увидели его снова — бледного и прекрасного, всего укутанного в чёрное. Он шагнул ближе, пригвоздив нас к полу теми бездонными глазами, бескровные руки прижаты плашмя к тому стеклу.

«Ты сказала мне это однажды, oui? Нет такого — плохой ученик. Есть лишь плохой учитель».

— Замолчи, — прошипела я яростно.

Диор подняла взгляд.

— Я ничего не говорила.

Я сглотнула, понуждая разум к покою, и мы глянули вместо этого на Грааль.

— Попробуй снова. Прошу. Почувствуй кровь как часть себя. Продолжение всего, что ты есть. Не думай. Знай.

Грааль глубоко вздохнула, сосредоточившись на чашке. Мы отвернулись от иллюминатора, понуждая ту страшную тень исчезнуть. Но, разумеется, в противоположной стене был другой, и едва мы обратили спину к одному, фигура явилась в другом.

«Ты всегда была дочерью своей матери», — сказал он мне. «Гордыня была погибелью Ауриэль де Леон, и так же будет с тобой. Думаешь, ты можешь даровать этому дитяти власть над тем, что ты лишь украла? Тебе никогда не быть учителем, каким был я. Ни чудовищем, каким был я.»

— И за это, — прошептала я, — я благодарю Бога еженощно.

«Глупая. Слабачка».

— Если я так слаба, как же я одолела тебя?

«Вероломством», — прорычал он, глаза в огне. «Обман всегда был твоим величайшим даром, Селин Кастия. Твой драгоценный Лоран мог бы засвидетельствовать это.»

Я застыла при тех словах, каждый дюйм меня ощетинился теперь яростью.

— Не смей произносить его имя.

— Селин? — Диор снова подняла взгляд, хмурясь. — Ты… ты в порядке?

Но уши мои были глухи к ней в тот миг, глаза прикованы к той тени за стеклом. Я видела его теперь так ясно; в иллюминаторе, в химическом шаре, в блеске пряжек на сапогах Диор и в полированных золотых пуговицах на двух моих собственных рукавах.

«Скучаешь по нему, а? По драгоценной твоей певчей пташке? Всё ещё ли т…»

— Заткнись, — прошипела я, ногти впились в ладони.

Диор поднялась на ноги, побледнев, когда увидела кровь, сочившуюся из моих рук.

— Селин, что не так?

Я стиснула наши зубы, кулаки сжаты, силясь наполнить разум молитвой. Но те голоса внутри были теперь какофонией, бьющейся об пределы моего черепа, волны колотили в такт о корпус «Искательницы Рассвета». Диор стояла неуверенно, глядя, как я провожу окровавленными руками по нашим волосам, прижимаю красные костяшки к вискам.

И на полу фарфоровая чашка с хорошенькими синими цветами задрожала.

— Я камень, — прошипела я, глядя на тот ужас в стекле. — Я Гора.

«Сама ты виновата. Знаешь ведь это, да?»

— Заткнись. Заткнись, заткнись…

«Ты обрекла нас всех. И всё ради любви столь же обречённой, как…»

— ЗАТКНИСЬ!

У меня нет памяти о том, что было дальше. Я могу рассказать тебе, что случилось, лишь потому, что Диор сказала мне после. Я не помню, как она потянулась ко мне, её нежное прикосновение к моему плечу. Я не помню, как сорвалась, руки выброшены по сторонам, кровавый клинок сгустился в одном кулаке. Я не помню резкого вдоха Диор, страха в её глазах, её рук, поднятых отвести мой удар. Я помню лишь песнь фарфора, хлёсткий треск разрываемого воздуха. И пред поднятыми руками Диор повис острый клинок крови; безупречная игла, блестящая в нескольких дюймах от нашего горла.

Я пришла в себя, сильно моргая, и тот голос благословенно, внезапно стих. В единый удар сердца мы отступили, втянув наш клинок обратно в исполосованные ладони.

— Диор, о Семеро Мучеников, прости нас.

— Охренеть, — выдохнула она.

Глаза её были прикованы не ко мне, а к крови, что висела теперь меж нами. Та игла повисла в воздухе, отточенная и красная; сотворённая всецело и единственно её волей. Но едва она начала думать об этом, кровь её задрожала. И, хотя Грааль стиснула зубы, моля «нетнетнет», её кровавый клинок тогда совершенно обрушился, упав из воздуха и забрызгав все доски меж нами.

«Искательница Рассвета» плыла дальше, беспечно рассекая чёрные океаны, волны неустанно колотили по её коже. Но в том трюме всё казалось жутко недвижным. Диор опустилась на корточки над багряным потоком, что был её клинком, ладонь к доскам.

— Боже, помоги мне, Диор, мне так ж…

— Я сделала это, — прошептала она.

Она подняла на нас взгляд, бледно-голубые глаза не яркие от страха и не мокрые от слёз, но пылающие диким, кровавым торжеством.

— Селин, я, мать твою, сделала это!

Мы моргнули, опешив. Я думала, она теперь будет нас бояться, наше хрупкое доверие сломано. Но вместо этого Диор была поглощена своей победой, проводя пальцами по брызгам и поднимая их перед изумлёнными глазами.

— Я только не знаю как…

— Ты не думала. — Мы пожали плечами. — Ты была напугана. И ты сжала кулак.

Мы опустились на доски рядом с ней, сознавая багрянец, размазанный меж нами. Эта кровь убила-таки Дантона Восса. Сожгла Лилид Дивок в пепел. Но всё же мы больше страшились вреда, что могли причинить ей.

— Диор, нам жаль. Мы… я не хотела тебя напугать.

— Всё нормально. Ты не могла с этим совладать.

Грааль надула губы, глаза затуманены, словно она не была уверена, говорить или нет. Но наконец…

— Ты их слышишь, да? Тех, других, внутри тебя.

— Ты… как ты вообще могла это узнать?

— Я подслушала Марин. Спорящую сама с собой. Она в каюте рядом с моей, держится тихо, но… — Диор пожала плечами. — Корабль маленький. Уши хорошие. Остра, как три меча, я.

Мы поджали наши изувеченные губы, голос смягчился.

— Они были там всегда, — призналась я. — Но никогда так громко. С тех пор как Марин пробудилась, мы… я слышу их всё время. Думаю, наша… близость друг к другу делает это хуже. Думаю, может, потому Верные и жили в одиночестве после падения Шарбурга.

— Почему ты не спросишь Марин об этом?

Мы глянули вверх на ту тень в стекле. Тень, которую мы не желали ей показывать.

— Я делала… сомнительные вещи, Диор. Я боюсь того, что Марин подумает обо мне, если узнает правду. Это эгоистично, я знаю. Но я слаба.

— Быть напуганной не значит быть слабой, Селин. Это значит быть человеком.

Мы стиснули челюсть при этом, и я поймала себя на том, что больше не могу смотреть ей в глаза. Вместо этого мы выпрямились, отвернувшись. Диор выказывала нам доброту, а по правде, мы не привыкли к доброте. Глянув вверх, я снова увидела ту тень в стекле, далёкую, но ждущую.

Наблюдающую.

— Я не уверена, что и думать о тебе, Селин. — Диор вздохнула. — В один миг ты кажешься чудовищем. Фанатичкой, что пыталась убить родного брата. В следующий я начинаю думать, что тебе, может, и впрямь не всё равно. Не только до этого мира, но до людей в нём. До меня.

Мы обернулись тогда, встретив её глаза.

— Так и есть.

— Дело в том, что я даже не знаю, с кем я сейчас говорю. В один миг ты зовёшь себя «я», в следующий — мы, и я не уверена, что понимаю разницу. Ты… это ты? Или ты все жизни, что ты украла? Младшая сестрёнка Габа? Лиат Эсана? Ты людоедка-крововедьма из культа вампиров-еретиков или просто девушка, которую затащило во что-то в тысячу раз больше, чем она когда-либо могла бы стать, гадающая, как, чёрт возьми, она сюда попала? — Диор фыркнула тогда, грусть в её улыбке. — Вот с этим я могу посочувствовать.

Я посмотрела вниз на нашу руку. Бледную, как мрамор. Твёрдую, как гранит.

— Когда я была маленькой, мой папа сказал мне, что удел всех Кастий — нести бремя этой жизни на своих плечах, чтобы другие были от него избавлены. Сталь ржавеет, говорил он. Лёд тает. Но камень стоит. Маленькая Гора — так он меня звал. И такова я. Несокрушима. Неизменна.

— Всё меняется, Селин. Я не стара, но достаточно стара, чтобы это знать.

— Ничто по-настоящему не меняется, Диор. Не по-настоящему.

Но она лишь покачала головой, упрямая, свирепая и такая юная.

— Хоакин Маренн был псарём. Теперь он святой воин. Я была дитятей шлюхи. Теперь я Отпрыск Небес. Аарон и Батист. Феба. Даже Габ… Боже, особенно Габ. Иногда жизнь меняет нас к лучшему. Иногда к худшему. Но всё под небом в процессе становления чем-то иным. Чем-то новым. Это мир мотыльков, Селин.

Она пожала плечами.

— Все мы — мотыльки.

Я тогда оглядела её. Эту девочку из канав Лашааме. Эту Богиню со страниц пророчества. Бледная кожа и пепельные волосы. Изувеченная рука и железная воля. Она никогда даже не видела настоящего рассвета. Лишь семнадцать лет под этим почернелым солнцем. Я дивилась, откуда она вообще знает, что такое мотылёк. И всё же…

— Ты стала весьма глубокомысленна в последнее время, Диор Лашанс. Это мы признаем.

Она фыркнула.

— Восстание из мёртвых производит такой эффект на девушку.

Мы пожевали тогда рваную плоть нашей губы, встретив её глаза.

— А ты… Когда тебя не было, я хочу сказать. Ты…

— Видела ли что-нибудь?

— Oui.

— …Нет.

Мы вздохнули, опустившись на корточки, спиной к корпусу. Мы чувствовали течения, катившиеся под нами, тени, что снова медленно двигались по тому стеклу иллюминатора.

— Лишь вопрос времени, прежде чем я увижу это сама, полагаю. Когда мы впервые встретились, мастер Вулфрик сказал мне, что даже у львиц всего девять жизней. Одну я потеряла в ту самую ночь, спасая брата. И, по моему счёту, почти все остальные я с тех пор истратила.

— Я хотела бы услышать о них.

Я глянула тогда на Диор, нашла её всматривающейся в то, что она могла видеть нашего лица.

— Ты рассказала мне историю Эсана. Красный крестовый поход, падение Шарбурга, всё это дерьмо. Но та история, что ты только что выкашляла про своего папу? Это первое, что ты вообще рассказала мне о себе, ты это знаешь?

— Моя история не имеет значения. Кроме того, что она часть твоей.

— Брехня. Слушай, я знаю, у тебя уже… компания там внутри, — Диор неопределённо махнула на нашу голову, — но, если по правде, ты кажешься мне немного одинокой, Селин. Мы на этой лодке чёрт знает где до чёрт знает когда. Так что, если хочешь поговорить…

— У нас есть дела важнее, чем разговоры, Диор. — Мы глянули на кровь, размазанную по доскам. — Например, научить тебя снова это двигать.

— Может, ты бы сняла этот шарф с лица?

Я моргнула, недоумевая. Диор пожала плечами.

— Я к тому, что напугать из меня дерьмо, похоже, сработало в прошлый раз, так что…

Я фыркнула, шутливо пнув её в голень. Грааль взвизгнула и откатилась прочь по доскам, смеясь всё это время. И снова я поймала себя на том, что смеюсь вместе с ней. Когда она отбросила копну волос с глаз и одарила меня лукавой ухмылкой, я поняла, что голоса внутри меня стихли — словно все они находили эту девочку столь же завораживающей, как и я.

— Снова заставила тебя смеяться. У меня начинает хорошо получаться.

— Если бы ты только оказалась столь же искусна в прочих своих штудиях.

— Вот она, та сучность, о которой я говорила. Ты знаешь, кто я, чёрт возьми, такая, разве нет?

Я смотрела на разлив красного. Яркий. Сверкающий. Поверхность его столь гладка, что была как стекло, отбрасывая тёмное отражение дощатого потолка над нами. Но, в отличие от всякого иного зеркала вокруг меня в последнее время, я не видела там никаких теней.

— Я знаю, кто ты. Дитя канавы. Светоносица. Небесами посланная. Но правда, что ты не знаешь меня. И потому я предлагаю сделку. Такую, что избавит меня от необходимости открывать ужасы под этим шарфом.

— Я лишь шутила, я не име…

Я заглушила её протест хмурым взглядом и взмахом руки.

— Мой мастер был жесток ко мне, когда я терпела неудачу. А терпела я её часто. Но я не учитель, каким был он. И потому, вместо того чтобы карать тебя, когда ты падаешь, я буду награждать тебя, когда ты взлетаешь.

— Я уже говорила тебе, что предпочитаю девушек с пульсом, Кастия.

— Ты ведь хочешь услышать мою историю, разве нет?

— Oui.

— Так я её расскажу. За каждое задание, что ты освоишь, моя юная ученица, я расскажу тебе, как Селин Кастия потеряла одну из своих жизней.

Она тогда улыбнулась, совершенно восхищённая.

— Что ж, считай меня заинтригованной.

Мы пожали руки на нашей сделке, кожа Диор тёплая против моей, глаза её в огне. И если я задержалась на миг дольше нужного, то лишь оттого, что в тот миг я чувствовала то же; поднятая ввысь её светом и жизнью, тем святым даром, тем дитятей Бога, тем сияющим осколком небес, явленным на этой бессолнечной земле.

— Идём, — сказали мы. — Час поздний. Тебе пора в постель.

Но она фыркнула тогда, подхватив чашку с досок.

— Единственное, что ждёт меня в постели, — это напоминание, что в ней больше никого нет. А это вот только что стало куда интереснее.

Усевшись, скрестив ноги, она поставила чашку на доски.

— Давай-ка вернёмся к делу, Маленькая Гора.