Мы ждали Габриэля так долго, как только могли.

Неделя прошла с воскрешения Грааля, и Мэргенн стал городом, сильно переменившимся. Мы стояли на укреплениях дуна, глядя, как люди снуют по его улицам, точно муравьи, руки полны поклажи, повозки нагружены. Лицо Марин было безмятежно, чёрный взор блуждал по океану, что нам вскоре предстояло пересечь, морские ветры трепали золотые кудри у её щёк. Диор была куда менее картиной спокойствия; она мерила потрескавшийся камень шагами, заложив руки за спину, широко раскрытые голубые глаза всё уплывали к северу. На ней был синий плащ, накидка из бледного волчьего меха и стальной нагрудник, заново вычеканенный тем же знаком, что был теперь вышит на сотнях накидок её почётной стражи на улицах Портунна внизу.

Чаша на фоне поля пламени.

— Прилив ждать не станет, Диор. А мы и так прождали слишком долго.

Это говорила принцесса а Мэргенн, опершись на парапет со скрещёнными руками, веснушчатые щёки разрумянились от кусачих рассветных ветров. Ради предстоящего пути она оставила свои королевские наряды — в кожаных бриджах и сапогах до колен, в кольчужной рубахе и накидке двух оттенков зелёного, расчерченной чёрным и синим, расшитой волками и девятью мечами её клана. Длинный клинок из сребростали, снятый с мёртвого сына Сан-Мишона, висел у её пояса, а каштановые волосы были заплетены в долгую боевую косу.

— Он придёт, — настаивала Диор. — Я знаю.

Рейн вздохнула, взяв руки младшей девушки в свои.

— Он думает, что ты мертва, любовь моя.

— Мне плевать, — прошипела Диор. — Габ меня не бросит. Он обещал.

Мы стояли безмолвно, как камень, но голоса в моём разуме гомонили, лепетали; какофония, которую трудно было обуздать. Пойми, они были там всегда, маркиз, — те души, что я несла в себе, шепчущие в моей тьме. Но за последние несколько ночей в присутствии Марин я приметила, что они стали куда громче. Я слышала теперь каждую из них, не просто море голосов, но отдельные, яснее, чем когда-либо прежде. По правде, они стали так громки, что мы были рады, когда Диор велела нам покинуть дун и поохотиться за моим неверным братом. Но…

— Ты не нашла его следов? — потребовала она, обернувшись ко мне. — Совсем никаких?

— Нет, chérie.

— Ты сказала бы мне, если бы нашла?

Чёрные глаза горели в глубине моего разума. Марин всё глядела на море.

— Я сказала бы тебе. Мы не нашли и знака Габриэля, Диор. Клянусь моими душами.

Она нахмурилась при этом, обхватив себя руками, и снова принялась мерить шагами парапет. Внизу, в Портунне, звонили колокола, крики разносились среди шёпота волн, высоких воплей тоскующих чаек. Рейн глянула на меня, поджав губы.

— Диор, мы должны отплыть в Августин. Капитан а Коннелл говорит, что нам нужно обогнуть Мыс Ножей до весеннего таяния. Течения переменятся, моря…

— Феба послала своих лучших следопытов по следу Габа. Они вернутся с вестями, я знаю.

Принцесса а Мэргенн словно готова была спорить, но тут мы услышали мягкую поступь по камню. Диор уловила её тоже и обернулась, когда Феба а Дуннсар поднялась по осыпающимся ступеням на наш помост. Она зыркнула на меня, но всё же удостоила лёгким кивком Марин — горцы, помни, были народом, что чтит мудрость матриархов, и у Фебы хватало рассудка признать, что в той твердыне не было никого столь же досточтимого, как сама Марин.

— Феба, — выдохнула Диор. — Какие вести, ты…

— Никаких, Цветочек. — Ведьма плоти посмотрела на север, и голос её был тосклив. — Долго мы искали. Долину, реку и лощину. Но не нашли ни знака Габриэля.

— Ну не мог же он просто исчезнуть!

— Бури бушевали свирепо эти дни, Диор. Старые следы. Свежие снега. Не зелёные новички Чёрный Лев и его спутники в лесном деле. А мой народ рвётся домой.

Грааль опустилась на корточки, проведя изувеченной рукой по своим кудрям.

— Ебать мой рот…

Рейн обменялась взглядом с ведьмой плоти.

— Диор…

— Я знаю, что ты скажешь, — отрезала Грааль. — И это может звучать как мудрость. Но Габриэль де Леон сражался рядом со мной дольше любого из вас. Он обрушил стены этого целого гребаного города, чтобы вернуться ко мне, и повернуться к нему спиной сейчас…

Она покачала головой, глядя на восток.

— Может, это и мудро. Но это просто неправильно.

— Мой отец сгинул от чумы, когда я была ребёнком.

Все обернулись к Марин, всё ещё стоявшей лицом к океану. Затенённые глаза её были закрыты, словно после столь долгого пребывания во тьме той гробницы она всё ещё силилась держать их открытыми. Голос её был голосом маленькой девочки, но слова несли вес, неоспоримый.

— Мало знала я человека, что создал меня. Но даже когда я падала в объятия проклятия, всё искала я образы, что встали бы на его место. Столетия я охотилась. За наставником. За опорой. Я думала, что дыру в сердце моём можно заполнить, если найду подходящего человека ей впору.

Марин открыла глаза, глядя теперь на Диор.

— Однажды скоро узнаешь ты то же, что и мы, — нет никого, кто мог бы заполнить эту пустоту, кроме Отца вышнего. И всё же ведаем мы, отчего ты любишь этого человека. Не кровь твоя, но всё же семья твоя.

Диор закусила губу, глаза её сияли.

— Oui.

Марин кивнула и, подняв руку, укусила своё запястье. Запах древней крови ударил нас, точно меч в грудь, и внутри нас тот хор душ запел, и ни один не громче, чем он. Матерь источила единственную дрожащую каплю из раны, и та капля сложилась в мотылька, маленького и багряного, и не упала, а вспорхнула в омытые бурей небеса над нами.

— Мы ещё не то, чем были, святое дитя. Слабы от долгого сна. Отяжелели от утраченных лет. Эта крупица нас сгинет со временем, осыплется в пепел и вечность. Но покуда она длится, мы отдадим ту малую силу, что у нас есть, на поиски его, человека, которого ты хочешь видеть на месте отца твоего. Не упокоимся мы, пока он не будет найден, а весть о твоём воскрешении не подарена его изумлённым ушам.

Диор втянула дрожащий вдох.

— Merci, Марин.

Матерь слабо улыбнулась.

— Не благодари, святое дитя. Слёзы твои говорят больше слов. Но ныне ты должна обратить очи свои в лёд и закрепить решимость булавками хладного адаманта. Восс и его легион всё ближе к Августину. Если не завладеешь ты святым клинком и троном Элидэна к Празднику Девы, мир сей пребудет во тьме вечной.

То была отрезвляющая мысль, заставившая замереть всех на тех укреплениях. Рейн закусила губу, и её фейские глаза упали на Матерь.

— Зачем Фабьену Августин, Марин? Он ведёт свою войну уже больше десяти лет, идёт из Тальгоста, всё на восток. Отчего он так одержим столицей?

— Одержим — верное слово, дочь Девяти Мечей. Когда отдаёшь свою душу, бренные атрибуты власти — всё, что остаётся. Сколь бы пусты ни были они на весах.

— Ну а зачем ему я? — потребовала Диор. — Вечный Король охотится за м…

— О святое дитя, не зови его так. Восс не король. Он прихвостень. Раб худородный. Неужели не ведаешь ты, какому господину он служит? Как и все те жрецы, что убили сына небес? Какой завет, мнишь ты, они нарушили? Какому ложному богу, мнишь ты, поклонялись?

Диор лишь покачала головой. В ответ Марин указала через двор, где вздымались руины собора Мэргенна. Почернелое солнце взбиралось над горизонтом, размазывая по рассветным дверям слабейший свет, и на них была изваяна повесть, древняя, как сама Единая вера, — крылатые серафимы неба и ада, разящие друг друга в вечной своей войне.

И тогда Марин заговорила, заставив содрогнуться каждый хребет на тех укреплениях.

— Фабьен Восс — слуга ада. Лизоблюд самого Владыки Бездны. По велению того чёрного принца истязали сына Божьего на его колесе, и по его зову трудится бессмертный его лакей доныне. Не ведаем мы, отчего Восс желает тебя. Лишь то, что служит он злу столь абсолютному, что Сам Бог изверг его из своего царства. Нельзя позволить ему завладеть тобой. И с этими храбрыми и прекрасными дочерьми подле тебя — думаем мы, он и не сможет. Ибо редко за наши годы видали мы столь славное и свирепое общество, как это. — Тот тёмный взор обошёл парапет, наполняя огнём каждую грудь. — Но дольше ждать Чёрного Льва Лорсона мы не можем. Хоть и горестно тебе, святое дитя, мы должны отплыть в Августин.

Диор вздохнула, потерев глаза. Она посмотрела на свою израненную руку, изувеченное клеймо Лилид, рубец напоказ всему свету. Так много уже отдала она, это дитя канав и лжи. Но когда она глубоко вздохнула и встала, я снова увидела в ней королеву.

— Скажи Хоакину и остальным. Время нам отплывать.

Принцесса поклонилась.

— Госпожа моя Грааль.

И с лёгким кивком Матери Марин она направила шаги к порту.

Последняя Лиат умолкла, глядя через бурлящие воды на летописца. Жан-Франсуа писал быстро, всякие несколько вдохов возвращаясь, чтобы закончить портрет Матери Чудовищ. Но когда тишина растянулась, наполняемая лишь шумом и лепетом той чёрной реки меж ними, вампир поднял глаза.

— Вы чего-то ждёте, мадемуазель Кастия?

Лиат глядела, тёмный взор мерцал тысячей точек преломлённого света.

— Какого-нибудь вздоха фальшивого дыхания? Какого-нибудь пробормотанного богохульства? Какого-нибудь знака, что ты понимаешь величину того, что мы только что тебе открыли?

— И что же именно вы открыли?

— Марго Честейн.

Жан-Франсуа подавил зевок, обмакнул перо.

— Что с ней?

— Она из Пятерых, — прошипела Селин. — О ком сказано в Заветах, как и о Фабьене; жрица богов ложных и заветов нарушенных. Ты многое, Жан-Франсуа, но не истинным слугой бездны мы тебя помечаем. Нам любопытно, каково это — узнать, что твоя создательница преданная служительница самого Владыки Ада?

Летописец усмехнулся, вновь обратившись к своему портрету Марин.

— И я должен поверить тебе на слово? — Летописец надул губы, постукивая по ним. — Ноно, даже не на слово, oui? Вместо этого мне следует довериться показаниям людоедки собственного рода, с восемью с лишним веками резни, пропитавшей её крохотные херувимские когти, и Бог весть сколькими крадеными душами, толкающимися за внимание в её малюсенькой башке?

— Матерь Марин не была ангелом, спору нет.

— Как и её создательница. — Жан-Франсуа фыркнул. — Марин была дитя выводка Иллии — тоже одной из этих Пятерых, oui? Если в этой лавине лжи есть хоть камешек правды, то основательница всего твоего культа тоже была лизоблюдкой Падшего.

— Иллия раскаялась перед смертью. Трудилась, чтобы искупить свой легион грехов. — Селин подалась вперёд, вперив в летописца взгляд. — Ты тоже можешь, Жан-Франсуа.

Клыки Жан-Франсуа блеснули, когда он запрокинул голову и расхохотался.

— И кто же станет моим исповедником, мадемуазель Кастия? Ты? Велеть Мелине принести вниз рясу священника и святую воду для обряда сокрушения? — Летописец поднялся с места, плюясь теперь. — Нет, это не сгодится, верно? Ибо при всей твоей мелочной проповеди и всём твоём фальшивом благочестии твой возлюбленный Всевышний ненавидит тебя так же, как ненавидит меня.

Жан-Франсуа унял себя, сел обратно, и отражение в глазах Селин показывало лишь пустой стул. Поправив шейный платок, летописец снова поднял перо.

— Направила шаги к порту, — процитировал он.

И через ту чёрную реку Селин вздохнула.

— Портунн был в суматохе, — сказала она. — Последние приготовления к нашему пути в столицу шли полным ходом. Мы шли бок о бок с Марин; Диор, Феба и Рейн впереди, толкотня народа расступалась перед Граалем, точно воды пред Сан-Антуаном. И, оглядывая помосты в сторону средства нашего отплытия, мы вынуждены были возблагодарить Всевышнего за его провидение.

Даже когда Мэргенн пал, когда угодник-среброносец, закатный плясун и вампир сшибались на стенах его дуна, Никита Дивок сражался, как демон. Но хотя весь двор его боялся, не все были ему верны. И в те последние мгновения немало Дивоков покинули своего сюзерена, предав клятвы крови в обмен на вечность.

Среди тех крыс был Драйганн, дитя выводка Лилид, хозяин флота Дивоков. Две дюжины боевых кораблей стояли на якоре у Портунна, и, когда старший отпрыск Лилид отдал приказ, те суда снялись с якоря и бежали, Драйганн и его псы в безопасности на борту. Корабли, что не могли укомплектовать командой, родичи затопили, отправив их на дно Залива Волков, — все, кроме одного. Великая трёхмачтовая боевая галера, чудом оставленная нетронутой, неповреждённой. Стояла на якоре в нескольких сотнях футов от берега, и ныне заявлена была за Красной Дланью Бога.

Носовой фигурой её была прекрасная дева в узорчатой броне, меч её простёрт вдоль бушприта. Паруса её были измараны тем же знаком, что метил дублеты и накидки верных Диор, — той чашей на фоне пламени. Некогда звалась она «Мародёр», но имя на её носу было счищено начисто и заменено другим, обещанием, молитвой обо всём, к чему ей вскоре предстояло плыть.

«Искательница Рассвета».

С солдатами вместо команды она могла нести более двух сотен бойцов на борту. Отряд переправляли к ней теперь, крики разносились по людным докам. Мы видели огромный каменный гроб Марин, плывший в баркасе вместе с ними, тот ангел, изваянный на его крышке. Плыть нам, конечно, предстояло по океану, а солёная вода не помеха нашему роду, какой является вода пресная. Но Матери всё же нужно было место для сна.

Родня Фебы была среди тех, кто грузил припасы для нашего пути, но горцы вскоре направятся обратно в свои горы. Их марш займёт месяцы, а теперь, когда Дивоки повержены, мы не имели понятия, дозволят ли их Всематери дальнейшую впутанность в «дела низин». Идолопоклонниками они, может, и были, но когти и клыки ведьм плоти разят родичей крови быстро, как серебро, и их войско было бы подспорьем в грядущей битве. Но по всей вероятности, они выбыли из игры навсегда.

Последняя Лиат нахмурилась.

— Проклятые язычники.

— И о них вы тоже отзываетесь так нежно. — Жан-Франсуа обмакнул перо и поцокал языком. — Просто не могу вообразить, отчего бы им отрекаться от удовольствия вашего общества, мадемуазель Кастия.

Селин закатила глаза, но укол пропустила мимо ушей.

— Мы ждали следующего баркаса, глядя, как одинокая чайка кружит над головой. Феба пошла попрощаться с роднёй, целуя в обе щеки большую урфуил, Бринн а Киллах, и одаривая кузена Брендана и тётю Цинну прощальными объятиями. Старая Цинна баюкала на руках светловолосую девочку — мы узнали в ней мадемуазель Милу, малышку, спасённую Габриэлем и Диор в Авелине, ныне, по-видимому, удочерённую Дуннсарами. Маленькая девочка глядела на нас широко раскрытыми глазами, прижимая к груди тряпичную куклу, и подняла одну руку в прощании.

Рядом с нами глаза Марин снова были закрыты, тонкие плечи поникли. Накануне вечером она кормилась пленённой грязнокровкой, осушив несчастного до пепла, но Матерь всё ещё казалась страшно хрупкой; обессиленной тем долгим столетием в Вечернице.

Грааль стояла с Рейн, и обе то и дело касались друг друга, словно желая увериться, что другая рядом. Мы видели слабую улыбку на губах Диор всякий раз, как соприкасались кончики их пальцев, румянец, поднимавшийся на щеках принцессы в ответ. И всё же, когда Диор оглядела суетливые доки, светлая от любви улыбка угасла на её губах.

Она приметила мальчика, сидевшего среди бухт каната и провизии. Был он оссийского рода, лет, может, семи-восьми, грязноволос и веснушчат. Он глядел на работников, но нога его была примотана к лубку окровавленными тряпками, зелёные глаза замутнены болью.

Позволив пальцам соскользнуть с руки Рейн, Диор побрела к пареньку. Глаза его расширились, когда она присела перед ним, и всё движение вокруг неё замерло.

— Как тебя зовут, garçon?

Мальчик попытался ответить, но, столь сражённый, сумел лишь похлопать губами.

— Ваше прощение, Святая Дева.

Диор обернулась к высокому оссийцу, стоявшему среди ныне неподвижных докеров.

— Я его па, коли будет вам угодно. Звать его Финли.

— Финли. — Улыбаясь, Диор обернулась к пареньку. — Хорошее имя.

Мальчик заговорил, тихий от благоговения.

— Оно значит Славный Воин.

— Уверена, ты славнейший. Но, похоже, ты повредил ногу, Финли.

— Он сломал её, Святая Дева, — объяснил отец паренька, сняв шапку. — В нападении, стало быть. Когда пиявки швыряли свои валуны на улицы Ольдтунна.

— Они и Лэйни достали, — прошептал мальчик. — Их камни расплющили её.

Грааль коснулась его руки, мягко от печали.

— Это была твоя сестра?

— М-моя кошечка.

— Мне жаль. — Диор смахнула грязные рыжие волосы с его глаз. — Хотела бы я вернуть её тебе. Но я могу помочь тебе, Финли. Если ты позволишь? Можно мне взглянуть на твою ногу?

Паренёк посмотрел на отца, неуверенный. Но тот сказал лишь:

— Мужайся, мальчик.

И вот, встретив глаза Грааля, маленький Финли кивнул. Улыбаясь, Диор бережно потянулась, и мальчик поморщился, когда она размотала его сломанную ногу из лубка. Кожа его была ужасно вздута и в пятнах — зараза уже пускала корни. Сохраняя лицо каменным, Диор потянулась к поясу, и мальчик заскулил, когда она вытащила кинжал. Вокруг нас я увидела, как напряглась Феба, как смотрит Матерь Марин, как тишина опускается на доки.

И кончиком клинка Грааль уколола палец своей изувеченной руки.

Кровь ярко выступила на кончике её пальца; рубиновая жемчужина, блестящая в тусклом рассвете. Запах был дивный, опасный, словно занавес небес откатили назад и солнечный свет моей давно украденной юности вновь засиял на моём лице. И с шёпотом утешения Диор размазала свою кровь по той гнойной коже.

На миг всё осталось как было. Я видела, как докеры перешёптываются меж собой, обмениваются настороженными взглядами. Но на наших изумлённых глазах синяки на коже того ребёнка вдруг померкли, нездоровая бледность залилась здоровьем. И, широко раскрыв глаза, маленький Финли медленно встал, пробуя вес и глядя на отца в изумлении.

— Па, гляди, я починился!

— Сладчайший Спаситель… — прошептал мужчина, слёзы вскипали на его ресницах.

Шёпот этот разнёсся по докам, и весь народ вокруг Диор опускался теперь на колени. Каждый глаз сиял огнём веры, каждый язык выдыхал молитвы Всевышнему. Марин встретила наш взгляд, улыбка изгибала её губы, когда кто-то в толпе затянул гимн славе небес. Другие тянулись коснуться края плаща Диор, когда она поднялась на ноги, морские ветры трепали её пепельные волосы.

— …Святая Дева?

Диор обернулась, нашла в толпе женщину лет сорока с лишним. Тоже оссийка — лицо изборождено тяготами, одежда сера от каменной пыли, рука в окровавленной перевязи.

— Я бы не посмела просить, н-но…

— Конечно, — кивнула Диор. — Конечно, я помогу тебе.

Женщина прошептала благодарности, чуть не в слезах, когда Диор приподняла её руку, размотала грязную повязку. Рана была ужасна; впору кончиться ампутацией. И всё же, как и прежде, от прикосновения её святой крови недуги женщины исцелились.

Она вскричала, вознеся руку к небу и призывая в свидетели, моля, чтобы благословения Божьи пролились на голову девушки. Народ собирался теперь вокруг Диор, грязные руки протянуты. Они молили её исцелить их недуги — не только раны от нападения, но от самой жизни, толкаясь и тянясь в страстном желании просто быть рядом с ней.

Толпа стала буйной, и Феба, казалось, готова была вмешаться. Но Грааль покачала головой, показав закатной плясунье, что всё хорошо. И, с блистающим ножом, с протянутой окровавленной рукой, Диор Лашанс принялась развязывать всякую боль в том окровавленном битвой городе. Её святым касанием изувеченные члены делались целыми, раздробленные кости срастались, ослепшие глаза прозревали. Чудо за чудом творила она своей красной рукой, раз за разом полосуя палец и ладонь, — исцеляя их недуги, как бы это ни ранило её саму.

Солнце взбиралось выше, толпа всё не редела, час делался столь поздним, что в конце концов мы подплыли к Марин. Наша Приоресса выглядела усталой, опираясь на одну из свай помоста, ресницы её опускались на щёки.

— Ты здорова, Матерь? — спросили мы.

Глаза не-дитяти распахнулись, и она моргнула раз, другой, прежде чем наконец сосредоточиться на нашем лице.

— Вечерница наша была долгой, дитя. Всё ещё пробуждаемся мы.

— Не пора ли нам прочь? Приливы не станут медлить.

— Время на сие мы можем уделить. С каждой пролитой каплей легенда её растёт. А легенда нам понадобится, сладкая Лиат, коли хотим мы выкроить нашему Граалю место на Пятисложном троне Элидэна и разорвать пелену навеки.

Мы кивнули, видя в том мудрость; слепой пыл, что пылал теперь в каждом мужчине, женщине и ребёнке на тех доках. Марин смахнула золотой локон со щеки, потёрла глаза и сжала переносицу.

— Ты будешь бдеть над ней в пути нашем впереди, Лиат. Тяжесть сна ещё лежит на плечах наших, и нам нужно будет отдохнуть время, прежде чем к силе мы возвратимся. Меж тем мы поставим тебя стражем над Граалем. Будь ей советницей. Храни её хорошо. И говори нам о всяком деле или слове, что могло бы тебя встревожить.

— Да будет воля твоя, Матерь.

— Ты служишь нам хорошо, добрая Лиат. Скоро все благословенные труды твои принесут сладчайший плод. В объятия Бога вышнего будешь ты и ноша твоя доставлены.

Я закрыла наши глаза, голоса в моём разуме шептали.

— Мы хотели бы этого. Очень.

— Имей веру, дитя. Уже недолго. Мы знаем сие.

Прошёл ещё час, прежде чем Диор закончила. Смертные Мэргенна были к тому концу совсем зачарованы, и если бы Грааль просто прошла по перекатывающимся волнам до «Искательницы Рассвета», они и то не были бы более поражены. Феба попрощалась с роднёй в последний раз, поцеловав в щёку маленькую Милу и попросив тётю Цинну говорить со Всематерями за Диор. Хоакин и прочие Развязанные Диор помогли ей спуститься в ожидавший баркас, Элайна обнюхивала и облизывала её окровавленную руку. Марин и я стояли теперь на носу, Рейн по правую руку Диор, Феба наконец забралась в баркас с явно неуютным выражением.

— Ты здорова, мадемуазель Феба? — спросил Хоакин.

— Не люблю лодки, — прорычала ведьма плоти.

— Тебе в детстве папу убила шхуна в маске, или…

— Я не умею плавать, ты, лилейно-белая нордская мразь!

— О. — Хоакин сверкнул бодрой улыбкой. — Что ж, не беда. Если упадёшь, я тебя спасу.

Феба осела на дно баркаса, чёрные когти на кончиках пальцев глубоко впились в планширь.

— Тронешь меня — переломаю тебе гребаные руки, мальчик.

— Не бойся, Феба, — сказала Диор. — Я тоже не умею плавать. Утонем вместе.

— Чёрта с два, — фыркнул Хоакин. — Я просто спасу вас обеих.

Диор слабо улыбнулась, Феба теперь искоса поглядывала на свою юную подопечную.

— Ты в порядке, Цветочек?

Грааль кивнула, потерев лоб.

— Просто чуть голова кружится.

— Не удивлена. Ты, верно, пролила полгаллона кларета там наверху.

— Оно того стоило. — Диор оглянулась на доки, где маленький Финли стоял с отцом, всё ещё махая. Улыбаясь, она подняла руку в ответ.

— Сан-Диор! — кричали они. — La demoiselle du Graal!

— Диор, — прошептала Рейн, широко раскрыв глаза. — Сладчайшая Дева-Мать…

Мы услышали странную ноту в голосе принцессы, шепчущей в благоговении. Природа святого дара Диор всегда была такова, что она могла исцелять раны других, но не свои. Хоть и могла она оттащить тело от самого края смерти своей кровью, собственное её тело заживало так же медленно, как у любого смертного. Она вскрывала свою кожу десятки раз, пока трудилась, мы видели это собственными двумя глазами. Но теперь…

— Твоя рука, — прошептали мы.

Подняв изувеченную ладонь перед собой, Диор широко раскрыла глаза. Ибо хоть пальцев её по-прежнему недоставало, порезы, что она вырезала, исцеляя тех людей на доках…

— Охренеть, — выдохнула она.

Раны Грааля затянулись.