После осмотра достопримечательностей и перекуса чурросами с горячим шоколадом, Ева и Павел направились к гостинице. Ноги ужасно гудели и буквально шептали: «Нам бы в кроватку!»

Павел то и дело поглядывал на Еву — та шагала, слегка покачиваясь, и время от времени мечтательно бормотала: — Представляешь, сейчас откроем дверь в номер, а там — огромная мягкая кровать… И ни тебе старинных призраков, ни загадочных теней. Только тишина и подушки. Я сейчас усну стоя, как лошадь в вестерне!

— И моя энергия на нуле — батарейка просит розетку, в виде подушки!

Зайдя в комнату, Ева взяла полотенце и пошла в душ, Павел окинул взглядом ту самую его кровать и невольно улыбнулся: «Ну вот, мечта сбылась. Теперь главное — доползти до неё, пока не уснул прямо тут, посреди комнаты». Он бросил сумку на кресло, потёр уставшие глаза и подумал, что сейчас даже скрип пружин будет звучать для него как самая уютная в мире колыбельная.

Вдруг тёмные тени начали выползать из окна, как из щелей, будто вязкий дым, они кружили вокруг него. Их шёпот царапал уши, словно кто-то водил ногтями по стеклу:

— Вспомни… Ты обещал… Ты знаешь, зачем пришёл…

Ужас сковал сердце, даже сон отошёл на второй план. Он невольно отступил к кровати, нащупывая за спиной край матраса. «Да я просто хотел выспаться!» — хотелось выкрикнуть, но голос застрял где-то в горле. Вместо этого он сжал кулаки и выдавил:

— Я ничего не обещал, кто вы? Зачем пришли?

— За тобой! Ты нашшшш.

Шептали они. Павел отшатнулся и упёрся спиной в изголовье кровати. Тени больше не кружили — они вытянулись, обрели смутные очертания фигур в длинных лохмотьях, и от них веяло таким ледяным гробовым холодом, воздух будто загустел.

— За мной? Вы ошиблись! Я вообще в отпуск приехал! — голос предательски дрогнул, но он всё-таки выговорил это вслух, словно сам факт произнесённых слов мог сделать их настоящими, защитить его. Тени переглянулись — если у них вообще были глаза, — и их шёпот стал громче, будто сразу со всех сторон:

— Отпуск.…Ха. Ты думал, это просто дорога? Ты сам выбрал этот путь. Ты обещал…

— Я ничего не подписывал! И вообще, у меня жена… ребёнок… — он сам не понял, зачем это сказал, ведь ни жены, ни ребёнка у него не было. Но слова вырвались сами, будто древний, безотчётный способ защититься: заявить о своей связи с миром живых, с чем-то настоящим и тёплым.

Тени заколебались. Их очертания на миг поплыли, стали менее плотными.

И тут из ванной раздался громкий всплеск, будто Ева уронила шампунь, а следом — её голос, бодрый и абсолютно земной:

— Паш, тут вода то горячая, то ледяная! Ты не знаешь, где тут регулятор?

Звук её голоса ударил по комнате, как яркий свет. Тени зашипели, съёжились, втянули в себя черноту, словно кто-то резко втянул воду в слив. Они не исчезли совсем — просто отступили к углам, растворились в тенях от настольной лампы, стали частью обычного полумрака уставшего номера.

Павел стоял, вцепившись пальцами в покрывало, и чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, и крикнул, стараясь, чтобы голос звучал нормально:

— Там сбоку, на трубе! Синий — холодная, красный — горячая!

— Ага, спасибо! — отозвалась Ева, и шум воды снова заглушил всё остальное.

Когда она вышла через несколько минут, завернувшись в полотенце, Павел уже лежал в кровати. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон.

— Что случилось, ты почему такой бледный. — Ева подошла к нему и почему-то потрогала лоб.

Павел попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то жалкой, натянутой. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, и выдохнул:- Да ничего особенного… Просто день выдался сумасшедший.

— Завтра последний день отпуска, куда сходим, ещё столько замечательных мест есть в Барселоне?

— Парк Креуэта дел Коль, погода замечательная, не очень хочется таскаться по музеям.

Павел чуть приподнялся на локтях, будто сам удивился, что у него нашлись на это силы, и кивнул:

— Парк Креуэта дел Коль.… Звучит так, будто ты уже всё продумала. Прости, что я сейчас даже на «о, давай в Саграду!» не способен.

Ева рассмеялась — тихо, уютно, и этот звук как будто разогнал оставшиеся тени в комнате:

— Да я и сама не хочу сегодня ни про архитектуру, ни про экскурсии. Просто представила: мы берём те огромные круассаны из пекарни на углу, кофе в стаканчиках, идём туда, где тенисто и тихо, и даже телефон можно в сумку убрать. Ну как?

Павел, наконец, успокоился и улыбнулся по-настоящему — не натянуто, а так, что морщинки у глаз стали заметнее, но это только добавило улыбке тепла:

— Знаешь, это, наверное, лучшее предложение за весь день. Даже за всю неделю.

Она встала, потянулась и шутливо пригрозила пальцем: — Только с одним условием: Ты от меня ни отходишь, ни на шаг, послезавтра уезжать, а свой чемодан я сама тащить не собираюсь. — Ева улыбнулась, предугадывая его реакцию.

Павел распахнул глаза и картинно схватился за сердце:

— Ну вот, а я-то думал, это будет день без обязательств. А тут сразу «ни на шаг» и чемодан в нагрузку!

Павел подошёл к Еве сзади и приобнял за талию.

— Как ты вкусно пахнешь...

Ева чуть наклонила голову, улыбнулась — немного смущённо, но тепло, — и накрыла его руки своими:

— Ну вот, опять ты сворачиваешь с темы чемодана на комплименты. Хитрый ход.

Павел уткнулся носом в её плечо, вдохнул ещё раз и тихо рассмеялся:

— Ты пахнешь как круасан, ванилькой и мятой. Так и хочется съесть...

— Не надо меня есть, я не колобок.

— За то скоро им станешь, будешь ходить вперевалочку, как уточка и держаться за поясницу. — Павел улыбнулся и изобразил тут самую уточку.

Ева фыркнула, а потом рассмеялась — так звонко и легко, будто с плеч тоже свалился какой-то тяжёлый рюкзак:

— Ну, ты и сравнил! То уточку, то колобка… Я, между прочим, планировала завтра выглядеть изящно в своём новом платье, а не переваливаться с ноги на ногу!

Павел тут же выпрямил спину, сделал вид, что смотрит на неё через воображаемую фотокамеру, и торжественно произнёс:

— Изящно — это не обязательно. Но знаешь, в перевалочке тоже есть своя прелесть. Как у тех пингвинов, которых мы видели в океанариуме, — такие важные, а сами еле-еле шагают. И всё равно очень милые.

Она прищурилась, прикидывая, стоит ли возмущаться дальше, но потом махнула рукой:

— Ладно, пингвины — это еще куда ни шло. Но за «колобка» ты ответишь.

Павел тут же сделал вид, что судорожно ищет пути к отступлению, — оглянулся через плечо, будто за дверью уже маячит карательный отряд из колобков и пингвинов, и прижал ладони к груди:

— Ну, всё, сдаюсь! Готов искупить. Могу торжественно пообещать, что послезавтра буду нести чемодан с максимально изящной осанкой. Прям как тот танцор фламенко, которого мы видели у Саграды. Ну, почти.

— Я бы посмотрела на это зрелище! — Ева прыснула со смеху.

Павел тут же выпрямился, будто щёлкнул невидимый тумблер: плечи назад, подбородок чуть вверх, взгляд такой серьёзный-серьёзный — и сделал плавный, нарочито величественный шаг по комнате.

— Вот так! Видишь? Изящество, грация, внутренний огонь! Ну, внутренний пока только внутренний, наружу не вырывается, но это потому что я экономлю силы до послезавтра.

Ева зажала рот ладонью — всё равно смех вырывался наружу короткими, тёплыми всплесками:

— Внутренний огонь экономь, а вот грацию можешь не выпячивать. Выглядишь… как пингвин-танцор. Очень важный.

Он замер в нелепой позе, одну руку вскинул, будто держал воображаемую розу в зубах, и театрально вздохнул:

— Эх, не оценили. А я старался! Может, если добавить драматизма? Ну вот так…

И он сделал ещё один плавный разворот — и тут же слегка задел локтем тумбочку. Что-то тихонько звякнуло, он тут же смущённо глянул на Еву:

— Ну вот, а говорили — грация. Видимо, пока только учусь.

Она уже не сдерживалась — смеялась, откинув голову, и от этого смеха усталость, будто окончательно растворилась в тёплом вечернем воздухе. За окном Барселона потихоньку накрывалась вечерней дымкой, уличные фонари зажигались один за другим, а в комнате было так тихо и тепло, что казалось, будто весь город решил дать им эту паузу — просто выдохнуть и побыть друг с другом. Этот сумасшедший день остался где-то за дверью.

Утром, следующего дня Павел и Ева проснулись от настойчивого стука в дверь... Они переглянулись — в этом взгляде сразу смешались сонная растерянность и тихий вопрос: «А точно ли мы хотим сейчас кого-то видеть?». Стук повторился — настойчивый, но не злой, какой-то по-домашнему бодрый.

— Может, это горничная? Или… ну, вдруг в отеле что-то случилось? — пробормотал Павел, уже выбираясь из-под одеяла и на ходу пытаясь пригладить волосы, которые после сна торчали во все стороны. Ева накинула халат, зевнула и тихонько фыркнула: Если это «что-то случилось», пусть оно случится чуть позже. Мы ещё даже не договорились, кто первый в душ. Павел уже подошёл к двери и, прежде чем открыть, глянул в глазок. И вдруг расплылся в улыбке — такой широкой и неожиданной, что Ева даже замерла на полпути к кофейнику, который собиралась включить.

— Ну вот, а ты про горничную… — он распахнул дверь, и в комнату ворвался поток утреннего света — и вместе с ним невысокая женщина лет шестидесяти в ярком шарфе, с корзинкой в руках. За её спиной мягко сияла Барселона — та самая, умытая ночным бризом, сверкающая на солнце, будто только что распаковала свои лучшие краски.

— Buenos días! — женщина лучезарно улыбнулась, а в корзинке что-то аппетитно шуршало и источало такой запах свежей выпечки, что у Евы сразу окончательно пропали мысли про «позже». — Я сеньора Мартинес, живу этажом ниже. Вчера видела, как вы возвращались, — вы выглядели такими уставшими, что я подумала: а вдруг утром вам совсем не захочется идти за завтраком? Вот и принесла немножко Барселоны в чистом виде.

Она приподняла крышку корзинки — там лежали тёплые круассаны, несколько булочек с корицей, крошечные тарталетки с инжиром и даже пара мандаринов, от которых по коридору тянулся свежий, солнечный аромат. Ева невольно шагнула вперёд, будто её тянул этот запах, и заодно рассмотрела женщину поближе. Она была "светлой", белый туман около неё был доказательством.

— Ой, это же… это невероятно мило! Но вы не должны были…

Сеньора Мартинес отмахнулась, будто речь шла о сущем пустяке:

— Должна, должна. В отпуске нельзя просыпаться голодными, это против правил Барселоны. — Она весело подмигнула Еве. — Ну и… мне просто захотелось сделать кому-то приятно. А вы вчера так мило спорили у лифта — про фламенко и пингвинов, да? Я не подслушивала, просто услышала смех. Смех — это хороший знак.

Павел стоял, слегка растерянный, но счастливый, как человек, которому утром принесли не просто завтрак, а маленькое чудо:

— Спасибо вам огромное. Правда. Вы даже не представляете, насколько это сейчас… вовремя.

Сеньора подмигнула:

— Представляю. У меня трое внуков, я знаю, как выглядит человек, который весь день тащил на себе мир. Так что ешьте, гуляйте, а чемодан ваш никуда не убежит.

Она тихонько закрыла за собой дверь.

Покончив с удивительным завтраком, Ева и Павел отнесли на ресепшн корзину. Они оставили на столике у двери сложенный вдвое лист гостиничной бумаги — Ева быстро набросала: «Сеньора Мартинес, спасибо за солнце в корзинке. Мы пошли искать тень для пингвинов».

На лестнице пахло старым деревом и чуть-чуть — дождевой свежестью, будто ночью город умылся и теперь неторопливо высыхал. А когда они вышли на улицу, Барселона мягко, без напора, взяла их в оборот. Воздух был тёплый и какой-то упругий, будто его можно было ладонями собирать и прятать в карманы. Мимо прокатился самокат, за ним — велосипед с корзинкой, в которой торчали багет и пучок базилика. Где-то совсем рядом кто-то смеялся, и этот смех не звенел устало, как вчера, а прыгал, как мячик.

— Знаешь, что мне сейчас хочется? — сказал Павел, щурясь на солнце. — Просто идти. Ни карты, ни списка «что обязательно посмотреть». Просто сворачивать туда, куда нос потянет. Или нога.

Ева кивнула, и остановилась у витрины крошечной пекарни: за стеклом на подносе лежали булочки, присыпанные сахарной пудрой, и одна — совсем кривая, будто её лепили в спешке, но от этого она казалась только добрее.

— А давай вот эту, кривенькую, — предложил он. — Пусть будет наш талисман на сегодня.

Ева рассмеялась:

— Согласна...Пусть принесет нам удачу!

Они купили булочку, разделили пополам и пошли дальше, уже не особо замечая, куда именно. То сворачивали в узкие улочки, где балконы были увешаны цветами так густо, что казалось — дома надели праздничные платья. То выходили на широкие проспекты, где пальмы стояли, как строгие дамы на приёме, и тени от них лежали на асфальте ровными тёмными дорожками.

В какой-то момент они оказались у небольшого фонтана. Вода не била высоко и торжественно, а тихонько перекатывалась через край чаши, напевая себе под нос простую мелодию. И Ева вдруг представила: вот тут, в прохладной тени, и правда могли бы стоять пингвины — серьёзные, в своих чёрных фраках, и один, самый смелый, осторожно стучал бы лапой в ритм, пробуя, как звучит этот город. Удивляясь своим весёлым мыслям, девушка улыбнулась и села на бортик фонтана. Девушка, пустила пальцы в воду — та оказалась неожиданно прохладной, почти ледяной, и от этого по спине пробежал смешной, бодрый холодок. Передохнув пятнадцать минут, счастливая пара отправилась дальше. Ева не заметила, как свернули с широкой улицы в узкий проулок — и там, в нише между двумя домами, обнаружилась неприметная деревянная дверь с кованой ручкой в виде виноградной лозы. Над ней висела вывеска с полустёртой надписью «Celler de la Llum» («Погреб света»), а из щели под дверью тянуло прохладой и тем особенным, чуть терпким запахом — земли, старого дерева и чего-то пряно-винного, будто сам воздух здесь был выдержан, как хорошее вино. Ева остановилась, подняла брови:

— Подвал винодельни. Прямо посреди города?

Павел улыбнулся, поправил корзинку с остатками завтрака:

— Почему бы и нет?

Он потянул за ручку — дверь поддалась с тихим скрипом, будто её не открывали тысячу лет, и она уже забыла, как это делается. Вниз вела каменная лестница, ступени были прохладные на вид и, как выяснилось, на ощупь — Ева осторожно ступила первой, чувствуя, как с каждым шагом шум улицы остаётся где-то наверху, а вместо него появляется другой звук: тихое, ровное эхо капающей воды и отдалённый гул, похожий на очень спокойный разговор. Внизу оказалось просторно и неожиданно светло: сквозь узкие окошки-щели под самым потолком пробивались косые столбы солнца, в них медленно кружились пылинки. Стены были сложены из неровного камня, а вдоль них — ряды дубовых бочек, таких огромных, что рядом с ними люди казались детьми, забравшимися в тайное убежище великанов. Где-то в глубине мягко булькала жидкость, перетекая по трубам. Ева провела ладонью по шершавой бочке — по неровностям, по стыкам клёпок, по тёмным прожилкам дерева. Пальцы будто сами запоминали эту фактуру: не гладкую, не показную, а такую, в которой чувствовалось, сколько всего она повидала.

— Интересно, — повторила она тише, будто разговаривала с самой бочкой. — Говорят «Вино дышит». Звучит почти как про живое. Будто оно тут… прислушивается к миру.

Павел обернулся, и в этом движении было что-то слишком резкое для погреба — будто он сам испугался той тишины, которая тут так легко ложилась на плечи.

— Я… выйду на воздух. Тут немножко давит. Я быстро, на пять минут.

Ева оторвала ладонь от шершавого дерева, будто ей жаль было разрывать это прикосновение. Она не вскочила, не бросилась за ним — только чуть нахмурилась, будто пыталась понять, откуда вдруг взялась эта неловкая спешка.

— Ладно, иди, подыши. — Сказала она тихо. — Я тебя дождусь, и пойдём вместе искать винодела.

Через какое-то время наверху хлопнула дверь погреба — тихо, без стука. Дверь щёлкнула язычком замка. Щелчок внутри — и погреб оказался закрыт. Сначала Ева ничего не поняла. Просто услышала этот короткий, сухой щелчок — и на секунду подумала, что это где-то в глубине погреба сдвинулась по трубе капля вина. Она встала и решила проверить, не послышалось ли ей. Дойдя до двери, Ева толкнула дверь, уперевшись плечом. Та даже не дрогнула, только отозвалась глухим, тяжёлым звуком, будто за ней стояла не улица, а сплошная каменная стена. Она дёрнула за ручку — туда-сюда, резко, настойчиво, — но язычок замка сидел плотно, по-хозяйски.

— Павел! У меня тут дверь закрылась! — крикнула она, и собственный голос прозвучал в погребе непривычно громко, будто испугался вместе с ней. Потом застучала кулачками — не сильно, но часто, как будто могла этой дробью пробиться сквозь дерево и камень. По спине пробежала струйка пота, хотя в погребе было прохладно. И тишина вдруг перестала быть уютной. Она стала тяжёлой, давящей — та самая тишина, которая, если прислушаться, не обнимает, а будто проверяет: «Ну что, тебе уже страшно?». Ева сделала шаг назад, будто хотела посмотреть на дверь со стороны, чтобы понять, как так вышло. И тут же одернула себя: «Не надо отступать. Это просто дверь. Её кто-то подпёр. Или сквозняк. Или… да какая разница. Сейчас Павел услышит, вернётся». Она вернулась назад и решила осмотреть помещение. Где-то здесь наверно бродит винодел или сомилье, дверь была не заперта, значит, тут точно есть люди! Пройдя пару шагов вглубь погреба, в ту сторону, где ряды бочек уходили в полумрак, будто растворялись в прохладной тени. Она вглядывалась в тёмные промежутки между ними, напряжённо ловя любой звук: шорох, скрип, хоть чьё-то ровное дыхание. "Ну где же вы, люди? — тихо, сквозь зубы, пробормотала она себе под нос. — Вы же тут были?".

Но погреб молчал. Мёртвым молчанием, от которого волосы встают дыбом, густым, в котором звуки исчезают, становятся тише и глубже — как шаги под водой. Где-то мягко перекатывалась по трубам вода, где-то чуть слышно оседало дерево. И этот привычный шум, который раньше казался таким уютным, сейчас будто нарочно заглушал любые другие звуки — ни голоса, ни шагов хозяина, ни даже лёгкого звяканья посуды.

Ева остановилась, обхватила себя руками за плечи — и тут же разозлилась на эту свою позу, на этот невольный жест испуга. «Хватит, — строго сказала она себе. — Ты не маленькая девочка, которая боится темноты. Ты взрослая женщина, которая просто попала в неловкую ситуацию. Дверь защёлкнулась. Это механика, не мистика». И тут, где-то совсем рядом, за соседней бочкой, послышался тихий, очень деловой звук — шорк-шорк. Ева замерла, сердце снова подскочило к горлу. «Мышь? Крыса?» — мелькнуло в голове, и она уже приготовилась отпрянуть. Но звук повторился. Из-за бочки неторопливо вышла кошка — старая, с проседью на морде, с одним чуть порванным ухом, как у бывалого уличного бойца. Она посмотрела на Еву жёлтыми, спокойными глазами, будто оценивала: «Ну и что ты тут шумишь?» — а потом неспешно подошла, потерлась боком о ногу и тихонько мурлыкнула. Ева присела на корточки, осторожно протянула руку — и кошка не отпрянула. Наоборот, чуть подтолкнула голову под ладонь, требуя, чтобы её погладили.

— Знаешь, я тут дверь толкнула, а она не открывается, — сказала она кошке, будто той было важно знать подробности. — И я сразу начала искать кого-то, кто откроет. А потом подумала: ну а если никого нет? И стало страшно.

Кошка подняла голову, посмотрела на неё своими мудрыми глазами, будто хотела сказать: «А тишина — это не страшно. Страшно — когда тебя предали и выкинули на помойку». И снова принялась за свою лапу. Ева осторожно погладила её между ушами, почувствовала, как под пальцами чуть вибрирует тихое мурчание — и это было такое живое, настоящее тепло.

— Так, если здесь никого нет, то придётся нам с тобой выбираться отсюда, напарник.

Кошка на секунду прервала своё вылизывание, покосилась на Еву — мол, «серьёзно, мы прямо сейчас на миссию?» — а потом снова принялась за лапу, будто говорила: «Ну ладно, миссия так миссия. Но сначала я закончу тут».

Ева обошла все углы и закоулки, держа кошку на руках. Та поначалу упиралась — мол, «ты же видела, я дело делаю», — но потом смирилась, устроилась поудобнее и даже начала тихонько мурчать, будто сообщала: «Ладно, раз уж несёшь — грей тогда». И, правда, с тёплым, живым комочком на руках было не так страшно: он дышал, шевелил ушами, иногда дёргал хвостом. Она заглядывала за каждую бочку, в каждый тёмный проём между рядами — и каждый раз, когда из темноты не выпрыгивало ничего пугающего, становилось чуть легче дышать. В одном месте она заметила крошечную нишу в стене: там стояла глиняная миска с засохшими крошками и старая тряпочка, сложенная в подстилку. «Так вот где ты спишь, напарник», — тихо сказала Ева, и кошка в ответ ткнулась носом ей в подбородок — будто хотела сказать: «Да. И вообще, чего ты тут бродишь?». Ева достала телефон, посмотрела на экран — как будто могла каким-то чудом заставить полоски сигнала появиться там, где их отродясь не было. Но там было пусто. Ни сети, ни даже «экстренных вызовов».

Полтора часа. Она засекла время по часам на телефоне, когда впервые дёрнула за ручку. Сначала она прислушивалась к каждому звуку сверху, вздрагивала от каждого шороха, думала: «Сейчас. Сейчас он поймёт, что меня нет, и вернётся». Потом начала уговаривать себя: «Может Павел попал в неприятности и не может открыть ей дверь». А потом, когда стрелки на часах перевалили за час с четвертью, в голове тихо и холодно стукнуло: «А если он не вернётся?»

Ева села на каменный пол, прислонилась спиной к бочке — той самой, шершавой, прохладной, которая всё это время просто стояла и дышала. Положила кошку себе на колени. Та недовольно фыркнула — мол, «опять сидишь, а я думала, мы дальше идём» — но потом развернулась, потопталась, устраиваясь поудобнее, и снова замурчала. Оставался только ждать. Ева перестала считать минуты. Сперва, она ещё поглядывала на экран телефона, пока тот не погас окончательно, сберегая последние проценты заряда. Потом пыталась ориентироваться по косым столбам света, которые тянулись сквозь окошки под потолком: вот он яркий и золотистый — значит, полдень; вот вытянулся, стал рыжим — вечер; вот почти исчез — ночь. Но потом и это сбилось: то ли тучи затянули небо, то ли она просто потеряла счёт времени. Ева давно перестала бегать от угла к углу. Сил на это не было. Да и смысла тоже. Она нашла то самое тихое место у большой дубовой бочки, где воздух был особенно прохладным, а гул тишины — ровным, не колючим. Там она и устроилась: подложила под спину свёрнутую кофту, подтянула колени к груди и просто сидела, время от времени гладя кошку. Та уже не вырывалась. Она поняла: раз человек сидит так долго, значит, так надо. И стала частью этого покоя — тёплым, живым грузом на коленях, который дышал, вздрагивал во сне, иногда уходил куда-то по своим кошачьим делам, а потом возвращался, будто проверяла: «Ты тут? Ну ладно, тогда я тоже тут». В первый день Ева ещё надеялась услышать шаги. Вслушивалась в каждый скрип наверху, в каждый далёкий, приглушённый голос улицы, в стук чьих-то каблуков. Она даже пару раз кричала — громко, до хрипоты: «Эй! Тут кто-нибудь есть?!» Но голос тонул в толстых стенах, оседал на каменных сводах, и в ответ приходило только эхо, которое звучало как насмешка: «Есть… есть…». На второй день кричать расхотелось. Вместо этого она начала разговаривать с кошкой — не ради того, чтобы её услышали снаружи, а чтобы слышать собственный голос внутри. Хотелось есть и пить, в горле пересохло. Самолёт в родную Россию улетел без неё. Эта мысль приходила не один раз, каждый раз ударяя по-новому: сначала — тупо, как тяжёлая дверь по пальцам, потом — остро, с горечью. А Павел... Сначала она ужасно злилась на него «Ну сколько можно? — думала она, стискивая зубы, чтобы не закричать снова. — Пять минут, он же сказал — пять минут!» Она представляла, как он там наверху, на солнце, спокойно дышит, улыбается чему-то своему и даже не замечает, что её нет. И от этой картины — такой простой, такой равнодушной — внутри всё сжималось в тугой, злой комок… Но потом злость начала таять, как сахар в холодной воде, оставляя после себя только липкий, холодный осадок страха. Потому что следом приходила другая мысль — ещё хуже: а вдруг на него напали грабители? Вдруг он где-то лежит в луже крови, а она тут сидит и ноет про самолёт? И тогда она вскакивала, прижималась ухом к каменному своду, будто могла сквозь толщу земли услышать, что там, наверху, всё в порядке. Но сверху доносилось только далёкое, приглушённое гудение города — ни криков, ни сирен, ни шагов, которые спешили бы сюда. Только этот ровный, равнодушный гул. Голод давал о себе знать тупой, тягучей пустотой под рёбрами. Где — то к середине второго дня Ева нашла в углу, за одной из дальних бочек, старый деревянный ящик. В нём лежали несколько сморщенных, но целых яблок. Она откусила кусочек — яблоко было кислое, терпкое, с той самой горчинкой, которая сразу бьёт по языку и заставляет щёки сводить. Разломила пополам, положила половинку на пол. Кошка подошла, понюхала, скривилась, но всё-таки съела — видимо, решила, что голод не тётка. И посмотрела на Еву так, будто говорила: «Это не мышь, конечно, но сойдёт. Спасибо». А потом, когда она уже почти задремала, убаюканная кошачьим мурчанием и ровным дыханием погреба, сверху донёсся звук, от которого сердце сначала подпрыгнуло, а потом замерло.

Сначала — какой-то глухой, тяжёлый звук, будто кто-то отодвигал что-то громоздкое. Потом — тихий, осторожный скрежет. И наконец — тот самый знакомый щелчок язычка замка, только теперь в обратную сторону. Дверь приоткрылась, впуская полоску света — не яркого, а мягкого, рассветного. И голос, знакомый, как будто из сна...

— EVA, ¿estás aquí?

— Сеньора Мартинес? Да, я здесь, здесь, слава Богу!