Сеньора Мартинес сделала шаг в погреб, луч света ударил Еве в глаза — и на миг всё вокруг поплыло, распалось на золотистые пылинки и резкие тени. Ева невольно вскинула руку, прикрывая лицо, а когда опустила, то увидела, как силуэт сеньоры вырисовывается на фоне светлеющего проёма — чёткий, будто вырезанный из плотной бумаги, и оттого ещё более нереальный. — Ева, ты здесь, ты жива? — Сеньера была явно обеспокоена. Ева стояла, будто прикованная к месту, и никак не могла поймать дыхание. Слова застряли где-то в горле, а в ушах всё ещё гулко отдавался тот самый луч света — словно он не просто ударил в глаза, а вернул в привычную реальности. Она судорожно сглотнула, пытаясь вернуть голосу хоть каплю твёрдости, и наконец, выдавила:- Я думала, что никто уже не придёт. Сеньора Мартинес сделала ещё один шаг вниз, и ступени тихо охнули под её весом. Теперь лицо её было видно отчётливее: Сеньора стояла ровно, плечи расправлены, взгляд был явно обеспокоен. Ева, медленно опустила руку и вдруг поймала себя на том, что боится поверить: перед ней не тень, не игра уставшего воображения. — Я боялась, что опоздала, и он тебя убил! — выпалила сеньора Мартинес, и только потом, будто спохватившись, заставила себя выдохнуть, выровнять голос. Но в этих словах всё равно осталась та самая острая, живая дрожь, от которой у Евы по спине пробежал холодок — совсем не от сырости погреба. Мартинес не стала ни бросаться вперёд, ни разводить рук для объятий. Просто осталась стоять там, где была, давая Еве время привыкнуть к её присутствию, к этому новому, ровному спокойствию, которое почему-то успокаивало сильнее любых слов. — Кто меня убил? Вы о чем? Дверь захлопнулась, это чистая случайность. — Она медленно покачала головой, и собственный голос прозвучал предательски лживо. — «Случайность», — тихо повторила сеньора, будто пробуя слово на вкус, и в нём сразу что-то надломилось, потеряло вес. — Сегодня утром Павел взял свой чемодан и уехал в аэропорт, твой чемодан он выбросил на помойку. Это тоже случайность? Ева почувствовала, как внутри что-то резко и больно дёрнулось — будто кто-то потянул за ту самую ниточку, которую она старательно прятала под слоями «всё нормально», «я справляюсь», «это просто так вышло». Она хотела удержать эту хрупкую версию мира, где никто ни за кем не охотится, где двери просто захлопываются от сквозняка, а чемоданы теряются сами собой. Но голос не послушался. Вместо твёрдого ответа из неё вырвался какой-то странный, сдавленный звук — не то смех, не то всхлип. — Он улетел без меня!? — тихо сказала Ева, и эти слова прозвучали не как жалоба, не как обида, а как сухая констатация факта — так человек перечисляет вещи, которые уже нельзя изменить: вчера шёл дождь, сегодня облачно, он улетел без меня. Сеньора не стала говорить «бедный ребёнок» или «как же так». Она просто кивнула, будто услышала не новость, а подтверждение того, что и так знала. — Да, — ответила она спокойно, без нажима. — Улетел. И, судя по тому, как он это обставил, хотел, чтобы все думали, что ты вообще исчезла сама по себе — так, что и винить некого. Ева обхватила себя руками, будто вдруг продрогла, хотя в погребе было не холодно — просто воздух здесь стоял плотный, неподвижный, и в нём теперь повисли все те слова, которые столько времени она запрещала себе произносить. — Вот урод! Зачем он это сделал? Я думала, что с ним что-то случилось, и он не в состоянии открыть мне дверь, а он взял чемодан и улетел домой без меня, он что, с ума сошёл? — Ева выкрикнула всё это на одном дыхании, и голос её, долго державшийся ровным и тихим, вдруг сорвался на визгливую, беспомощную ноту — как у ребёнка, который, наконец перестал терпеть и вывалил всё сразу. Затем Ева вспомнила, что до сих пор они находятся в подвале и друг она замерла на полпути к двери, будто что-то щёлкнуло у неё в голове — что-то маленькое, тёплое и абсолютно необходимое. — Подождите, — выдохнула она, и голос прозвучал непривычно твёрдо, совсем не так, как секунду назад, когда в нём звенела обида и усталость. Сеньора чуть приподняла брови, и не стала торопиться- Я… я не могу её тут оставить. Она быстро, неловко повернулась и шагнула обратно в полутьму, туда, где у старой корзины с тряпьём что-то шевельнулось. — Кого, Ева? — Кошку, — сказала Ева и сама удивилась, как просто и естественно это прозвучало, будто кошка была такой же частью её жизни. — Кис-кис, — позвала она тем самым шёпотом, в который вложила всю ту осторожность, что научилась беречь за эти дни. — Она — мой напарник!..Пойдём старушка — тихо сказала Ева, протягивая ладонь. Кошка ткнулась в неё холодным носом, потом позволила взять себя на руки — но так, чтобы видеть всё вокруг, чтобы в любой момент можно было соскочить, если что-то пойдёт не так. Поднимаясь по ступеням, Ева прижала кошку к груди. Та на секунду дёрнула ухом, будто ворчала: «Не стискивай», — а потом уткнулась носом в ткань кофты и замерла, только хвост нервно подрагивал. Поднявшись наверх, вслед за сеньорой Мартинес, Ева стояла на верхней ступеньке, вдыхая привычный городской воздух, — и всё равно никак не могла поверить, что здесь ничего не изменилось. Будто два дня, которые она прожила будто в другом мире, просто вычеркнули из реальности. Машины по-прежнему мерно шуршали шинами, пешеходы шли по своим делам, кто-то смеялся у витрины, и от этой обыденности становилось даже немного жутко. Кошка, по-прежнему прижатая к груди, вдруг напряглась, вытянув шею, и уставилась куда-то в сторону переулка. Ева проследила за её взглядом, но увидела лишь тень от навеса да медленно кружащийся в воздухе обрывок бумаги. — Сеньера Мартинес, как вы меня нашли? — Девочка, всё элементарно. Михаил сказал, что с тобой может случиться беда и велел присмотреть за тобой. Как ты уже поняла, я не совсем обычная. Мне ведомы и видимы две стороны нашей жизни. Ева почувствовала, как по спине скользнул холодок — и это было куда ощутимее, чем просто городской сквозняк. Она крепче прижала к себе кошку, и та, будто угадав её смятение, чуть сильнее впилась когтями в ткань кофты. — Михаил?.. — повторила Ева, и имя прозвучало в шуме улицы как-то чуждо, будто принадлежало другому времени, тому самому, что осталось позади. — Но он же… почему он сам не пришёл? Сеньора Мартинес чуть склонила голову набок, и в её взгляде мелькнуло то самое выражение, какое бывает у людей, которые привыкли объяснять вещи, непостижимые для других. — Михаил видит трещины в мире раньше, чем они превращаются в разломы. И когда почувствовал, что твоя судьба дрогнула, сказал мне: "Найди её". — А что значит "две стороны нашей жизни"? — спросила Ева, сама удивляясь, что не звучит это как безумный вопрос. — Одна сторона — та, что у всех на виду, — спокойно пояснила сеньора, не сводя глаз с переулка, куда до этого смотрела кошка. — Машины, смех у витрин, расписание автобусов. А другая — та, что прячется за углами, шуршит в тенях, дышит в затылок, когда ты думаешь, что осталась одна. Её видят немногие. И чувствуют ещё реже. Ты, девочка, из тех редких людей, кто и чувствует, и не отводит взгляд. Потому и опасность к тебе липнет — ты для неё заметна. Но вот Павла ты просмотрела, хотя нет, не так... Он вполне адекватный молодой человек, и он действительно тебя любит, поэтому и оставил тебя в живых. Но контракт с нечистой силой, это не просто слова, он подписан кровью. — Павел "тёмный"? — И да, и нет! В этом воплощении он родился обыкновенным человеком, и до недавнего времени всё было хорошо, пока в его жизни не появилась ты — Ева. Вот тогда- то темные ему и напомнили про контракт, подписанный им в прошлой жизни, в конце семнадцатого века, где он был уважаемым человеком, у которого сын заболел оспой. И никакие лекари не могли излечить этот недуг. А наследник был единственным, а наследство было огромно. Вот он, и подписал контракт на пятьсот лет работы на них. Сын выздоровел и через два месяца убил своего отца. Хеппи энда тут не было. — Сеньера Мартинес, я не могу в это поверить. Никогда, никаким своим словом или действием, Павел мне не навредил. — Да неужели дитя мое. Неужели не помнишь запах дыма и костра? Кто дровишки то подкидывал? Ева, зажала рот руками. — То-то и оно! Тебе повезло в этот раз, он не доделал задание, которое было на него возложено, он не убил тебя, просто запер в подвале. И боюсь теперь за это поплатиться. У "тёмных" свои законы. — Можно мне воды? — Ева, не дойдя до гостиницы поняла, что силы её покидают слишком много получено информации, для которой нужны стальные нервы или хотя бы не пустой желудок. — Конечно Евонька, вот я дура глупая, нужно было сразу тебя напоить, а я кошелка старая, тебя тут разговорами донимаю. Пей, пей, моё солнышко, — Бормотала она, теребя край вязаной кофты. — Прости старуху. Сижу тут, пугаю тебя, а тебе бы сейчас в тёплую постель да под одеяло. У тебя губы синие совсем. Ева обхватила бутылку дрожащими пальцами и сделала несколько больших, жадных глотков. Вода была ледяной, с лёгкой металлической ноткой, и от неё сразу прояснилось в голове. — Утром вы тоже не просто так к нам заходили? — Верно, мы нужно было просканировать Павла, мои подозрения подтвердились. За ним нужен был глаз да глаз. Но в то утро, когда ты пропала, я потеряла вас из виду. И видимо не просто так, вас от меня укрыли темной пеленой. Только сегодня я смогла пробраться. — Прошептала она. — Есть такие места в мире, где граница тонкая. И есть люди, которые умеют по эту сторону оставаться, а по ту — видеть. Я из таких. Не ведьма, не колдунья, нет. Просто… чувствительная. С детства всё это чувствую: где тьма сгущается, где следы остаются. Сначала думала — воображение. Потом поняла: если не замечать, оно тебя само найдёт. Она подняла голову, и в её глазах была такая усталость, будто она не спала несколько жизней подряд. — Я за Павлом стала наблюдать. Сначала просто чувствовала: тянет от него темью, но сквозь неё — человеческое, живое. И это живое сопротивляется. А днем, когда ты пропала, я пришла специально — проверить, не прорвалось ли то, другое, окончательно. Хотела понять, остался ли в нём хоть клочок воли. Но стоило мне подойти к вашей комнате, как воздух стал густым, как кисель. Слова застревали в горле, ноги, будто к асфальту прилипли. Меня отпихнули, Евонька. Мягко, но так, что не поспоришь. Закрыли от вас. Он собирал вещи, забрал свой и твой чемодан и документы, а дойдя до мусорки, оставил твой чемодан с сумочкой там. Я, не долго думая, когда он скрылся из виду, вещички твои отнесла к себе. Ева сама не поняла, как ноги шли точно за Мартинес. Она шла и просто старалась ни о чём не думать: смотреть на асфальт, считать трещины, не давать мыслям сбиваться в ту плотную, тяжёлую кучу, от которой становилось трудно дышать. До гостиницы было пять минут ходьбы, но одна мысль о том номере — дверь, ключ, тишина, где слышно, как ты глотаешь воздух, — сразу делала шаги ещё тяжелее. На улице было сухо и ясно, будто кто-то взял и вытер небо до блеска. Солнце уже клонилось к закату, свет был ровный, бледно-жёлтый, без всякого тепла. От этого ровного света всё казалось чуть плоским, как на старой фотографии: дома, деревья, даже прохожие — будто вырезанные из картона и расставленные по местам. Сеньора шла чуть впереди, время от времени оглядывалась — не с подозрением, а так, будто боялась, что Ева вдруг развернётся и исчезнет. — Ты не думай, я тебя ни к чему не склоняю, можешь, конечно идти к себе — повторяла она, хотя Ева ни слова не сказала против. — Но знаешь, тебе поесть надо. И посидишь немного. Там диван скрипучий, но сидеть можно. — Я не против, идемте к вам. Есть очень хочется. В номере, сеньора щёлкнула выключателем, и свет загорелся тусклый, желтоватый, отбрасывая длинные тени. Ева опустила кошку на пол. Та не рванула в угол, не стала метаться по комнате, а просто села посреди ковра, выгнула спину, потянулась всем телом — и тут же принялась вылизывать лапу, будто ничего особенного не произошло, будто она каждый день заходит в гостиничные номера. Сеньера распахнула форточку. В комнату проник ровный, пустой воздух большого города, который сегодня будто забыл дышать. Но он был свежий, и это уже было лучше, чем запах дезинфекции. Вскоре в дверь постучали. Официантка из столовой — молодая, с веселыми глазами, с бейджем, на котором криво было написано «Карла», — принесла поднос: две миски супа с вермишелью, хлеб в бумажном пакете, чайник, чашки и блюдце с печеньем. Муське, так Ева назвала кошку, тоже налили супа. Она насторожилась, поводила носом, потом склонила голову набок — так, будто решала сложную задачу. Принюхалась ещё раз, коротко фыркнула, будто проверяла, не издеваются ли над ней, и вдруг принялась есть — быстро, деловито, время от времени поглядывая на Еву, словно хотела сказать: «Ну вот, другое дело". — "Если бы не Муська... Эти два дня были бы сущим кошмарном. "- Ева погладила прогнувшуюся спину и наконец, взялась за свою миску. Ложка звякнула о край, звук вышел неожиданно громкий в этой тихой комнате, но от этого даже стало чуть спокойнее: вот он, звук, он настоящий. Она зачерпнула суп, подула, попробовала. Он и правда уже остыл, стал просто тёплым, не обжигающим, но это было неважно. Важно было то, как тепло медленно растекается внутри, как плечи понемногу опускаются, отпуская груз прожитых дней. За окном Барселона медленно серела. Свет фонарей пробивался сквозь стекло, ложился на ковёр неровными квадратами. Но в комнате было тепло — не от батареи, а от того, что здесь сидели трое, которым сегодня досталось слишком много странного, и которые теперь просто давали друг другу передышку. Муська оставила еду в покое, отошла к краю кровати, потянулась всем телом — лапы разъехались, когти мягко царапнули ковёр, — и запрыгнула на покрывало. Устроилась поближе к Еве, поджала лапы, прикрыла нос хвостом и снова замурчала. Этот звук был такой простой, такой настоящий, что хотелось просто закрыть глаза и слушать его. И Ева, наконец выдохнула. Она доела суп, поставила миску на стол. В животе было тепло, в голове — не такая плотная, тяжёлая каша, как раньше, а просто усталость, от которой хочется лечь и закрыть глаза. — Если хочешь, можешь тут прилечь, — тихо сказала сеньора, будто прочитала её усталость без слов. — Я посижу. Просто посижу, чай допью. Ты отдыхай. Ева хотела сказать «я не смогу уснуть», но вместо этого просто кивнула. Она легла, не раздеваясь, подтянула к себе край покрывала и почувствовала, как рядом ровно дышит Муська — маленькое, тёплое, живое «тик-так», которое держит тебя на месте, когда весь остальной мир вдруг становится плоским и нарисованным. Ева не запомнила, как именно уснула. Только то, как ладонь лежала на тёплой кошачьей спинке, как под пальцами ровно вибрировало это тихое, упрямое мурчание — и как постепенно усталость перестала быть колючей, а стала мягкой, тяжёлой, как старое одеяло. Она уткнулась носом в край покрывала, вдохнула запах гостиничной ткани и провалилась в сон без картинок, в ту самую тишину. Сеньора посидела ещё немного, допила остывший чай, потом встала, тихо переставила пустую миску на тумбочку, чтобы ночью никто случайно не задел и не уронил. Она глянула на Еву — та лежала, поджав колени, как ребёнок, лицо во сне стало совсем другим, не напряжённым, будто сбросило маску, которую приходилось носить весь день. Рядом, прикрыв нос хвостом, ровно дышала кошка. Сеньора подошла к форточке, чуть прикрыла её — сквозняк усилился, начал тихонько позвякивать стеклом, — потом села в кресло у окна. Она не собиралась спать, думала просто посидеть, послушать, как за стеной ровно дышит город. Но Барселона ночью тоже будто выдохнула: шум машин стих, голоса пропали, остался только редкий гул далёкого трамвая да ровный стук собственного сердца. Глаза сами собой закрылись, и сеньора уснула прямо в кресле, уронив голову на плечо, так и не успев додумать мысль, которая весь вечер крутилась где-то на краю сознания: «Теперь она в безопасности. Хоть ненадолго». Проснулись они не разом. Сначала Муська — она первой подняла голову, прислушалась к чему-то, что людям не слышно: к шороху голубей на карнизе, к далёкому звону посуды в столовой, к тому, как по-другому дышит дом утром. Она потянулась, когти мягко царапнули покрывало, потом спрыгнула на пол, обошла комнату, деловито проверила, всё ли на месте, и запрыгнула на подоконник — погреться в первых лучах солнца. Солнце сегодня было другое. Не то плоское, бледно-жёлтое, без тепла, что вчера. Оно пробивалось сквозь стекло живым, золотистым светом, грело подоконник, делало пылинки в воздухе золотыми. Муська подставила спину, зажмурилась от удовольствия и тихонько мурлыкнула — будто говорила: «Ну вот, другое дело. Теперь можно жить». От этого мурчания и от солнечного пятна на щеке Ева и проснулась. Она открыла глаза и сначала не поняла, где находится. Комната была та же — узкие кровати, стол у окна, чашки, блюдце, в котором ещё виднелись следы бульона. Но воздух был другой: тёплый, с запахом нагретого камня и тимьяна. И в нём слышались живые звуки: где-то внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся, по улице проехал велосипед, звякнули ключи. Ева села на кровати, осторожно, будто боялась, что если сделать резкое движение, то этот нормальный, живой мир снова станет плоским. Муська повернула голову, глянула на неё своими жёлтыми глазами, будто проверяя: «Ты проснулась? Ну, тогда иди сюда, тут солнце». Сеньора пошевелилась в кресле, открыла глаза, несколько секунд смотрела в потолок, будто вспоминая, кто она и где, потом перевела взгляд на Еву и улыбнулась — устало, но по-настоящему:- Доброе утро. Прости, я думала, посижу, посторожу. А сама уснула. — Ничего, — сказала Ева, зевая. — Вы тоже устали. За окном Барселона была настоящая. Не картонная, не нарисованная. По улице шли люди, кто-то катил коляску, кто-то громко говорил по телефону на испанском, из кафе через дорогу пахло свежим хлебом и кофе. И этот запах — простой, земной, знакомый по сотне других городов — был такой правильный, что хотелось просто стоять и вдыхать его, пока не пройдёт дрожь, которая, оказывается, всё это время сидела где-то под рёбрами. Еве не хотелось сразу думать о том, что будет дальше — куда идти, что делать с чемоданом, с Муськой, с тем, что Павел где-то там, в Москве, наливает себе кофе. Сейчас было достаточно того, что она стоит у окна, рядом мурчит Муська, за окном пахнет хлебом, а сеньора смотрит на неё как на человека, которому тоже нужно время, чтобы отдышаться, собираться с мыслями. — Пойдём позавтракаем, — сказала сеньора, будто прочитала её мысли и поняла, что сейчас не нужны большие планы, нужны просто чашка кофе и тёплый круассан. — Тут внизу столовая открывается рано. И, думаю, Муське можно дать немного молока. Если она, конечно, согласится на молоко после вчерашнего бульона. Завтрак в столовой гостиницы был простой, но от этого — ещё более настоящий. На столе, стояли чашки с кофе, от которого шёл густой, чуть горьковатый пар, тёплые круассаны в бумажной салфетке, масло в крошечной фарфоровой розеточке. Для Муськи официантка (та же Карла, что вчера приносила суп, только теперь в её волосах застряла пушинка, будто она уже успела с кем-то поздороваться) принесла блюдце молока. Кошка понюхала, фыркнула, будто проверяла, не пытаются ли её обмануть, потом всё-таки принялась лакать — деловито, с достоинством, время от времени поглядывая на Еву. В номере сеньоры Мартинес чемодан стоял у стены — тот самый, с потёртой ручкой и маленьким розовым брелоком-сердечком, который Ева прицепила ещё в Москве, сама не зная зачем. Рядом на тумбочке лежали её документы: паспорт, билет, сложенная пополам распечатка брони гостиницы. И зарядка — та самая, с чуть надкушенным проводом. Ева подошла к чемодану, провела ладонью по крышке. Пластик был прохладный, шершавый, с мелкими царапинами от дороги. Она открыла замок, подняла крышку. Внутри всё было на месте: свитер, который она собиралась надеть, если бы день пошёл по плану; блокнот с неразборчивыми заметками; маленькая косметичка; футболка с ярким принтом. Все её вещи, такие земные, что на глаза вдруг навернулись слёзы — не от горя, а от того, что это были вещи, той разбитой реальности. Где Павел был таким родным и близким где они вместе выбирали этот чемодан в магазине у метро, смеялись над тем, что он слишком яркий для «серьёзного путешествия», а потом решили: «Пусть будет яркий, чтобы его сразу видно было на ленте». Она тогда подумала: «С ним мы точно не потеряемся». И вот — потерялись. Не чемодан, нет. А всё остальное. Из-под кровати осторожно выглянула Муська, она мяукнула тихо, будто извиняясь, что вообще подаёт голос. Ева присела на корточки. — Ну что, беглянка? Тоже собираешься? Муська подошла, уткнулась лбом в ладонь. В аэропорту с ней, конечно, будет непросто: переноска, справки, очередь на регистрацию для животных, этот тревожный гул вокруг. Но оставить её здесь Ева не могла. Она, подхватила кошку на руки. Та не вырывалась, только дрогнула ушами, когда Ева прижала её к себе чуть крепче, чем обычно. — Мы справимся, — сказала она скорее себе, чем Муське. Нужно было возвращаться домой, в Москву. Стоит ли искать встречи с Павлом, зная всю предысторию или лучше не попадаться ему на глаза. Как он объяснит свои действия, вопросов много. Подумаю об этом, сидя в самолёте. Телефон на тумбочке тихо пиликнул. Ева взяла его — и на экране снова высветился купленный билет. Пора собираться. Строчки с маршрутом и временем вылета смотрели на неё с той самой холодной определённостью. Рядом — подтверждение перевозки драгоценной Муськи: номер брони, время, отметка «место под креслом». Всё оформлено. Точка поставлена. Когда Ева уже взялась за ручку чемодана и потянула его к двери, в коридоре послышались неторопливые шаги и знакомый запах ванили и корицы — сеньора Мартинес, Ева заметила, что она всегда пахла так, будто только что вышла из пекарни. Сеньора стояла в дверном проёме, в цветастом халате, с чашкой кофе в руках. Она не стала спрашивать «ты уезжаешь?», хотя всё и так было понятно. Вместо этого она просто кивнула на переноску и сказала по-испански, мягко и ровно:- Она будет скучать по солнцу, но с тобой ей будет лучше. Ева хотела ответить на испанском — за эти дни она выучила достаточно, чтобы объясниться в магазине или аптеке, но язык вдруг не слушался, и она сказала по-русски, надеясь, что интонация всё объяснит:- Спасибо вам. За всё. Ева, наконец, сделала шаг в коридор. Чемодан покатился по плитке с привычным поскрипыванием. Муська в переноске тихо мяукнула, будто тоже прощалась. Сидя в самолёте, Ева прощалась не только с Барселоной, но и в каком-то смысле с Павлом. Никакие обстоятельства не служили оправданием его поступку. А что, если бы её нашли слишком поздно? Мысль царапнула изнутри, и Ева невольно крепче прижала к себе переноску, где тихо посапывала Муська. Он перечёркнул всё, что создавалось как хрупкий мост: осторожные шаги навстречу друг другу, вечера, когда им было достаточно просто сидеть рядом, разговоры допоздна, в которых она наконец-то перестала бояться показаться слабой. И теперь этот мост будто осыпался в пустоту, оставив её на одном берегу, а его — на другом. За иллюминатором город уже рассыпался на квадратики улиц, на тонкие нити дорог, на пятна зелени и серые крыши. Барселона уплывала вниз, становясь плоской, игрушечной, будто открытка, которую кто-то небрежно бросил в стопку. Отсюда, с высоты, всё выглядело таким упорядоченным: вот аэропорт, вот набережная, вот те улицы, по которым они бродили, когда ещё верили, что у этого путешествия есть счастливый финал. В салоне мягко мигнул свет, стюардесса начала привычную речь, которую Ева почти не слышала. Мысли снова свернули к тому, что ждёт её в Москве: пустая квартира, звонки, на которые она пока не готова отвечать, люди, которые будут спрашивать: «Ну как там было?» — и ждать лёгкой, красивой истории вместо той, что получилась. Но сейчас был только полёт. Только гул двигателей, который ровно, настойчиво вытеснял из головы лишние голоса. Только город, который становился всё меньше, пока совсем не растворился в дымке. И только решение, которое она, сама того не заметив, уже приняла где-то между посадкой и взлётом: не искать встречи с Павлом. Не давать ему шанса объясниться — все и так понятно.