И вот мы плыли на крыльях спасения, со всеми надеждами небес на наших плечах.

Мы быстро шли через Залив Волков, вниз вдоль западного берега Зюдхейма. Зимние течения катились студёные и всё к югу, ветры наполняли наши паруса до краёв. Но все знали, что поворот весны рано или поздно настанет, и каждый человек из команды «Искательницы Рассвета» был устремлён к тому, чтобы благополучно провести нас вокруг Мыса Ножей, прежде чем моря станут вероломны. За ним ждал залив Антуана, а за теми тёмными водами — столица Августин.

Святой клинок.

Конец этой чёрной пелены.

Как она и предупреждала, Матерь Марин всё ещё оправлялась от своего срока в Вечернице и держалась в каюте, отведённой для неё, — устройство, что устраивало смертных на борту «Искательницы Рассвета» как нельзя лучше. Доверие, что внушала Диор, было крепче стали, и тот факт, что Марин была в советницах у Диор, не ускользал ни от кого. Но не ускользала и истина, что Матерь и я обе были вампирами.

— Что вы пили?

Селин помолчала, подняв взгляд на Жан-Франсуа. Летописец продолжал писать, перелистывая то и дело назад несколько страниц, чтобы дополнить свой набросок Матери Марин.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Любопытство? Вы не могли поить зубы друг другом из страха рабства воли. И, если только у тебя не было припрятанной в трюме горстки злосчастных порченых, не было там иных нашего рода, чтобы пожрать.

— Ты часто употребляешь это слово. Людоедка. — Селин склонила голову, хмурясь. — Но хоть сосуд и поглощается в причастии, душа грешника спасается в теле…

— Избавь меня от проповеди. Я спросил, что ты пила, мадемуазель Кастия. Я не просил краткой сводки о растленных обычаях твоего болезненного культика.

Селин подалась теперь вперёд, скрестив ноги под собой, локти на коленях.

— Тебе ведь любопытно, не так ли? Каково оно — причастие?

— Если мне и любопытно что-либо, мадемуазель Кастия, так это как вы, звери, уживались сами с собой.

Селин обвела своё тело взмахом одной руки.

— У нас есть компания.

— Что у тебя есть, так это проблема с грамматикой. Мы. Я. Право, иногда я понятия не имею, говоришь ли ты о себе, о душах внутри тебя или о людях вокруг.

Последняя Лиат поднялась теперь на четвереньки, занавеси чёрных волос свисали у её бледных щёк, и она кралась к берегу реки, точно львица.

— Мы можем показать тебе, каково это, Жан-Франсуа. Мы можем научить тебя, если у тебя есть…

— Сядь. На. Место.

Летописец метнул многозначительный взгляд своим рабам, шоколадные глаза налились гневом, когда взор его вернулся к Селин. Двое мерились волей миг — пятьдесят лет против каких-то дюжины, тени глубиной в столетия бурлили под ними. Но, глянув на те грозные языки пламени, Селин снова осела на зад.

— Мы пили кровь, — объяснила она. — По глотку каждую ночь, собранному среди верных Диор по её просьбе. Как мы и сказали, она спасла каждую жизнь на том корабле — не было ничего, чего бы те люди не сделали для своей спасительницы. Хоакин приносил её каждый вечер, сребросталь в одной руке, чаша в другой. Немного, спору нет. Но довольно.

Последняя Лиат подняла взор к небу и вздохнула.

— Бог знал, куда мы держим путь, — там будет кровь в изобилии.

Мы держали два глаза на Диор во всякий час. Даже когда мы не были с Граалем самолично, мы всё же были с ней; крохотный красный мотылёк нашей крови, что сопровождал её в Мэргенне, порхал теперь сквозь тени в её кильватере. Мы не имели объяснения, как затянулись её раны, кроме того же чуда, что подняло её из мёртвых. И хотя мы находили некоторое облегчение в том, что Сам Бог, может статься, наконец приложил прямую руку к благополучию Грааля, всё же мы следили за ней пристально, как и велела Матерь.

Трудно было сосредоточиться на нашем бдении. Как я сказала, голоса внутри моего разума были неспокойны вблизи нашей Приорессы, а на том корабле не было спасения от присутствия Марин. Хотя все они галдели в моём черепе, один рычал теперь громче прочих — тень, бьющаяся об укрепления моего разума. И всё же я была полна решимости держать его внизу, во тьме, где ему место, сосредоточившись, как могла, на слежке за Диор.

Как ты и ожидал бы, Грааль держалась большей частью общества Рейн а Мэргенн. Они не делили постель — Рейн всё ещё спала среди гамаков под палубой, тогда как Диор пожаловали собственную каюту из уважения к её положению. Но девушки ели вместе, гуляли вместе, упражнялись вместе — принцесса передавала знания своих долгих лет ученицей знаменитых Chante-Lames³⁷. Поющих Клинков Монфора.

Они упражнялись однажды, на второй неделе пути, и носовая палуба была расчищена для их занятия. Мы сидели на бушприте, глаза к океану, наблюдая через нашего мотылька, спрятанного в куртке Диор. Рейн прогоняла Диор через череду парирований, встречая удары Грааля своими. Хоть ветер был студён, каждая девушка разделась до туники и бриджей и блестела от пота, пока они плясали по доскам.

— Опусти защиту чуть-чуть, — предупредила Рейн. — Ты держишь клинок слишком высоко.

Диор нахмурилась.

— В прошлый раз, когда я держала его низко, ты ткнула меня в сиськи.

— Ты ведь понимаешь, что меч надо двигать. — Принцесса улыбнулась, её клинок щёлкнул по клинку Диор раз, два, три. — Враг не будет так любезен, чтобы целить в него.

— Прямо в сиськи, Рейн.

— Я же извинилась.

— Извинения — это всё хорошо, принцесса. Но едва ли справедливая компенсация.

— И какой же компенсации потребует моя Госпожа Грааль?

— Поцеловать их, чтобы зажили, разумеется.

Рейн моргнула, щёки порозовели от просьбы. И в тот миг потрясения Диор нанесла низкий удар, выученный на улицах Лашааме, подсекши Рейн ноги. Принцесса рухнула на доски, Диор прыгнула на свою противницу. Прижав руки принцессы бёдрами, Грааль приставила свой тренировочный клинок к горлу Рейн.

— Шах и мак, — ухмыльнулась она.

— Это «шах и мат», — прохрипела принцесса.

— Как угодно. Габ дал мне всего один урок шахмат, но, похоже, хороший.

Рейн взглянула вверх разномастными глазами.

— Ты не относишься к этому серьёзно, Диор.

Диор склонилась ближе, вдыхая пот Рейн.

— Я отношусь к этому ужасно серьёзно.

Рейн глянула на команду вокруг, щёки заалели гуще.

— Дай мне встать.

— А не то?

— А не то покажу тебе так нежно, как только смогу, сколь же мало ты на самом деле смыслишь в фехтовании.

Диор придвинулась ещё ближе, губы мягко скользнули по губам Рейн, когда она шепнула:

— Признаюсь, не фехтование сейчас у меня на уме, принцесса а М…

— Кхм.

Обе девушки вздрогнули, подняв взгляд и обнаружив Фебу а Дуннсар, нависшую над ними. Ветер трепал каштановые косы ведьмы плоти, золотые глаза блестели. Время Оскверненной Крови не пометило её столь же чудовищно, как иных её родичей, но мы не могли не приметить остроконечные уши, те злые когти, тот факт, что тень её была не женской, а львиной.

— Прощения прошу, что вторглась. Могу вернуться, коли…

— Всё хорошо, Феба. Мы закончили потеть. — Диор подмигнула Рейн. — Пока что.

Ведьма плоти глянула на деревянные клинки, когда Диор поднялась на ноги.

— Хорошо быть при деле, в четырёх стенах на этом проклятом корыте и всё такое. Но, кабы не знала я лучше, сказала бы, что ты готовишься к битве.

Диор нахмурилась.

— Мы идём навстречу битве, Феба.

— И с тобой целый корабль солдат, чтобы тебе не пришлось в ней драться.

— Габ мне эту песню тоже пел. Но я не собираюсь сидеть в сторонке, пока другие сражаются в моих войнах за меня. Если ты спустилась сюда только читать нотации…

— Не за этим. И бранить не думаю. — Феба коснулась руки Диор, золотой взор смягчился. — Я… я просто забочусь о тебе, вот и всё, Цветочек. А с Габриэлем, что ушёл…

Хмурость Диор смягчилась, грустная улыбка тронула её губы.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

Феба вздохнула, покусывая губу.

— Я пришла за словом. Одним, с которым боролась эти последние недели. Но теперь оно так тяжело лежит в моей груди, что мне нужно выплюнуть его, прежде чем оно меня задушит.

— Можешь сказать мне. — Грааль сжала её руку. — Можешь сказать мне что угодно.

— Знаю. Но это слово не для тебя, любовь моя.

Взор ведьмы плоти упал на принцессу. Рейн моргнула в ответ.

— Меня?

Феба кивнула и поджала губы, подозрительные глаза упали теперь на мою спину. Мы оставались далеко на бушприте, якобы вне слышимости, притворяясь по всем признакам безучастными. И потому закатная плясунья вновь обратила взор к мчащемуся берегу, тень столицы Девятимечной давно растаяла в снежной дали.

— Это о твоей маме, девочка. — Феба встретила взгляд Рейн, принцесса чуть ощетинилась при упоминании родительницы. — Знаю, ты, верно, выросла на легендах о Девятимечной и её могучих деяниях. Той, что объединила кланы Оссвея и сковала их девять клинков в один.

— Я слышала сказания о победах моей матери, — ответила Рейн. — Много раз.

— Что ж, это брехня. Ниав а Мэргенн была тиранкой, девочка. Завоевательницей и сукой, что выкроила свой благословенный мир на острие кровавого меча. Покончив с бичеванием низин, Ниав обратила свой грабительский взор к высям. Твоя ма привела туда своё войско и вела жестокую войну с моим народом. Жгла дебри, разоряла наши клановые твердыни, поила снега красным нашей кровью.

— Я знаю, что моя мать не была святой, — сказала Рейн, высоко держа подбородок. — Но ты не говоришь мне ничего, чего я не прочла бы в книге истории, горянка.

— Справедливо. Но чего книги твои истории не говорят — так это что в гуще тех окровавленных дней новоовдовевшая Ниав Девятимечная встретила человека. Воина-поэта, который убедил её, что слава, какую она могла бы стяжать, если б когда-нибудь сумела захватить Лунный Трон, не стоила бы цены, какую она заплатила бы за победу.

— Мать рассказывала мне о нём, — кивнула Рейн. — Она говорила, он был моим отцом.

— А он рассказывал мне о ней, — ответила Феба. — Потому что был моим мужем.

Диор и Рейн переглянулись тогда, губы Грааля приоткрылись в потрясении.

— Охренеть…

— Это было задолго до того, как мы поженились, — сказала Феба. — Мой Коннор был тогда странником. Брёл от берегов Ашеве до самого Августина. Царственный бродяга, потомок Айлид, искавший понять мир, которым однажды надеялся править. Но в своих странствиях по Высокогорью он встретил твою ма. И на время… он полюбил её.

Рейн нахмурилась, силясь найти слова.

— Я… он… ты…

— Я не знала, что он оставил её с дитятей. Да и он, я уверена, не знал. Он был честным человеком, мой Коннор. Но когда Лилид привела его в Мэргенн своим рабом, он признал бы тебя своей кровью. Он защищал тебя от Бессердки в те часы перед падением Мэргенна, хоть это и стоило ему жизни. Твой возраст и время его связи с твоей ма — всё сходится, девочка. Даже теперь я не могу быть уверена, но, глядя на тебя эти последние недели…

Ведьма плоти погладила щёку принцессы, печально улыбаясь.

— У тебя его глаза, Рейн. Луны ведают, я провела довольно времени, тонув в них.

Мы вспомнили того огромного белого волка подле Бессердки; один глаз бледно-голубой, другой отмечен лишь злым шрамом. Рука Рейн поднялась к её собственным глазам, изумрудному и сапфировому, и оба широко раскрылись, когда она посмотрела на Диор.

— Каков отец…

— Такова и дочь, — ответила Диор.

Феба вглядывалась в лицо Рейн, словно ища в девушке отвагу.

— Коли подозрение моё верно, ты была бы дитя королевской крови Низин и Высокогорья, сплетённых воедино. Дочь Девятимечной и потомок Айлид Храброй разом. Знаешь её историю, девочка?

— Она была… — Рейн покачала головой, явно ошеломлённая. Но Диор обвила рукой её талию и сжала, и принцесса вновь обрела голос. — Королева-воительница. Она покорила большую часть Оссвея во имя Матерей-Лун.

— Буревестницей её звали. И предречено, что однажды она возродится. Правительница, что свяжет Оссвей воедино, Низины и Высь, не остриём клинка, но правом крови. И коли ты дитя и Ниав а Мэргенн, и Коннора а Лахлайн…

— Но я даже не первая в очереди на трон моей матери! Моя сестра Ивейн живёт в южном Элидэне. Она дочь чистокровного брака, а не какой-то худородный ублюдок.

— Не говори так, — нахмурилась Диор. — Ты королева, каких я в жизни не встречала, Рейн.

— Я вижу в тебе отвагу, Рейн а Мэргенн. И коли ты девочка моего Коннора… — Ведьма плоти сглотнула, голос смягчился от горя. — Дар призывается к дитяти-закатному плясуну лишь когда родителей их принимают в объятия смерти. Коли кровь Коннора ты несёшь, то и силу его можешь нести. А с ним, ныне ушедшим… Замечала ли ты какую перемену в последнее время? Остроту глаза или силу руки?

— …Вовсе нет.

— Никакого отвращения к серебру?

Принцесса указала на длинный клинок у пояса; чистая сребросталь, снятая с павшего сына Сан-Мишона. Феба поджала губы, изучая черты девушки.

— Не может быть, чтоб это была просто случайность. Он умер, защищая тебя. И эти глаза… — Ведьма плоти покачала головой. — Может, дар его не перешёл к тебе. Но Коннор а Лахлайн был моим мужем, и коли ты дитя его крови, у меня ныне обязательство пред тобой. Я потеряла дочь, что он заронил в меня, прежде чем она родилась. И я не твоя ма, и никогда ею не буду. Но…

Ведьма плоти запнулась тогда, бросив свой охотничий взор на палубу. Принцесса заговорила в тишину, голос её был сырым от скорби.

— Ниав Девятимечная была великой женщиной. Но не великой матерью. Она отослала меня от себя, когда я была девочкой, а когда я вернулась годы спустя, встретила меня лишь презрением. Черносерд отнял её у меня, когда отнял её трон. Но по правде… у меня никогда и не было матери по-настоящему.

Феба подняла глаза, проведя когтями по волосам.

— Я хотела бы узнать тебя, Рейн а Мэргенн. Если ты позволишь.

— Я хотела бы этого, Феба а Дуннсар. Очень.

Ведьма плоти раскрыла объятия, и Рейн шагнула в их кольцо, закрыв глаза, когда они обнялись. Глаза Диор сияли от слёз, и, когда пара разомкнулась, Феба полезла за пазуху и достала кожаный шнурок. Как и ошейник, что носила сама Феба, он был сплетён в прекрасный узор вечных узлов, обвитый вокруг маленького орешка.

— Таков обычай нашего народа, — сказала Феба, поднося ожерелье. — Нести семя в битву, чтобы нечто могло вырасти из земли, где мы падём. Но более того — нести надежду на будущее светлее и обещание дней зеленее.

Рейн улыбнулась, когда закатная плясунья повязала ошейник вокруг её горла, и пальцы её коснулись крохотного обещания жизни, что она ныне несла.

— Merci, Феба.

Ведьма плоти поцеловала Рейн в лоб.

— Благословение Лун, девочка.

Всё это мы наблюдали от поручня, настоящие глаза всё ещё к морю. Когда троица разошлась, мы остались недвижны, но мысли наши были бурей от всего этого. Феба а Дуннсар не была нам другом, и если она имела влияние на принцессу, она имела влияние на Диор. В грядущие ночи верность Грааля не могла быть разорвана надвое, ни сердце её — расколото пополам.

Лишь одно имело значение.

Священная прольётся кровь,

Завесу тьмы с небес сорвав…

И вот, когда минуло время, мы поднялись на ноги и спустились на палубу, холодный ветер драл наши волосы. Ведьма плоти была теперь на корме, говорила с нашим капитаном — седым старым морским волком по имени а Коннелл, широким, как океан, глубоким, как лужа, с зубами целиком из золота. Охотничьи глаза следили за нами, пока мы проходили, вниз по винтовой лестнице под палубу. Доски скрипели, волны бились о корпус, когда мы остановились у двери Марин, поднеся костяшки, чтобы постучать.

— Я не могу этого сделать…

Шёпот донёсся изнутри — Матери, острый и яркий от боли. На звук её голоса отозвались голоса внутри нас; все те краденые жизни, все те приютившиеся души. Хор птенцов и медиа — Викторина Илон, Октавия и Дмитрий Дивок, Александра, Анастасия и Анна Честейн. За ними я могла чувствовать Алину Восс, одну из семи Принцев Вечности; вся её сила, вся её ненависть, вся её ярость разворачивались внутри меня. Но глубже, за яростью самой Душегубицы, я могла чувствовать его.

Наставник.

Мастер.

Чудовище.

— Ты сделаешь это, — раздалось шипение за дверью. — Никчёмный, неверный трус.

То был снова голос Марин, но изменившегося тембра, иного тона. И когда она заговорила снова и снова, казалось, её интонация, даже её выговор сдвигались, раз за разом, словно говорила она не одним голосом, а дюжинами.

— Держись курса. Прильни к вере своей. Уже недолго.

— Слишком долго, о небеса, помогите нам, так долго. Как, во имя Бога, ты это терпишь?

— Прекрати своё нытьё, все вы! Не трудились мы столетия, чтобы споткнуться об это, у самого горла финала. Вспомните всё, чему учила вас Иллия! И что висит на этих весах!

— Я хочу домо-о-ой.

— И скоро попадём. Все мы, любови мои, дорогие мои. В твои объятия, о Господи.

Шипение раздалось тогда, мягче прочих.

— Она знает. Лиат.

— Она не знает ничего и никого. Заткни свою болтовню сейчас же.

— Великий Вулфрик не стал бы наставлять глупцов. Коли он…

— Молчите все вы!

Тишина пала тогда, наши костяшки взметнулись быстро заполнить брешь. На звук нашего стука Марин позвала из каюты за дверью.

— Сладкая Селин?

Мы отворили дверь, опустив глаза.

— Прости моё вторжение, Приоресса.

— Никакого вторжения, дорогая Лиат. Войди по своей воле и будь желанна.

Мы низко поклонились, ступая внутрь. Каюта была обставлена скудно, пространство занимал тот огромный каменный гроб, в котором она спала под собором. Марин стояла перед ним, точно статуя в сердце каюты. Палуба под нами качалась с движением волн, но, хотя нам приходилось беспрестанно вновь удерживать равновесие, Матерь стояла прямо, как столп, недвижна, кроме юбок и золотых кудрей, словно ступни её были прибиты к палубе. Её бескровное лицо улыбалось, но мы всё ещё видели тени усталости, вырезанные под её глазами, нож острый блеск на тех безупречных чёрных шарах.

— Совета нашего искала ты?

Голоса внутри меня бормотали и пели — страх Матери, страх за нас самих, смятение мстительных мёртвых, — и лишь с усилием я заставила их умолкнуть. Оглядывая каюту, мы увидели военный сундук, книжную полку, умывальник и зеркало. Хотя любой смертный увидел бы себя отражённым там, зеркало показывало лишь каменный гроб в пустой комнате. Ни Марин. Ни…

— Селин?

— Прости нас, Приоресса. Но ты просила нас бдеть над Граалем.

— И что же?

— Ведьма плоти куёт союз с принцессой а Мэргенн. Дуннсар полагает, что Рейн может быть дочерью её покойного мужа, и стремится укрепить связь меж ними. Коли она в советницах у Рейн, она будет иметь большее влияние на Грааль.

Матерь улыбнулась, утомлённо, но мягко.

— Не страшись Фиаин дахтр, сладкая Лиат.

— Она опасна, Матерь. Она и её род ненавидят нас, м…

— Твоя тревога замечена, дитя. Твой мудрый совет принят с благодарностью. Мы благодарим тебя за усердное бдение… но мы всё ещё утомлены, сладкая Селин. Очень утомлены.

Наша Приоресса сложила пальцы пред собой и улыбнулась, словно давая знать, что дело закрыто. Я желала сказать больше, втолковать угрозу, какую могла представлять Феба, но Марин лишь глядела, черно и твёрдо, и, признаюсь, я была усмирена до молчания. Тяжесть её в той комнате давила на меня, как свинец, и я сознавала, сколько силы было сгущено в её крохотном теле. Хотя внешне Марин была картиной спокойствия, я вспоминала те голоса, что спорили, пока мы приближались; то же смятение явно было в её разуме, что я чувствовала в своём.

— Есть ли ещё что, дорогое дитя?

Мы подняли взгляд, губы приоткрыты, чтобы ответить. Но за спиной Марин мы уловили тогда движение; клинки льда скользнули нам в живот. Где прежде то зеркало глядело на пустую комнату, теперь в нём отражалась фигура, хмурящаяся над плечом Марин.

Прямо на нас.

Годы прошли с тех пор, как мы видели его во плоти, и всё же мы видели его каждый день. Высокая фигура, алебастровая кожа и блестящие волосы, струящиеся, точно полотнища темнейшего шёлка. Глаза его были черны и пронзительны, облик его укутан в ткань тёмную, как ночь. Владыка её. Принц её.

Он глядел на меня, колотя кулаками по зеркалу, словно пойманный по ту сторону; лишь тот тонкий щит серебра удерживал его от нашего горла. Зеркало дрогнуло, и мы тоже, отступив на шаг.

— …Сладкая Селин?

Мы моргнули, глянув на нашу Приорессу. Марин казалась совершенно безучастной, не слыша и не видя, но за её плечом то чудовище всё давило на зеркало.

— Есть ли ещё что? — повторила Марин.

— Н-нет, Матерь, — прошептали мы. — Прости нас снова за вторжение.

Она склонила голову.

— Ты служишь нам хорошо, сладкая Лиат. Ступай с Богом и будь светла сердцем. Скоро все твои земные страдания вознаградятся в царстве небесном.

— Oui, Матерь. Д-доброго утра тебе.

Мы глянули ещё раз на зеркало.

Чудовище, которое мы убили, глядело прямо на нас.

И, с выворачивающимся животом, со стиснутой челюстью, мы едва ли не бежали из той комнаты.