Я никогда не была из тех, кто верит в чудеса, сеньор.

Смрад масла висел в воздухе густой пеленой, рабы-мечники с пылающими факелами замерли на тёмном берегу. Но Последняя Лиат отыскала относительно сухой клочок земли и, отбросив назад полу своего изящного, заляпанного кровью камзола, села, скрестив ноги, на камень. Бледные пальцы были сложены домиком у губ, тёмные глаза устремлены на воду. Когда она заговорила, тихо, под песнь реки, Жан-Франсуа изо всех сил старался скрыть самодовольную улыбку.

О них повествуют Заветы. И летописи тоже. Сан-Антуан, разверзший Вечное море. Спаситель, сразивший войско короля Таддеуса одним взмахом клинка. Даже победа моего дорогого брата над легионами Фабьена в Битве при Близнецах. Но сколько бы раз я ни слыхала эти сказания, жизнь преподала мне один урок, верный и непреложный.

Чудеса — это мифы для таких, как я.

И вот, пока мы висели, обмякшие и почти обескровленные, в объятиях грозной Матери Марин, я была уверена, что вот-вот умру. Тело Марин было телом ребёнка — ей было не больше шести-семи лет, когда её убили, — и облачено в истлевшие чёрные одежды. Но сила её не походила ни на что, ведомое нам прежде: она поднялась из своего гроба и схватила меня так, будто я весила не больше пёрышка. Глаза её были темны, как пустоты меж звёзд, зубы острее любого меча, и они впились нам в горло. И пока она пила меня, я ощутила колоссальную пустоту внутри неё — иссохшую, как засуха, жажду столетия, проведённого во сне, готовую поглотить меня целиком.

Селин помолчала несколько ударов сердца, качая головой.

Не скажу тебе, будто я не боялась. Мука и блаженство были… несказанны. Я чувствовала, как мою сущность вырывают из её причала; как Ангел Смерти раскидывает бледные руки. И всё же, пусть тело моё и будет уничтожено, учение самой Иллии, Первой из Верных, сулило, что душа моя будет пощажена сим причастием. Сохранённая в теле Марин до Судного дня — так же, как я несла в себе всех, кого поглотила в свой черёд. Я слышала теперь их голоса, карабкавшиеся внутри меня; хор всех, кого я пожрала за свои годы, поющий один и тот же зловещий рефрен.

«Теперь ты видишь, Селин Кастия».

«Теперь ты понимаешь, что ты сделала с нами».

А затем, столь же внезапно, как и начала, Марин перестала пить.

Мы висели в её руках, осушенные почти до смерти, мешок тряпья и хвороста. И она оторвала губы от руин нашего горла, мокрые от рассола светлые пряди прилипли к её коже, а бездонные глаза поднялись вверх, вверх, к потолку. К склепу, куда поместили Грааль, — к Гробнице Девы-Матери в подвале собора, высоко над нашими головами.

Красной Дланью Бога нарекли её. La demoiselle du Graal³³. Но прежде и пуще всего шёпот, что стал криком, что стал гимном, был прост и правдив, срываясь теперь с уст Марин окровавленным выдохом.

— Сан-Диор.

Марин разжала свою страшную хватку, уронив нас в солёную жижу у своих ног. Мы чуяли застарелую кровь в морской воде, видели каменный гроб, из которого она восстала, ещё запятнанный древней кровью, что пробудила её. Над нами высились статуи Первых Пятерых — тех жрецов ложных богов и нарушенных заветов, обступивших мессию, которого они убили. Глаза Марин сузились при виде их, взгляд скользнул по знакам на их шеях — во́рон, и медведь, и змей, и во́лки, и черепа. А затем она посмотрела на меня.

— Кто ты еси?

Голос её был певуч, по-детски звонок, совершенно несообразен этим бездонным глазам, этой ненасытной пасти. Но я чувствовала силу в ней, помнила крепость её рук, глубину её жажды, и хоть казалась она ребёнком, я едва не онемела от ужаса.

— Селин, — выдавили мы. — Л-лиат г-грозного Вулфрика.

— Вулфрик. Где брат наш по крови?

Мы стиснули зубы; души, что мы несли, теперь карабкались внутри нас, и одна громче прочих, вопя бесформенной яростью на ту, что погубила его.

— Он ушёл на последний покой, — прошептали мы, выползая на колени. — И Дженоа тоже.

Плечи Марин поникли при этих словах, и она прижала одну маленькую руку к груди. На миг почудилось, что она и впрямь дитя, — и с губ её сорвался стон такой скорби и боли, что сердце наше сжалось от этого звука. Я видела, как по её херувимским щекам катятся слёзы той самой крови, что она только что выпила из нашего ещё кровоточащего горла.

— Как?

Голос внутри меня взревел, требуя исповеди. Сокрушения. Но я подняла себя на ноги, истекая морской водой и кровью. И, укрепив собственную волю, я затолкала его обратно во тьму, где он обитал. Здесь хозяйкой была я, не он. Маленькая Гора — так звал меня папа. Железо ржавеет. Лёд тает. Но я была Селин Кастия.

И я была из камня.

— Дженоа оставил запись собственной кровью на полах Кэрнхема, — сказали мы ей. — Ждать слишком долго³⁴. Ноша слишком тяжела. Но мы несём пламя, Матерь Марин. Учение мастера Вулфрика живёт во мне. — Я склонила нашу голову, и скорбь с утратой когтили теперь нашу грудь. — Мы… мы нашли её, Матерь. Отпрыска Небес. Ту, что разорвёт пелену и спасёт все наши проклятые души. Но я…

Тогда я закрыла наши глаза. Вина и страшная печаль были в моём шёпоте.

— Она пала в бою. Против Дивоков. Я пыталась с-спасти её, мы пытались… — Я застонала, изуродованные губы оттянулись от наших зубов. — О сладчайший и милосердный Боже, прости меня…

Но глаза Марин уже оставили меня, вновь уплывая к потолку высоко над нашими головами. И без единого слова она отвернулась. Она двигалась так, словно ей было больно, тело окоченело за долгие годы неподвижности, — и заковыляла меж тех вопящих статуй и захватанных грязью надгробий, добравшись до винтовой лестницы, что вела наверх, в Амат-ду-Миаг'дайр.

Слабые и томимые жаждой, мы последовали за ней, хромая ей вослед; маленькая бледная фигура, укутанная в гнилое чёрное, поднималась всё выше по ступеням. Раненые, морщась, мы тащились следом и наконец выбрались из смрада крови и поражения — в усыпальницу Девы-Матери наверху.

Стены были в трещинах, мозаики с Мишон и прочими Мучениками носили отметины битв в городе наверху. Но гробница Девы-Матери уцелела почти невредимой. Сработанная из мрамора, она была увенчана огромным изваянием из серебра, потускневшим от времени. Дева-Мать была изваяна возлежащей на ложе из черепов, а пляшущие херувимы и могучие серафимы стояли на страже с серебряными мечами. И перед той гробницей застыла Марин.

— Матерь? — прошептали мы.

— Она пребывает внутри, — молвила Марин. — Отпрыск Небес.

Мы кивнули, опустив глаза, с горьким вкусом провала на нашем языке.

— Погребальные обряды свершили три дня назад. Да дарует ей Всемогущий Бог вечный по…

— Глупица.

Я вскинула взгляд, и страх скрутил наш живот при гневе, что был в этом единственном слове.

— Слушай.

Я повиновалась, склонив голову, опустив глаза. Снаружи я слышала голоса — узники, пережившие штурм Мэргенна, рабы, освобождённые хитростью Диор. Песнь моря и одиноких чаек. Но затем, на потрескавшихся мраморных боках гробницы Девы-Матери, я услышала это. Тихое, но безошибочное. И если бы мёртвое сердце в нашей груди билось, оно непременно вырвалось бы из наших рёбер от радости.

Тук. Тук. Тук.

А затем, так тихо, словно ангел взывал с берега небес…

— Меня хоть кто-нибудь, мать вашу, слышит?

— Диор, — выдохнули мы. — Слава сладчайшему Богу и Деве-Матери, она жива!

Я не ведала ни как это вышло, ни почему, и не было мне дела ни до того, ни до другого. С бесформенным криком мы рванулись вперёд, готовые освободить её из той гробницы. Но крышка её была серебряной, многотонной — она сожгла бы наши руки в угли прежде, чем мы сумели бы её сдвинуть. И потому, глянув на Матерь Марин, осевшую теперь у стены, мы закричали, дикие и трясущиеся от радости.

— Мы приведём подмогу!

Мы вылетели из той гробницы, клянусь, несомые на крыльях надежды, какой я не знала прежде. Я видела, как она умирала, летописец. Шея сломана, как хворостина, в хватке Лилид Дивок, тело выставлено для прощания всему городу. Но теперь, невозможность, благословенное, невероятное чудо, — крик срывался с наших губ, пока мы неслись через Зал Корон, на ступени Дун-Мэргенна, и вопили во всю мощь наших лёгких.

— ОНА ВОСКРЕСЛА!

Люди оборачивались на нас, настороженные, испуганные, — ещё одно чудовище в городе, ими же почти разрушенном. Но среди множества в обломках и руинах двора дуна я увидела того, кого ещё узнавала. Хоакин Маренн. Бывший псарь из Авелина. Сообщник Диор в заговоре, что освободил рабов Дивоков от оков и вызволил весь этот город. Он стоял с горсткой других мужчин, у ног его был пёс — Элайна.

— Мсье Маренн! — взревели мы, бросаясь к нему.

— Мадемуазель Кастия, — отозвался он с тревогой в глазах. — Что слу…

— Диор воскресла! Грааль жив, ты понимаешь меня? Она восстала из мёртвых!

Глаза мальчишки расширились, и люди вокруг нас зароптали в неверии, осеняя себя колесом при моём богохульстве. Но мы стиснули его руку, впиваясь взглядом в его глаза.

— Приведи людей! Сколько только сыщешь! И поскорее!

Мы развернулись, метнувшись обратно к дуну. Велев псу остаться, Хоакин собрал горстку дюжих мсье, чьи ладони ещё несли ожоги клейм былого рабства. И, гонимые нашими криками, они пошли за нами через великие залы, вниз по скрытым каменным переходам твердыни Ниав Девятимечной. Я слышала, как за нами нарастает гул, — весть о моём откровении расходилась по городу. Хоакин бежал проворно рядом со мной, челюсть сжата, глаза широко раскрыты, — этот мальчишка, чью жизнь спасли отвага и жертва Диор. Я видела в нём то же, что горело во мне, — пламя веры, задушенное горем до единой искры, а теперь разгоравшееся обещанием того, что казалось утраченным навсегда.

Надежда.

В Амат-ду-Миаг'дайр мы вбежали, Хоакин и прочие клеймёные заняли места вокруг гробницы. Один дюжий малый вздрогнул, заметив Марин, безмолвно осевшую в углу и наблюдавшую глазами, тёмными, как грех. Но Матерь лишь улыбнулась, блаженно и ангельски, — куда как иначе, чем тот ужас, что едва не выпил меня до пепла.

— Поспешите, о верные клинки. Сам Господь восславит святой ваш труд в сей день.

Тук. Тук. Тук.

Стук изнутри гробницы, едва слышный крик.

— Там есть кто-нибудь?

— Всемогущий Боже и Дева-Мать, — выдохнул Хоакин. — Это правда.

— Поднимайте! — вскричали мы. — Ради всего святого, ПОДНИМАЙТЕ!

Стук внутри гробницы стал громче, крики Диор — выше, и мы взревели:

— МЫ ИДЁМ, CHÉRIE!

Я услышала шум у входа, всё больше людей спускалось со двора, глаза широко раскрыты, полны изумления. И сквозь толпу протолкнулась знакомая фигура, в коже и мехах, в нагруднике из чеканного железа, с заплетёнными в косу пылающе-рыжими волосами и глазами цвета золота львицы, спущенной с цепи.

— Что тут, мать вашу, происходит? — потребовала Феба а Дуннсар.

— Она жива! — вскричал Хоакин. — Диор жива, мадемуазель Феба, помогите нам!

Глаза Фебы встретились с нашими, полные сомнения. Но хоть эта женщина и я ненавидели друг друга, как порох и пламя, нечто, что сошло за улыбку, скривило наше лицо.

— Она воскресла, ведьма плоти.

— Эге-ге-е-ей?

— Сладчайшие Матери-Луны, — прошептала Феба.

Ведьма плоти метнулась к гробнице, но снова была удержана на расстоянии серебром, вынужденная смотреть, как Хоакин и его товарищи гнут спины над задачей. Хоть клеймёные и были освобождены от рабства кровью Диор, казалось, какая-то сила их нечестивых хозяев в них осталась, — и, с побагровевшими лицами, надрываясь от усилия, они приподнимали ту огромную крышку, доля за долей, и каждый дюйм был мучительной милей.

Пальцы, облачённые в железную рукавицу, показались меж кромкой гробницы и краем крышки, и, невзирая на угрозу серебра, мы ухватились за них и сжали.

— На помощь! — донёсся её крик. — Я тут, я здесь!

— Мы слышим тебя, chérie! Мы идём!

Шёпоты изумления пробежали среди зевак, расходясь, как пламя по сухому летнему кустарнику. И ропот тот стал вздохами, стал криками радости, когда серебряных ангелов наконец отбросили в сторону и из холодной каменной колыбели, куда её положили, Святой Грааль Сан-Мишона вырвался с рыданием облегчения.

— ДИОР!

Она рухнула в наши объятия, задыхаясь, рыдая, пепельные волосы прилипли к мокрым от слёз щекам. На ней всё ещё был латный доспех, в котором её упокоили, и металл застонал, когда я прижала её к нашей груди и завыла от чуда всего этого. С воплем Феба бросилась на нас, обвив руками девушку, прижимаясь губами к щекам и глазам Диор, пока слёзы струились по её лицу. Клеймёные взирали с нищенским изумлением, Хоакин рухнул на колени, возглашая хвалы небесам вышним за то, что из самых холодных объятий Смерти было даровано спасение.

Диор плакала, растерянная, всматриваясь в наше лицо и лицо Фебы, будто мы могли дать ей объяснение, как такое возможно. Она была тёплой, дышала, шея цела, тело словно бы невредимо. Но за неимением ответов мы сосредоточились на ликовании — видеть эту девушку, что была нам дорога, в которой мы так отчаянно нуждались, каким-то чудом возвращённой к жизни.

Последняя Лиат уставилась в потолок над своей головой, и голос её был тих от изумления.

И в тот миг, сеньор, я уверовала в чудеса.

— Ты цела? — прошептала Феба. — Ты…

Ведьма плоти опустила тогда взгляд, к рукам Диор в своих ладонях. Правая её была облачена в стальную рукавицу, отделанную золотой филигранью. Но другую руку Диор оставили обнажённой, и раны, добытые ею в той страшной последней битве, открылись на всеобщее обозрение. Не было всех пальцев, кроме указательного и большого, — оторваны, когда она спасала жизнь Рейн а Мэргенн от грозной Лилид. Рана была кровавой и рваной, когда её упокоили. Но теперь, пусть самих пальцев по-прежнему недоставало, кожа была гладкой, увечье исцелилось целиком.

— Что, чёрт возьми, происходит? — прошептал Грааль.

— Диор?

Слово было хрупким, как стекло, окаймлённым слезами. И когда она подняла глаза, я увидела, как бледно-голубые глаза Грааля вспыхнули. Всё изумление, весь страх, всё сомнение исчезли при виде девушки, что пробиралась теперь сквозь толпу у входа в гробницу, с волосами цвета летнего огня и разномастными глазами, сияющими от восторга.

— Рейн… — прошептала Диор.

— ДИОР!

Грааль вскочила на ноги, неуклюжая в своих латах. С криком принцесса а Мэргенн, младшая дочь Ниав Девятимечной, рухнула в её объятия и впилась губами в губы Диор. Их рты раскрыты, их тела сплетены, их двое стали безупречно одним. В том поцелуе была радость, грешник, блаженная и полная, столь яркая, что могла бы затмить солнце до гибели дней.

— Слава Богу, — прошептали мы, и кровавые слёзы катились по нашим щекам.

Грааль вынесли из той гробницы, как королеву-победительницу: Хоакин и прочие клеймёные подняли её высоко, пока весть о её воскрешении расходилась окрест. Через всю твердыню её несли, Феба и Рейн следом, слёзы стояли в каждом глазу. Мы тоже последовали за ними, в таком смятении и ликовании, что онемели.

Город бурлил, люди стекались из забрызганных кровью проулков Ньютунна, с покрытых пеплом причалов Портунна, с разбитых улиц Ольдтунна — поглядеть на явленное чудо. Она ехала на их плечах, в сверкающей стали, и на миг показалось, что небеса вверху просветлели. Слабый свет лёг на неё, как поцелуй небес в чело, и, когда Грааль улыбнулась, Хоакин взревел так, чтобы слышал весь мир:

— Она воскресла! Слава Богу и Деве-Матери, ОНА ВОСКРЕСЛА!

Они взревели, те собравшиеся люди, и голоса их вознеслись на крыльях чуда. Они выкликали её имя, они молили её благословения, они плакали в благоговении тех, кто стал свидетелем труда Божьего на этой земле. Смеясь от радости, Диор подняла свою изувеченную руку. И наше мёртвое сердце наполнилось изумлением, когда мы увидели, как толпа делает то же самое: люди вздымали руки, выставив указательный и большой пальцы в подобии её ран.

— Красная Длань Бога! — вскричал Хоакин.

— LA DEMOISELLE³⁵ DU GRAAL!

Мы стояли на ступенях, просто глядя; зрелище, которого я не забуду вовек. Я не находила слов, сведённая к тоскливому вздоху и взгляду на истерзанные бурей небеса вверху. Стыдно говорить об этом, но признаюсь: я поколебалась. Сочла нас покинутыми небесным владыкой. И, положив одну руку на моё неверное сердце, я поклялась, что больше никогда в нём не усомнюсь.

— Merci, saint-père³⁶. Merci.

— Из чаши пресвятой.

Шёпот разнёсся, даже в том гвалте, холодными пальцами по нашему хребту. Феба обернулась, глядя теперь на тень за нашими спинами. Там стояла Марин, рот изогнут в улыбке, всё ещё измазанной нашей кровью. И, вперив взгляд в Грааль, она изрекла слова, высеченные в гробнице внизу, — пророчество, что спасёт нас, обет, что избавит нас всех.

Мы осенили себя колесом, и наш голос теперь слился с её голосом.

Обет.

Предназначение.

Покаяние.

— Завесу тьмы с небес сорвав.