Сколь великую перемену могут принести всего несколько закатов.

Совет держали в Зале Изобилия, в сердце замка Мэргенна. Ещё пару дней назад это место кишело извергами двора Черносерда, рабами, которых они поработили, людьми, в которых они видели лишь снедь. Но в том окровавленном зале держали теперь совет не дьяволы, а святые воины, и языческие чародеи, и истинно верующие, объединённые любовью к свирепой и прекрасной девушке, стоявшей в их сердцевине.

В очаге горел огонь — первый, что разожгли в этой твердыне с тех пор, как её захватили Дивоки. Вокруг него стояла горстка смертных, силясь изгнать зимний холод из костей. Рейн а Мэргенн, пятая по рождению дочь Ниав Девятимечной, — уже не в платье прислужницы, а в изумрудно-зелёном наряде, расшитом волками и мечами её королевского дома. Феба а Дуннсар, в стальном нагруднике и заляпанной кровью коже, с золотом, вплетённым в её воинские косы и поблёскивающим в её хищных глазах. Она стояла со своей роднёй; её кузен Брендан, её тётя Цинна и громилы, более звери, чем люди. Громадная медведекровка Бринн а Киллах стояла по правую руку Фебы, а за спиной ведьмы плоти маячила стая вождей Высокогорья — сплошь острые зубы и злые когти.

Юный Хоакин Маренн тоже присутствовал, вместе с ватагой дюжих мужчин — все бывшие рабы Дивоков. Они стояли вокруг Диор, вооружённые горящими факелами и сребросталью, снятой с павших в битве сынов Сан-Мишона, и грубо намалёванная чаша красовалась на их туниках и накидках.

Диор стояла посреди них, прекрасная и потусторонняя, всё ещё в кольчуге и стальном нагруднике, с накидкой из волчьего меха на плечах. Я не ведала, какова была природа той магии, что велела ей восстать из могилы, но, вместо того чтобы ослабнуть после своего испытания, она словно бы от него ожила; глаза её были остры, движения проворны, а голос звенел обретённой силой, когда она дала голос вопросу, что был у всех на уме.

— Как, чёрт возьми, такое может быть?

Она оглядела зал, но никто не мог дать ответа. Грааль убили — мы видели это собственными двумя глазами. И всё же теперь эта девушка двигалась и дышала у всех на виду, щёки её рдели, сердце колотилось, она прямо-таки лучилась светом и жизнью. И за неимением рационального объяснения мы предложили единственное, что у нас было.

— Чудо, chérie.

Хоакин кивнул на наш шёпот, и люди вокруг него — следом, прикладывая указательный и большой пальцы к сердцу и глядя на неё с простым благоговением.

— Красная Длань Бога.

Грааль закусила губу — уличная, твёрдая, как булыжник, бродяжка в ней всё ещё была недовольна столь простым объяснением. Но, вскормленная на жёстком камне с жёсткими выборами, Диор Лашанс всегда была прагматиком. И, не дождавшись лучшего ответа, она отложила вопрос в сторону, задав следующий по важности, что был у неё на уме.

— Где Габриэль?

Феба опустила глаза, заправив косу за острое ухо.

— Он ускакал несколько дней назад. Аарон и Батист тоже ушли. И боевой брат Габа, Лаклан.

— Мы должны поехать за ним.

— Мы не знаем, куда он держит путь, Цветочек.

Льдисто-голубые глаза встретились со звериным золотом.

— Твои сородичи наверняка могут его выследить. Он думает, что я мертва, Феба. Он думает, что это его вина.

— Это и была его вина, — сказала Рейн, и её фейские глаза упали теперь на меня. — Его и твоя. Вы двое так усердно пытались поубивать друг друга, что позволили Лилид убить Диор.

— И моего Коннора в придачу, — прорычала Феба.

Мы стояли, прислонившись к колонне высотой с дерево, далеко от страшного жара в том очаге, от тех верующих и их факелов. Мы обчистили гардеробы твердыни, отыскав ткань потоньше тех лохмотьев, в которые мы кутались после того, как нас сожгли в Кэрнхеме. Долгополый сюртук, белый бархат и золотая филигрань, пуговицы блестят. Бриджи из чёрной кожи, верховые сапоги из той же, и напоследок — рубаха и шарф из красного шёлка, чтобы скрыть руины нашего лица.

— Наши соболезнования по утрате твоего мужа, ведьма плоти, но мы…

— Не нужны мне соболезнования, пиявка. Ничего мне от тебя не нужно.

— Во имя Малата и Матерей-Лун, что вообще эта тварь тут делает?

Заговорил закатный плясун — вождь по имени Ангисс, столь искажённый идолопоклонническими магиями Лунного Трона, что голова его была волчьей, а руки — злыми когтями.

— Ага, — прорычала Бринн. — Не нужен нам совет от маэбх'лайр.

— У кого же тогда, — спросили мы, — ты намерен его искать?

Феба повернулась к Граалю.

— Нам надо идти в Высокогорье, Цветочек.

Ропот согласия пробежал среди прочих язычников, заглушив наш презрительный смешок. Но Грааль казалась неубеждённой и оглядывала Фебу со сжатой челюстью.

— Что в Высокогорье?

— Всематери. Мудрость и магия, древняя и истинная.

Тётка Фебы Цинна кивнула. Кожа её была дублёной, священные татуировки выцвели от времени, но в глазах таилась мудрость.

— Давно пророчества наши говорят о рождении Анабх'Дай, девочка. Предрекают рождение Богини, что положит конец Времени Оскверненной Крови.

— Если я не ошибаюсь, эти пророчества гласили, что я рожусь в Высокогорье, — ответила Диор. — А не какой-то уличной девкой из Лашааме. И я не в обиду, Цинна. Феба. Все вы. — Она оглядела горцев, сложив руки. — Я знаю, чем вы пожертвовали, чтобы прийти мне на помощь, правда знаю. Но я не уверена, чего мы добьёмся, прячась в Лунном Троне.

Феба ласково тронула щёку Диор.

— Там ты будешь в безопасности, Цветочек.

— Может быть. Я просто не уверена, что мне положено быть в безопасности.

Принцесса Рейн взяла её за руку.

— Покуда ты со мной.

Диор улыбнулась, сжав пальцы девушки повыше. В тишине, что последовала, Хоакин объявил:

— Мы стоим за тебя, мадемуазель Диор. Куда поведёшь, туда мы, Развязанные, и пойдём.

Ангисс вскинул рассечённую шрамом бровь.

— Развязанные?

Хоакин кивнул.

— Так мы себя зовём. Больше не клеймёные рабы Дивоков, но освобождённые её святой кровью и присягнувшие её святому делу.

— И куда же ты хочешь, чтоб она тебя повела, мальчик?

Хоакин выпрямился, расправив плечи.

— Не зовите меня мальчиком, мсье.

Волк-вождь фыркнул.

— Одна битва за плечами, и ты хочешь, чтоб я звал тебя мужем? Бьюсь об заклад, у тебя на яйцах едва ли волос пробился!

— Уймись, Ангисс, — предостерегла Феба. — Эти добрые люди нам не враги.

— Нет, но враги стоят средь нас. — Ангисс указал на нас теми страшными когтями. — Улицы снаружи залиты кровью горцев, а мы держим Мёртвых в советниках?

— Что же тогда ты посоветуешь? — потребовали мы. — Диор Лашанс — Святой Грааль Сан-Мишона. Потомок самого Спасителя. Через пророчество Эсаны она приведёт этот мир к спасению, а с ним и наши души.

— Слыхала я уже такие речи, — прорычала Феба. — Когда ты привела нас в гробницу, что звалась Кэрнхемом, и предала родного брата едва не до смерти. Будь Габриэль здесь…

— Его здесь НЕТ! — вскричала я, сжав кулаки. — Так же, как его не было, когда меня обрекли на вечную ночь! Неужели ты до сих пор не приметила этого за моим дорогим братом, ведьма плоти? Габриэль де Леон никогда не оказывается рядом, когда он нужен!

Тогда Диор встретила наш взгляд, и в бледно-голубом плавала жалость.

— Это нечестно, Селин.

— Нечестно? С каких пор честность имеет хоть какое-т…

— Завесу тьмы с небес сорвав.

Весь зал замер, едва эти слова рассекли воздух. Тёплая дрожь пробежала по каждому хребту, и голоса в моём разуме отозвались шёпотом. Прежде чем она заговорила, Матерь Марин стояла в тенях такой маленькой и безмолвной, что как-то ускользала из мыслей. Но теперь сила её прямо-таки гудела по стенам.

Она была облачена в единственное платье, что мы нашли ей впору, — детское. Платье ребёнка знатного рода, без сомнения: бархат цвета сливок, лиф расшит золотой нитью под стать кудрям, рассыпанным по спине. Она была самим воплощением невинности — крохотный ангел, павший на землю, из тех, что вешают в имперских галереях Августина или хранят в медальоне на шее у гордой матери. Выдавали её одни лишь глаза. Глаза да кожа. Ибо если кожа была бледной и гладкой, как алебастр, то глаза — чёрными, твёрдыми, залитыми до самых ресниц тьмой столь глубокой, что она могла поглотить душу.

По крайней мере, так мне тогда казалось. Мы сидели вместе наверху, в будуаре, где нашли её наряд, и она вперила в меня тот бездонный взгляд. Я не знала полного счёта её лет, но знала, что она дитя выводка Иллии — основательницы нашей веры — и старейшая Эсана на земле. Где-то за свои столетия Марин, верно, поглотила дитя Восс, ибо, пока она глядела, я чувствовала, как её разум касается моего. И хотя я была достаточно сильна, чтобы пожрать одну из старейших Железносердок под небесами — грозную Алину, дитя Фабьена, — мысли Марин всё равно пронзали мои, точно кровавое копьё.

Последняя Лиат умолкла, сложив пальцы домиком у губ.

— Ты крови Честейн, маркиз. Этот дар крови тебе не дано познать. Но чтение мыслей бывает делом… тонким. Словно… прижимаешь пальцы к корочке свежего льда над тихой водой. Коснёшься легонько — уловишь ощущение температуры, текстуры, не оставив следа. Но надавишь слишком сильно — лёд треснет. Коснёшься слишком долго — он растает. И хотя под той холодной коркой можно выудить более глубокие тайны и мысли, владелец разума почувствует тебя там. А мало кто благосклонен к подобному поруганию.

Селин усмехнулась.

И всё же Марин в тот день, похоже, не было дела до моих чувств. Она была отнюдь не нежна, роясь в воспоминаниях и мгновениях, что привели нас к этому, прослеживая путь назад сквозь время; плен Диор, битва в Кэрнхеме, наша находка пепла Дженоа. Я чувствовала тогда, как печаль дрожит на нити меж нашими разумами, но дальше она ныряла; смотрела, как я спасаю жизнь Габриэлю в Сан-Мишоне, нашу битву с Дантоном на Мере, всё дальше — к нашему детству в Лорсоне и к беде, что положила всему начало, потащив ma famille и державу следом по этой дороге в ад.

— Гибель дней.

Она прошептала эти слова, отступая из моего разума и глядя на меня теми бездонными глазами. Голоса во мне были в смятении, мой переполнялся пылом, когда мы заговорили.

— Тьма, о которой говорит пророчество, Матерь. Чёрная пелена, что она разорвёт.

— …Ты поведала ей сие? Уверовавшей ты её сотворила?

— Поведали, Матерь. Нам нужно лишь, чтоб ты указала ей путь.

Тогда Марин устремила взгляд в окно, где солнечный свет давно был притушен пеленой над небесами. Хотя она казалась страшно измученной своим долгим сном, разум её словно бы не помутнел. Она смотрела в то небо, как почудилось, целую вечность, и алебастровое чело хмурила морщинка столь крохотная, что едва ли её можно было назвать хмурью. А затем Марин, Матерь Чудовищ, Приоресса Эсаны и предводительница Верных, посмотрела сквозь меня.

И она улыбнулась.

Улыбалась она и теперь, чёрные глаза блуждали по каждому мужчине и женщине, что собрались в том Зале Изобилия. Легко скользя по поверхности их мыслей, я чувствовала страх и ярость в каждом, смягчавшиеся, едва взгляд Марин падал на них. Хотя разум твердил им, что перед ними чудовище, глаза их выдавали; они видели совершенную белокурую красавицу с её кукольными локонами и нежными ладонями, сложенными перед собой, пока она ступала к Диор.

Лишь Грааль казалась нетронутой силой Марин. И всё же её глаза смягчились, когда та фарфоровая куколка опустилась на колени и на глазах изумлённой толпы поцеловала по очереди каждую ступню Грааля.

— Что ты делаешь? — прошептала Диор.

— Никогда, — отвечала Марин, и глаза её были полны изумления. — Хотя дорога вечности простиралась пред нами с ночей до начала империи, никогда не чаяли мы взаправду узреть тебя. О милосердный Боже, что дожили мы до этой ночи. О славный Отче, что можем мы ещё творить волю твою на этой земле.

Марин моргнула, и кровавые слёзы заструились по её щекам, пока она дышала.

— Сан-Диор.

Жалость омыла лицо Грааля, и она пробормотала:

— Прошу, не плачь.

И, когда она потянулась к Марин, та девочка, что не была девочкой, обвила крохотными руками ноги Диор, обняв её так крепко, что девушка охнула. Хоакин и его верные воины напряглись, пламя затрещало в стиснутых кулаках, и Марин словно опомнилась, отстранившись, и кровавые слёзы остались размазанными на бриджах Грааля, на её собственных пухлых щеках.

— Прости нас. Но мы ждали столь долго. Страдали столь много. И узреть тебя ныне делает каждую каплю пролитой крови достойной пролития. — Марин снова потянулась, коснувшись кончиков пальцев Диор. — Ты спасёшь нас, дитя. Ты спасёшь нас всех.

Грааль оглядела зал, и взгляд её задержался на нашем. Все в том зале застыли теперь, и неподвижность словно сошла на само пламя, когда Диор опустилась на одно колено, чтобы взглянуть Марин в её бездонные глаза. И тогда она произнесла вопрос, что ускользал от нас все наши годы крови и веры.

— Как?

— Из чаши пресвятой — святой струится свет.

— Я знаю эти слова, Марин. Но что они значат? Что я должна сделать?

— Ты потомок Спасителя, дитя. Кровь сына Божьего течёт в твоих жилах. Ты должна исполнить обет, что он дал, Диор. Притязать на корону, которую он рождён был носить.

Я стояла, завороженная, пока Марин вглядывалась в лицо Диор. Я пылала от всего этого — ответы, столь долго отрицаемые на службе у Вулфрика, наконец открывались. Но Диор лишь нахмурилась.

— Я не понимаю…

— Что ведаешь ты о тех днях, что неверные люди нарекают Ересью Аавсенкта?

— Немного. — Диор пожала плечами. — Это было восстание, четыреста лет назад. Смертные потомки дочери Спасителя подняли мятеж против Августинской империи. Иллия и её Эсана поддержали мятежников. Восс и его Рыцари Крови поддержали императора. И в конце концов моих предков перебили почти до единого, а Иллию уничтожили, и большую часть её выводка с нею. Лишь четверо из вас уцелели.

— Четверо. — Марин кивнула, и слёзы снова заблестели на её ресницах. — Четверо из сотен. Столько знания. Столько красоты. Столько душ. Все ввергнуты в бездну, когда Фабьен и его глупцы разорили наш дом. Шарбург — город, где Спаситель был убит на своём колесе, ведала ли ты? Святилище, где воздвигли его гробницу и где потомки его подняли свою столицу. Ныне всё прах и руины.

Маленькие руки Марин сжались в кулаки, чёрный взор поплыл от ненависти. Но усталость одолела её, ярость потускнела, и она пошатнулась от усилия. Марин закрыла глаза, чтобы устоять, и, когда заговорила вновь, к тому ангельскому голосу вернулся покой.

— Но в одном ты ошибаешься, святое дитя. Предки твои не поднимали мятежа против дома Августин. Они искали лишь того, что благословенный твой пращур, сам Спаситель, столь яростно бился, дабы стяжать.

Марин глубоко вздохнула, переплетя маленькие пальцы.

— Спаситель был многим. Вождём. Пророком. Но прежде и пуще всего он был завоевателем. Нёс слово Отца своего на острие праведного клинка. Его убили в Шарбурге прежде, чем его мечта объединить эту державу принесла плоды. Дом Августин и их Церковь сковали империю во имя его, но ради собственной славы. Восстав против них, предки твои поступили лишь так, как было их святым правом. Кровь небесного владыки, искавшая править царствами этой земли, как правил он, и тем соединить небо и землю воедино.

Медленно потянувшись, Марин коснулась руки Диор дрожащими кончиками пальцев.

— И так должна ты, святое дитя.

Диор нахмурилась, поднимаясь на ноги. В тот миг мне вспомнились статуи Всемогущего и его Сына, что мы видели у Кэрнхема, — лик Спасителя свирепый и бесстрашный, меч в руке, шлем обвит короной.

— Хватит загадок, — прошипела Диор. — Хватит дури, хватит брехни. Говори со мной прямо, Марин. Пред тем, как пятеро сойдутся вновь. Что это, мать его, значит?

— Пять стран этой державы. Воедино.

— Святой клинок?

— Меч, что нёс Спаситель в священной войне своей. Символ его власти.

— Под девственным солнцем?

— Праздник Девы, святой матери его, когда венчают на царство всех владык с тех пор, как выкован был Пятисложный трон.

Диор провела рукой по бледной копне волос и прошептала:

— Священной кровью, или же ничьей…

— Твоей кровью. Кровью сына самого Бога. Она принесёт свет небес каждой матери, каждому младенцу, каждой душе, что страждет в этой жуткой тьме. Ты должна завершить то, что начал святой твой пращур, Диор. В день Праздника Девы ты должна быть венчана на Пятисложный трон Элидэна, неся клинок, которым предок твой жаждал его захватить. Наконец соединив власть неба и земли. Тогда, и лишь тогда…

Диор подняла взор к небу, к чёрной пелене вверху.

— Завесу тьмы с небес сорвав…

— Так было предречено. И так тому и быть. Праздник Девы — через десять месяцев. К рассвету того святого дня, милое дитя, мы должны быть в Августине.

Диор закусила губу, бормоча, глядя в огонь.

— Как начался мертводнь, Марин? С чего всё это пошло?

— Нам сие неведомо, дитя. Когда тьма поглотила небеса, мы ещё спали в Вечернице. Но воистину эта сага началась тысячелетие назад. Всё сие было предречено. И, хоть не ведаем мы, как оно началось, мы знаем, чем оно окончится.

— Безумие.

Презрительный смешок донёсся от Ангисса, что хмурился теперь на Марин. Но девочка, что не была девочкой, повернулась к нему, и хотя тот воин Лунного Трона был громаден против неё, едва усталые её глаза упали на него, тот великий вождь дрогнул.

— Обрати ныне ко мне волчий свой слух, Ангисс а Баренн, и внемли истине. Восемьсот семьдесят шесть лет ходим мы по этой земле верными стопами. Когда рождено было это тело, вздымающиеся сосны Ма'дэйр Крэт были лишь желудями, а могучие племена Лунного Трона — лишь младенцами, дрожащими в дебрях. Мы видели, как восстают царства и падают рати, и как мечту, что могла соединить небо и землю, убили на колесе ради страха, гордыни и истинного зла. Мы видели лик безумия. Сие — не оно.

Марин охватила своё маленькое тело взмахом руки.

— Сие есть вера.

— Вера — это всё хорошо, маэбх'лайр, — ответила Феба. — И положим на миг, что всё, о чём ты толкуешь, правда. Я не провидица, но вижу пару загвоздок в твоём пророчестве.

Марин моргнула.

— Да?

— Во-первых, на Пятисложном троне Элидэна уже сидит чья-то задница. Александр III де Августин. Прямой потомок тех, кто истребил родню Диор под обвинением в ереси. Пятьдесят лет он правит этой империей и не собирается просто так уступать своё место по твоему слову.

— Истину ты молвишь, Фиаин дахтр. Быть может, Августины воспротивятся Диор с тем же пылом, с каким сопротивлялись в Шарбурге. Но, коли предложат ему возможность покончить с этой вечной ночью, быть может, император склонится воле Божьей. Так или иначе, наше дело должно быть представлено ему скоро. От сладкой Селин ведаем мы, что Фабьен Восс идёт на столицу Августина. Завладей он Пятисложным троном прежде Грааля — всякая надежда на искупление потеряна.

— …Но меч, — пробормотала Рейн.

— Ага, — прорычала Феба. — Тот святой клинок, что Диор должна нести, когда сядет на трон низин. Если он ещё не проржавел в труху, мы хоть знаем, где он?

— Знаем.

Марин встретила каждый взгляд, и собственный её был тёмен, как полночь.

— Эсана давно готовились к этому благословенному дню. Клинок Спасителя был обретён столетия назад. Из руин Шарбурга вынесли его Верные руки, тайно унесли в место убежища. И в той колыбели он пребывает доныне.

— Где? — потребовала Диор.

— В Августине. Под кожей великой столицы, в склепе, схожем с тем, где спали мы, последний из четверых Верных пребывает в Вечернице.

— Олеандр Мудрый, — прошептали мы.

— Ага, — кивнула Марин. — Хранение клинка было святым долгом Олеандра со времени падения Иллии. К нему должно нас доставить, чтобы пробудить его от сна без сновидений нашей кровью. И со святым мечом в руке, в день Праздника Девы, Грааль Сан-Мишона должна взойти на трон, для которого рождена.

Взгляд Марин обошёл каждого по очереди, и голос её переполнялся огнём.

— И все мы познаем спасение.

— Я дитя шлюхи, — прошептала Диор. — Я спала в канавах. Водилась с ворами. Как мне, мать вашу, заполучить Пятисложный трон Элидэна?

— Со мной рядом.

Рейн сжала израненную руку Диор, и глаза цвета изумруда и сапфира засияли.

— Ты освободила мою страну. Отомстила за мою семью. Откуда бы ты ни пришла и от кого бы ни родилась, я вижу в тебе королеву, Диор Лашанс. И я буду служить ей до последнего вздоха, что сорвётся с моих губ, и последней капли крови, что покинет мою грудь.

Принцесса опустилась на одно колено, вскинув указательный и большой пальцы к сердцу.

— La demoiselle du Graal.

Хоакин и его Развязанные сделали то же, преклонив колени и приложив указательный и большой пальцы к груди.

— La demoiselle du Graal.

Феба обвела взглядом свою родню, но язычники казались неубеждёнными. Её тётка Цинна поджала губы, а Ангисс а Баренн хмурился на Марин, скрестив руки.

— Он говорит бархатным языком. Но мы пришли в Мэргенн отомстить за пролитую кровь нашу, а не внимать речам Мёртвых. Я бы спросил совета на Лунном Троне, прежде чем идти в низины, в войну, в которой нам нет доли.

— У нас у всех тут есть доля, Ангисс, — прошипела Феба. — Время Оскверненной Кро…

— Пророчество гласит, что Богиня родится от Лунного Трона, а не от какой-то зюдхеймской шлюхи. — Ангисс глянул на Диор, скривив губу. — Она не та, Дуннсар.

Мрачное согласие пробежало по залу, и даже верная Бринн опустила голову. Феба посмотрела на тётку, золотые глаза молили.

— Тётя Цинна…

— Ты должна понять, Феба, — сказала старуха. — Цена этой битвы была безмерна. Знаю, ты веришь в эту девочку. Я тоже вижу в ней огонь. Но мы не можем идти на Августин и рисковать всем, что у нас осталось, не спросив прежде Всематерей.

— На это уйдут месяцы, — прошипела Феба.

— Значит, уйдут месяцы, — прорычал Ангисс. — Я-то уж точно поставлю совет мудрейших и старейших наших выше слова трупа.

Феба оглядела зал, но в своей родне видела лишь сомнение, недоверие. По правде, их безверие трудно было ставить им в вину. Цена, что взяла битва при Мэргенне с горцев, была ужасна. И они, в конце концов, были безбожными язычниками.

Но всё же одна дочь Лунного Трона хранила веру.

— Что ж, я сдержу свою клятву.

Феба повернулась к Диор, и охотничьи глаза её пылали.

— Я уже поклялась. Кровью моего сердца пролитой. Я твои когти и зубы, Цветочек. И если моей кровью, моим даром или дыханием можно сохранить тебя, я отдам всё на службе тебе. И коли это и есть курс твой, я встану на него рядом с тобой.

С этими словами ведьма плоти преклонила колено.

— La demoiselle du Graal.

Марин также опустилась на колени, шепча благодарения Богу. С тем же на наших истерзанных губах я преклонилась, указательный и большой пальцы к нашей груди. Хотя горцы остались непреклонны, бледно-голубые глаза Диор обвели прочих людей в той комнате — воинов, и принцесс, и древних крови, что преклонили перед ней колени. И, пока она глядела на них, я увидела, как искра веры, что она так долго сдерживала, наконец вспыхнула огнём. Прекрасный дар — когда в тебя верят другие, грешник. Совсем иная благодать — верить в самого себя. Но там, в той комнате, я увидела, как оно разверзлось — всё святое обетование, вложенное в это дитя, ныне расцветшее в полную силу. И впервые за столько времени, сколько она могла припомнить, Селин Кастия с нетерпением ждала рассвета.

— Ладно.

Диор вздохнула, поднимая Рейн на ноги.

— В Августин.