В коридор и вверх по узким ступеням мы бежали, проталкиваясь мимо перепуганного боцмана в нашей спешке скрыться. Если бы сердце наше ещё билось, оно вышвырнуло бы себя сквозь грудную клетку от страха. Спотыкаясь, мы добрались до поручня «Искательницы Рассвета», впились ногтями в щербатое дерево и прошипели его имя катящимся волнам.

— Вулфрик.

Мой учитель. Отец Габриэля. Наставник и тиран в равной мере. Боже, я всё ещё помнила ночь, когда впервые встретила его. Наши годы в Сан-Иве, восторг и ужас, что он внушил, наполняя нас доныне и вечно до краёв.

Я чувствовала его теперь, медленно поднимающегося сквозь океан голосов внутри меня. И, чтобы отбить его, я закрыла наши глаза, сцепила руки и прошептала, отчаянная, — первую молитву, что великая Иллия дала своим последователям. Первую молитву, какой Вулфрик когда-либо нас научил.

Я открыла наши глаза. И, хотя хор душ внутри меня всё ещё шептал, облегчение пришло, когда мы поняли, что Вулфрик отступил, погрузившись обратно под нашу поверхность.

Мы провели рукой по волосам, давая океану вздыхать на нашей коже. Я не чувствовала такого прежде. Осколки душ, что я спасла, всегда были частью меня, но голоса их никогда не были столь громки, ни лица столь ясны, и я дивилась, отчего так. Мы знали из спора, что только что подслушали в каюте Марин, что наша Приоресса тоже ощущает этот разлад, и мы могли бы спросить её об этом. Но привлечь внимание к душам внутри меня значило рискнуть тем, что Приоресса обнаружит среди них Вулфрика. Её брата по крови. Одного из всего четырёх Эсана, спасшихся от резни в Шарбурге. И хотя я не имела понятия, какую кару она отмерит за моё преступление, память о её клыках в моём горле…

По правде, Марин меня ужасала, маркиз.

Последняя Лиат покачала головой, опустив глаза.

— И потому я решила управиться с этим, как управлялась со всяким препятствием, что жизнь швыряла мне на пути. Одна. И вот, отвернув разум от тех теней, тех шёпотов, бурливших внутри меня, я снова обратила мысль к моему бдению над Диор. Оглядывая палубы, я не видела ни знака её, ни Рейн. Но, как я сказала, мои глаза были не единственными глазами, какие были у меня на «Искательнице Рассвета». И, обратив мысли внутрь, я сосредоточилась на крохотном мотыльке нашей крови.

Он укрылся внутри куртки Грааля, когда она уходила. Мы чуяли его теперь под палубой; окутанного тьмой и приглушённым звуком. Закрыв наши глаза, мы скользнули внутрь него, понуждая его к движению краденой силой в наших жилах.

Мы затрепетали крыльями. Расправили ножки. Выползая из смятой ткани, мы обнаружили, что плащ не покоится на плечах Диор, а лежит на полу её каюты. И, глянув вверх на её маленькую постель крохотными кроваво-красными глазками, мы узнали, отчего.

Последняя Лиат потёрла подбородок, морщась.

— Рейн и Диор были… заняты друг другом.

— А. — Летописец выпрямился, расправив плечи. — Превосходно.

— …Что превосходно?

— Я как раз подумал, что слишком уж давно у нас в этой истории не было непристойной интерлюдии. — Жан-Франсуа хрустнул костяшками, обмакнул перо в чернильницу. — Признаюсь, я в настроении для некоторого со вкусом изложенного разврата.

— Ты желаешь, чтобы я… описала их интимные минуты?

— Отчего бы нет? — спросил Жан-Франсуа. — Твой брат рассказывает мне о своих.

— Вот как.

— О, oui. При всяком удобном случае. Он, на удивление, в этом даровит. Ничего слишком похабного или сладострастного; никаких гордо пульсирующих мужских корней или росистых дамских садочков и прочего.

— Дамских садочков.

— Так я слыхал, их называют. Рассказчики попроще твоего брата, разумеется.

— Сладчайший Боже на небесах, Габриэль…

Последняя Лиат обратила лицо к небу, закрыв глаза. И хотя нужды в дыхании у неё не было, она всё же вдохнула, словно в поисках покоя. Пять долгих ударов смертного сердца Селин была недвижна, как камень. И, выдохнув, она открыла глаза, и взор её был так холоден, что мог бы заморозить реку меж ними.

— Облей меня маслом, — объявила Селин. — Жги меня огнём. Но я не стану пересказывать постельные похождения Отпрыска Небес ради твоих низменных утех, сеньор.

— Отчего? Ты стыдлива?

— Нет. Я просто не извращенка.

— А. — Летописец ухмыльнулся, крутя перо. — Тогда ханжа.

— Я нахожу примечательным, что родич крови, мёртвый десятилетия, желает послушать о плотских похождениях семнадцатилетней девушки.

— А я нахожу примечательным, что тебя коробит их пересказывать, тогда как ты совершенно спокойно описываешь обезглавливания, расчленения и дикоглазое людоедство. Графическое насилие вполне приемлемо, а любовь меж любящими — отчего-то омерзительна?

— Могу ли я продолжить, сеньор? Полагаю, по меньшей мере твоя Императрица того мнения, что время здесь дорого.

Летописец закатил глаза.

— Это ты привела нас в её спальню, мадемуазель.

— Лишь как прелюдию. Ибо хоть мы и не нарушим её уединения, мы скажем вот что: в той пляске на простынях меж Граалем и принцессой Диор была рукой опытной, а Рейн — трепещущей новичкой. И хотя принцесса а Мэргенн, без сомнения, была рада оказаться нагой и задыхающейся под нежным нажимом губ и рук Грааля, ей недоставало опыта, каким Диор столь явно обладала. И наконец…

— Стой, — прошептала Рейн.

Диор была потеряна в жаре мгновения, не сознавая, сколь близко к пределам Рейн она забрела. Спуск её продолжался; волна тёплых поцелуев вниз по вздымающемуся животу принцессы, она вдыхала её, как пламя вдыхает воздух.

— Боже, ты пахнешь так, что впору тебя…

— Диор. Я сказала стой.

— Чё? — Грааль вынырнула, губы пылали, приоткрылись, когда она моргнула. — Что не так?

— Ничего. — Рейн потянула Диор обратно вверх по своему телу. — Ничего не так.

— Тебе не нравится…

— Мне нравится, и очень. — Рейн погладила щёку Диор, отведя растрёпанную копну волос с её лба. И после долгого, сладкого поцелуя принцесса отстранилась, вглядываясь в глаза Диор. — Боже, мне больше чем нравится. С тобой я чувствую, будто и не жила вовсе, пока не нашла этого. Просто… не сейчас. Ещё нет. Ты понимаешь, oui?

Диор села, глубоко вздохнув и сильно моргая.

— О. Конечно.

Грааль оглядела затемнённую комнату, словно приходя в себя.

— Ну. Дерьмо.

— Прости, — пробормотала Рейн.

— Нет, не надо. — Грааль нашла улыбку, прижала губы к губам Рейн. — Как моя Королева велит, так и будет. И коли ждать она повелевает, то ждать я и стану.

Рейн улыбнулась в ответ, проведя нежными кончиками пальцев по губам Диор.

— Разве я? Твоя Королева?

Диор ухмыльнулась, шлёпнув старшую девушку по голому заду.

— Сегодня, по-видимому, нет.

Рейн нахмурилась, когда Грааль выкатилась из постели и натянула рубаху, вздёрнув бриджи на бёдра.

— …Куда ты?

— Подумала, не броситься ли за борт в отчаянии от твоего отказа.

— Диор…

— Шучу. — Грааль усмехнулась, снова целуя свою принцессу. — Просто… неугомонная, и всё. Если не могу потратить немного пота на тебя, думаю, пойду покурю. Унимает нервы, oui?

— …Ты точно в порядке?

— Я лучше, чем в порядке, принцесса.

Диор прижала мягкие поцелуи к щекам Рейн, носу, губам.

— Я влюблена.

Глаза Рейн широко раскрылись при этом, румянец поднялся на её щеках под стать улыбке на губах. Но прежде чем она успела ответить, Диор набросила куртку и выпорхнула за дверь вихрем синего бархата и пепельных волос. Оставив нагую принцессу позади нас, мы поехали вместе с Граалем, укрытые в тенях под воротником её плаща.

Диор сунула кулаки в карманы, кивнув Хоакину и ещё одному из её Развязанных, что стояли на страже на тактичном расстоянии от её двери. Двое пристроились следом, Элайна шла за ними, виляя хвостом, пока Диор прямо-таки штурмом неслась вверх по винтовой лестнице на бак «Искательницы Рассвета». Ещё пара телохранителей присоединилась к Хоакину и его товарищу, встав вокруг Грааля, когда Диор пристроила сигариллу на губах и чиркнула огнивом.

Она глубоко вдохнула, ресницы затрепетали, удерживая дым в лёгких. И, открыв глаза, глянула на Хоакина, выдохнув слово в облачке тонкой серости.

— Девы.

Парень усмехнулся, смахнув длинные тёмные пряди с лица. Хоакин Маренн был пригожим юношей и знал это; без сомнения, опытным с неопытными.

— Всё ещё нет благословений от Ангела Фортуны, мадемуазель дю Грааль?

— Три недели на этом корыте и едва ли укус. — Диор яростно затянулась дымом. — Будь у меня пара яиц, мсье Маренн, они были бы синими, как этот гребаный океан когда-то.

— Она ведь принцесса. — Хоакин поморщился. — Не легчайшая мишень. Но она будет призом, стоящим ожидания, бьюсь об заклад. Красавица, твоя девушка.

— Я тоже! — вскричала Диор, обведя своё тело взмахом. — Гляди на эту добычу! Молода! Бойка! Не богато по части декольте, признаю, но об этот зад можно отбить золотой роял и получить сдачу в выкуп за императора. — Она принялась расхаживать, затягиваясь сигариллой и поглядывая на Хоакина. — Чёрт подери, я почти достаточно изголодалась, чтобы наброситься на твои кости.

— Живу, чтобы служить, святая дева. Прикажешь скинуть тряпьё прямо тут или промаршировать вниз на камбуз и обмазаться корабельной подливой?

Грааль усмехнулась, присев потрепать Элайну и оглядывая псаря.

— Знаешь, а ты мне нравишься, мсье Маренн. Ты пригож. Ты приятно пахнешь. И дерзости в тебе тоже хватает. У тебя нет тёмной тайны, а? Ты не девица, наряженная в мальчишеское?

— Это малость избито, тебе не кажется?

— Пошёл ты.

— Как будет угодно. — Хоакин испустил умудрённый жизнью вздох. — Тогда пойду вниз, найду столбик кровати, чтоб себя к нему привязать. Джакко поможет, он мастер по узлам.

Псарь подмигнул одному из других Развязанных; высокому моряку, чьи щёки заалели почти так же красно, как его борода, от всех этих сальных речей. Прочие стражи Диор выглядели столь же сконфуженно — каждый был взрослым мужчиной, закалённым в битвах и испытаниях, но Святой Грааль Сан-Мишона была всё-таки дочерью уличной девки, и манеры её, по-видимому, были достаточно грубы, чтобы вогнать в краску даже матросов.

— Джакко хорош, — кивнула она. — Но я слышала, Каллум лучше.

— Который Каллум? — нахмурился Хоакин. — У нас их двое.

— У нас их трое. — Диор сосчитала на пальцах. — Каллум а Сайв. Каллум а Куинн. Каллум а Фас. Четверо, если считать Соплю, он тоже Каллум. Сопля — это просто прозвище. Довольно неудачное, теперь как подумаю.

— Я и не знал.

— Ну, он не клялся святой клятвой умереть за тебя, так что вряд ли тебе нужно…

— Могу я поговорить с тобой?

Уши Элайны прижались, и она громко гавкнула. Диор поднялась на ноги, обнаружив нас стоящими позади неё, бледный сюртук хлестал на ветру, а гончая снова гавкнула. Глаза Грааля сузились, веселье с Хоакином забыто. Мы с ней мало говорили с тех пор, как вышли в море недели назад. По правде, мы и во время её плена в Дун-Мэргенне не очень-то говорили; ограниченные словами, что могли составить на её руке нашим мотыльком. Но мы чувствовали разлад меж нами теперь, выросший шире с тех пор, как мы схлестнулись с Габриэлем в гробнице под Дун-Мэргенном. Если мы не сделаем ничего, чтобы закрыть его…

Диор пожала плечами.

— Говори.

Мы глянули на псаря, на Джакко и других Развязанных, и спустя миг Диор кивнула. Хоакин взял Элайну за ошейник, и он со своими товарищами отступил — может, и вне слышимости, но уж точно не вне видимости. Грааль наблюдала за нами, прищурив глаза от струй серости, клубившихся с её губ.

— Ты кажешься… взбудораженной в последнее время, — начали мы.

— Ничего, чего долгая ледяная ванна не исправит.

— Думаем, это неправда, chérie. Ты держишь храброе лицо, но несёшь груз, какого никто на этом судне не может по-настоящему понять. Мы можем помочь тебе облегчить его.

— Вот как?

— Мы твои слуги, Диор. Все мы.

Грааль пожевала губу, голубые глаза блуждали по нашему телу, от сапог до лба. Взгляд её был загадкой, но, как всегда, я не могла прочесть её мыслей, ни ухватить её частей. И с последней затяжкой сигариллы Диор щёлчком отправила её за борт, выдыхая серость, когда шагнула ближе.

— Всё когда-то впервые, полагаю. Но никаких укусов, oui?

Мы моргнули, глаза скользнули к её губам.

— Я… мы…

— Не против занять нижнюю койку? — Ловкие пальцы выкручивали пуговицы нашего плаща одну за другой. — Верхнюю я ни с кем не делю.

— Диор…

Руки её скользнули теперь внутрь нашего плаща, по бёдрам, чтобы обхватить наш зад. Мы были облиты паникой, думая, что она приняла наше предложение за некую увертюру, и лихорадочно силились измыслить способ отговориться, не нанеся обиды.

Но Диор нахмурилась, сжав сиденье наших бриджей.

— Погоди… а это что?

И, отдёрнув здоровую руку, подняв её перед нашими расширяющимися глазами, мы поняли, что она показывает нам Отцов.

— О, благодарение святому Спасителю…

— Жаль, что ты не отбрасываешь отражения, Кастия. Просто чтоб ты могла увидеть выражение своего гребаного лица сейчас.

Мы фыркнули на это, захлёстнутые облегчением. Диор была явно в восторге видеть нас столь сбитыми с толку, и, подхваченные её улыбкой, мы поймали себя на том, что усмехаемся, прижав руку к нашему изувеченному рту, чтобы задушить смешок. Грааль тогда разразилась хохотом, и я почувствовала, как некая плотина внутри меня прорвалась; тёмный потоп вырвался на волю. Впервые за столько времени, сколько я могла припомнить, те голоса внутри совершенно стихли, пока я стояла с Диор и просто смеялась, и обе мы сгибались пополам, а её телохранители глядели с озадаченными лицами.

Странно, но среди всей крови, и миль, и испытаний я не нашла толком времени поразмыслить об этом. И всё же я поняла в тот миг, что мне по-настоящему нравится эта девушка. Не нам, заметь. Мне. Селин Кастии. Диор Лашанс была разухабиста и была храбра. Ей было мало дела до чужих мнений, но много — до чужих жизней. Она знала имена каждого человека, что ей служил. Знала их истории. И всё же в конце концов она писала свою собственную. Она напоминала мне девочку, какой я когда-то была, — ту девочку, что мечтала вырваться из своей крохотной жизни в Лорсоне, странствовать по местам далёким и неведомым, без заботы о завтрашнем дне. И в тот миг я знала это наверняка.

Диор Лашанс и Селин Кастия стали бы подругами.

— Знаешь, кажется, я впервые слышу твой смех. — Диор смахнула слезу, широко ухмыляясь. — Это полезно для души. Надо бы заставлять тебя смеяться почаще.

— Если кто на этом корабле и смог бы, думаю, это была бы ты.

— А, лесть. Тебе, должно быть, нужно что-то важное.

— Лишь помочь. — Мы прочистили горло, бормоча теперь. — Мы знаем, что ты… раздосадована принцессой. Мы предлагаем иной способ тратить твою энергию. И время.

— Так ты всё-таки хочешь нижнюю койку.

— Думаю, нет, — улыбнулись мы. — Но во время твоего плена мы приметили… странность с твоей кровью. Как, мы уверены, и ты.

Глаза Диор широко раскрылись, всё веселье теперь исчезло.

— Она отпрянула от ножа, когда я прижигала ногу. Будто живая. Будто чуяла, о чём я думаю. И когда я дралась с Лилид, когда я хотела, чтоб она двигалась, я почти…

Мы вонзили ногти в ладонь тогда, понуждая её наружу, — поток глубоко-красного, змеящийся в воздух и складывающийся в длинный, тонкий клинок.

Губы Диор приоткрылись.

— Думаешь, я могла бы… научиться делать так?

— Не ведаем. Но пять кровных линий, их дары — всё это исходит от проклятия того, чьё наследие ты несёшь. Мы уже видели, как ты двигаешь свою кровь. И мы видели, как родич крови сгорал в пепел от её касания. Если бы ты могла владеть ею как оружием…

Она посмотрела вниз на свою здоровую руку, шепча:

— Поимей меня.

— Нет. Поимей его³⁸.

Диор моргнула, поняв наконец.

— Восса.

— Мы не ведаем, отчего он желает тебя. Но мы плывём навстречу его легионам, Диор. Думаю, лучше вооружить тебя так хорошо, как я способна, на случай, если ты когда-нибудь встретишь нашего Вечного Короля на поле.

— Габ всегда говорил, что глупо рисковать своим императором в битве.

— При всём уважении. Но жизнь — не игра в шахматы, chérie.

Глаза её сверкнули тёмным восторгом.

— Что ж, считай меня заинтригованной.

— Нам следует держать это меж нами. Встреть нас в полночь, в трюме под баком. Если думаешь, что сможешь ускользнуть от взора своего легиона верных Каллумов?

— Они хорошие люди. Но я лучше.

— Диор?

Ведьма плоти стояла у рубки с капитаном, окликая теперь, подозрительные глаза прикованы к нам. Грааль отозвалась, отвернувшись от нас и уходя. Наша улыбка была скрыта шарфом, когда мы прошли мимо пары, скользнув вниз по лестнице под палубу. Так закатная плясунья стремилась встать повыше в милости Диор? Что ж, в эту игру могут играть двое, маркиз. И, отбросив козни, я и впрямь полагала, что Граалю лучше быть готовой к неизбежной войне впереди, как бы Дуннсар ни пыталась оградить её от неё. А если я стану ближе в советницах Диор как итог? Тем лучше, чтобы направлять её верно.

Завесу тьмы с небес сорвав.

Так и было, я чувствовала себя весьма довольной собою, когда мы скользнули к носовому трюму, намереваясь расчистить место для упражнений тем вечером.

Это было, когда мы проходили мимо иллюминатора, что он ударил нас.

Тень, движущаяся уголком нашего глаза, врезалась в стекло со слышимым стуком. Мы отпрянули, когти наготове на наших ладонях. И тогда-то мы увидели его, точно как в каюте Марин. Тёмная фигура, давящая на стекло иллюминатора, словно то кривое зеркало было неким дверным проёмом, сквозь который он искал входа обратно в наш мир.

Но это было невозможно.

Он был мёртв.

«Bonsoir, Petit Monstre³⁹».

— Вулфрик, — выдохнули мы.

Он покачал головой, баритональный рык сорвался с его губ. «Ты хочешь сказать — Мастер».

— Нет, — прошипела я, сжав кулаки. — Здесь Мастер — я.

Тогда он рассмеялся. И тот хор, та какофония вскипели внутри меня; голос каждой жертвы, каждой души, что я искупила по его велению, поднялся в унисон и смеялся вместе с ним. Но я закрыла глаза, костяшки к ресницам, шепча снова.

— Ты в порядке?

Я открыла наши глаза, глянув вдоль коридора и обнаружив две фигуры, уставившиеся на меня. Первой была всего лишь гончая — гладкая Элайна, зубы оскалены в тихом, но ненавистном рыке. Но второй была Феба, золотые глаза прищурены, когти скрючены. Она обагрила те когти по локоть в штурме Дун-Мэргенна, приведя свой народ к победе, на какую никто не смел и надеяться. Я видела ту силу в ней доныне, обет, что она дала Диор, всегда близко к её поверхности.

Коли моей кровью, моим даром или дыханием можно сохранить тебя…

— Мы здоровы, ведьма плоти. Не утруждай себя на наш счёт.

— Никакого труда. — Феба нагнулась почесать подбородок Элайны. — Знаешь, твой брат рассказал мне, что ты сотворила, маэбх'лайр. Предала своего учителя. Зарезала его отца и всё такое.

— Уверена, Габриэль рассказал тебе всё, что знает об этом деле. Ровным счётом ничего.

— Я знаю, что твой собственный родич доверяет тебе ровно настолько, насколько может тебя выплюнуть. Я знаю, что через твои обманы Диор была убита Бессердкой. И я знаю, что буду трижды проклята, если позволю тебе снова подвергнуть её опасности.

— Так не сказать ли мне тогда о том, что знаю я, Феба а Дуннсар? — спросили мы. — Я знаю, что, несмотря на твою клятву хранить Диор, ты всё же находила время в погоне за ней, чтобы заигрывать с моим братом. Я знаю, что ты возлегала с другим мужчиной, пока твой собственный обручённый муж томился в рабстве у Дивоков. И я знаю, что твой милый Коннор, верно, не был бы мёртв, если бы ты потратила хоть половину того времени на поиски его, что потратила, пытаясь затащить моего брата в свою постель.

Феба насупилась, губы оттянулись от зубов, когда мы плюнули:

— Но более всего я знаю, что мне начхать, что ты о нас думаешь, ведьма плоти.

Закатная плясунья глядела, долго и тяжело. У неё была сила гор Лунного Трона, когти, обагрённые равно родичами крови и родной кровью, и я не ведала, кто из нас оказался бы сильнее, дойди до ударов. Но наконец Феба харкнула плевком на доски и, свистнув гончей, зашагала вверх по лестнице на свет.

Мы остались одни.

Потребовался миг, чтобы понять. Но мы моргнули, заглянули в тот иллюминатор и почувствовали, как лёд тает в нашем животе. Никакая тень не глядела из того отражения, никакое чудовище не давило на то стекло. Была лишь серость волн, бьющихся о кожу «Искательницы Рассвета» с мерным ритмом моего некогда, но более не бьющегося сердца.

Вулфрик ушёл.