Конечно же, у нас не было лошади. Та, на которой приехали Алана и Танталь, бродила где-то в лесу, а может быть, уже сделалась добычей волков; возможно, и нам уготована похожая участь.
Продукты закончились. Может быть, Черно Да Скоро и умел бы наколдовать ужин, но Черно Да Скоро до сих пор был без сознания, и этот факт делал наше бегство возможным. Мыслимым.
Господин маг лежал на скамейке, голая голова беспомощно привалилась к плечу; Танталь долго стояла рядом, сплетая и расплетая пальцы, потом обернулась ко мне:
– Как ты думаешь, его можно… убить?
Я вздрогнул.
Перед глазами сразу же встала подсмотренная сцена на краю поляны, ладонь, касающаяся господина мага с настоящей нежностью…
Или Танталь была околдована, а теперь прозрела? Или…
– Я что, штатный палач? – спросил я угрюмо. – Ты советуешься со мной, как со знатоком?
– Не с Аланой же мне советоваться, – пробормотала Танталь со страдальческой миной.
– Вряд ли его так просто убьешь, – деловито предположила моя юная жена. – Если бы у нас был магический предмет… – Она вздохнула, глядя в мутное окно. – Есть хочется…
– Его надо остановить, – еле слышно проговорила Танталь. – Если… его не остановить… Луар сказал… Я знаю. Последняя ниточка… Тория. Она доведет его до Луара, хоть и ценой…
– Что?
– Мама!
Наши с Аланой голоса прозвучали одновременно.
Лямка вгрызалась в плечо. Я шел, проваливаясь по колено, а за мной волочились по снегу наспех связанные волокуши. В господине маге весу оказалось немного, но даже ребенка тяжело было бы тянуть вот так, без дороги, через лес.
Алана и Танталь сперва помогали мне, а потом перестали. Хватило бы сил на то, чтобы выдергивать из снега собственные тяжелые ноги.
Дольше ждать в пустом домике было нечего – не уподобляться же зайцам и не глодать, в конце концов, молодую кору с деревьев. Охотиться оказалось не с чем и не на кого – даже птицы по непонятным причинам избегали избушки без дымохода, а единственная полевая мышь, которую мне удалось поймать, была с возмущением отвергнута и Аланой, и Танталь. Зато в углу избушки отыскался сундучок с деньгами – Танталь заколебалась было, а имеем ли мы право брать чужое золото и не принесет ли оно несчастья. Я сухо заявил, что предводителем похода отныне назначаюсь я, и доверху набил наши кошельки; Алана хихикнула. Танталь подчинилась.
Последствия похода в Преддверие понемногу проступали на ее лице. Обнажались, как обнажаются под солнцем и ветром непогребенные кости; она стала нервной и злой. Она боялась ночных кошмаров, она быстро слабела; вот и сейчас, шагая через лес, она отставала все чаще и чаще.
Я вовсе не был уверен, что мы идем правильно. Перед моими глазами смутно стояла ледяная объемная карта, та самая, которую некогда построил господин маг с помощью магии и мочи; я во все времена хвалился отменной памятью, но применить на практике виденное мельком, в полумраке, в потрясении – выполнимая ли задача?..
– Алана, – позвал я хрипло. – Помоги Танталь. Помоги.
Не нужно было подсказывать – Алана и без того брела рядом с названой сестрой, поддерживая ее под локоть; но Алана была слаба, да и Танталь тяготилась заботой – то и дело норовила высвободить руку. Далеко ли уйдем?
Я перебросил лямку с плеча на плечо.
…Первой мыслью было бросить Черно в его избушке, просто оставить все как есть; я считал, что именно так следует поступить, потому что мы Черно на обед не звали и он с нами вина не пил, у него своя жизнь, у нас своя, пусть все идет, как идет; рассуждая так, я, конечно, кривил душой. Я искренне надеялся, что брошенный среди зимнего леса человек, будь он хоть трижды магом, непременно околеет хотя бы от голода – про холод я не говорю, с холодом у Чонотакса, похоже, свои интимные отношения…
Танталь прекрасно понимала подоплеку моих рассуждений. Танталь то упрямо молчала, то с трудом удерживалась от истерики; Танталь боялась Черно Да Скоро – и тем не менее мысль о том, чтобы бросить его, беспомощного, на произвол судьбы, вызывала у нее еще больший ужас.
– Алана, когда он… когда ТЫ вела его – что было потом, ты помнишь?
Возможно, вопрос был бестактен, но Алана спокойно кивнула:
– Ему было плохо… Да. Плохо, но не в такой степени. Наверное, сказываются… ну, разные причины…
Она пожала плечами. Она не знала, как именно сказываются на самочувствии господ магов утомительные походы к Двери. Пригодилась бы знаменитая книжка «Жизнеописание магов», но я не мог даже вспомнить, где именно и при каких обстоятельствах оставил столь ценное некогда приданое…
Приданое. Выкуп.
Бросить Чонотакса на смерть означало убить последнюю надежду. Потому что, как оказалось, я, дурак, до сих пор лелеял в душе некий ее призрак, привидение надежды, безрассудную тень; гибель Чонотакса утвердила бы окончательный срок моей жизни.
Танталь не понимала этого. Понимала Алана; я не раз и не два ловил на себе ее вопросительный взгляд.
– Но даже если мы оставим его здесь… кто даст гарантию, что он… не восстановится, как это было в прошлый раз? А если он выживет и соберется с силами…
Тогда Танталь прорвало.
Если он соберется с силами, говорила она, он непременно доберется до госпожи Тории. Даже ценой ее гибели доберется до Амулета – и тогда весь наш мир перестанет существовать, потому что Чонотакс Оро носит на себе благословение Чужака, Третьей Силы, и, воссоединившись с Амулетом, вывернет наш мир наизнанку…
Она говорила так быстро и безнадежно, что я на минуту поверил.
– Кто может остановить его?
– Никто…
– Ты предлагаешь его удавить?
Разговор заворачивал на четвертый круг.
А потом я расслабился. Танталь пережила тяжелое потрясение, неудивительно, что вещи представляются ей в карикатурно-мрачном свете; я ни с того ни с сего вспомнил старосту из поселка, круглоголового, с широкими дугами лысых бровей. Староста, выпив лишку, принимался болтать цветисто и безудержно; у него был взрослый сын, у сына была жена, и у самого старосты жена была тоже, злющая, вроде песка в глазу, и невестка страдала под самодурьим гнетом, и вот с некоторых пор староста начал замечать, что жена вроде как подобрела и сонная ходит… Невестка, когда ее загнали в угол, призналась, что опаивает свекровь сонными травами, но староста не наказал ее, напротив, согласился с таким положением вещей, только строго-настрого велел беречься и не отравить до смерти…
– Он все-таки человек? – спросил я в пространство. – Чонотакс? Он человек все же, хотя и маг?..
Пожалуй, это было лучшее из решений. Оно спасало нас от смертоубийства, оно должно было обезопасить госпожу Торию Солль… и, если верить нервной Танталь, весь мир в придачу. Господин маг, опоенный снотворным, бесчувственный, лишенный воли – и разом с тем магической силы…
И вот теперь я тащил через лес волокуши, и если память подвела меня и мы выбрали неправильное направление – с наступлением ночи сомнениям и раздумьям настанет логический конец, потому как явятся волки…
Танталь опять отстала. Алана брела рядом, сунув руки в муфту, – видимо, Танталь отказалась от помощи; я подошел к распростертому на волокушах телу и наклонился над бледным лицом господина мага.
– Черно… Мы правильно идем?
Молчание. Опущенные веки, страдальческая складка между голых бровей.
– Черно… Ты меня слышишь?
– Собака, – изменившимся голосом сказала Алана.
Я осекся.
В морозном воздухе отдавался далекий, многоголосый собачий лай.
Легко ли варить суп в кулаке? Хранить во рту смертельный яд, носить уголь за пазухой?
К ночи мы пришли на хутор, и наши денежки оказали магическое действие, да такое, что я на минуту ощутил себя настоящим колдуном. Нас приняли на постой, накормили, постелили постель и разогрели воды; я дал себе слово ни о чем не думать до утра. И заснул в объятиях Аланы, довольный, почти счастливый; и проснулся среди ночи, ближе к утру, в совершенной тьме.
За портьерой возилась, стонала сквозь зубы Танталь. Ей снились кошмары; ей снилось, как она бредет по Преддверию, а впереди маячит фигура, не вполне человеческая, исполинская фигура Стража, который одновременно и муж ее, Луар…
Алана тихонько сопела у меня над ухом; осторожно, боясь потревожить жену, я погладил укрытое одеялом плечо. Потом выбрался из постели, накинул на голое тело плащ, пробрался за портьеру. Танталь уже не стонала, но дышала тяжело.
Я постоял над ней, а потом, осторожничая и огибая углы, на ощупь двинулся в соседнюю комнату.
Эта комнатушка служила, вероятно, помещением для прислуги; теперь на топчане в углу лежал, укрытый собственной шубой, господин Чонотакс Оро. На ночь я крепко стянул ремнями его локти, запястья, колени и щиколотки; не скрою, в какой-то момент мне ясно вспомнилось подземелье с бочками и ржавые цепи на собственных руках. Поделом вору и мука…
Я остановился в дверях, прислушиваясь и не улавливая дыхания. Или маги не дышат?
Молнию нельзя запрячь в повозку. Волка нельзя прикормить пирожками; где та грань, за которой Черно Да Скоро может считаться безопасным? Безобидный Чонотакс – мертвый Чонотакс?..
Я переступил с ноги на ногу. Мы слишком самоуверенны; мы почему-то решили, что действительно можем убить его, пока он беспомощен. А если нет? Если права Алана и для такого убийства нам понадобится «магический предмет»? К чему тогда все эти моральные дилеммы, мы сохранили ему жизнь не из благородства, а просто потому, что не умеем ее отнять…
Взять сейчас ремешок, приставить к его беззащитному горлу…
Противно. Если он захрипит и отправится к праотцам, кем я буду в собственных глазах? Ночным душителем безоружных?!
Не говоря уже о том, что Приговор Судьи…
За портьерой слабо вскрикнула Танталь.
– Ты скотина, – тоскливо сказал я безоружному врагу. – Что, что с тобой делать?!
Веселые путешественники. Мужчина, две женщины и с ними – пороховая бочка в человеческом обличье. Ни бросить, ни взорвать.
А на другой день наступила весна. Мгновенная, беспощадная; жители хутора брались за головы, рассказывая о снесенных паводком плотинах и мостах, о затопленных низинах и прочем стихийном ущербе. По оплывающему снегу нам удалось добраться до соседнего поселка, а там путешествие выдохлось само собой, потому что уже на следующее утро дороги сделались совершенно непроходимыми.
Денег у нас было в достатке. Мы сняли лучшие комнаты в гостинице и навели справки о местных знахарках. Знахарок оказалось сразу три, и две из них величали себя «колдуньями»; пределом их колдовского искусства было умение излечить от запора. Все три, не сговариваясь, предложили мне один и тот же набор трав – вероятно, еще в незапамятные времена их бабки воровали друг у друга рецепты. «Снульник» – так назывался этот душистый сбор. «Только глядите, молодой господин, не перебрать бы – надолго заснете, не добудятся»…
Рецепт приготовления был прост. Не прибегая к помощи служанки, я заварил сонный сбор и процедил отвар через тряпицу – боюсь, что дурманящий дух растекся по всей гостинице.
Чонотакс не подавал признаков жизни. Зеркальце, поднесенное к губам, покрывалось испариной – и только. Из чайника с широким носиком я вливал в его приоткрытый рот ежедневную порцию «снульника» – от одного запаха можно было лишиться чувств.
– Не переборщи, – говорила Танталь сквозь зубы.
Распутица тем временем окончательно расквасила дороги, снег сходил, обнажая раскисшую глину. Разговорчивая хозяйка все чаще заговаривала со мной, расспрашивала, куда благородные господа держат путь и не нужен ли лекарь «тому господину, что из комнаты не выходит». Слуги уже поглядывали с любопытством; в гостинице сложно хранить тайны. Я запретил горничным прибирать в Чонотаксовой комнатушке, якобы затем, чтобы не беспокоить больного, но на самом деле боясь, как бы посторонний взгляд не наткнулся на ремни, которыми этот болезненный господин связан.
В комнатушке, где помещался господин маг, не было камина. Я заметил, что Танталь избегает вносить туда свечи и не разжигает огня в присутствии Чонотаксова безжизненного тела.
– Разве ему не все равно? – спросил я с долей сарказма.
Она не ответила.
Мы проторчали в гостинице почти две недели; и хозяйка, и слуги, и весь поселок опротивели нам до невозможности. Черно Да Скоро отсыпался – ежедневная порция снульника делала свое дело; когда любопытная служанка вопреки запрету сунула нос в его комнатушку, глазам ее предстало зрелище совершенно мирное – человек изможденный, конечно, и лысый, но зато спокойно спящий под покровом черной шубы. И служанка, удовлетворенная, понесла уже прочь пищу для новых пересудов – как вдруг по дороге ей встретился я, раздраженный, злой и беспощадный.
Надо ли говорить, что с каждым днем настроение мое делалось все хуже и хуже; надо ли говорить, что невозмутимая покорность господина мага волновала меня больше, чем волновали бы попытки к бегству. Надо ли говорить, что не служанка была повинна в моем раздражении, но, поймав ее на проступке, я не стал сдерживаться. Я сообщил ей, что господин, который спит в запрещенной для прислуги комнате, болен неизлечимой болезнью, первым признаком которой является облысение, что любопытная служанка может рыть могилку для своих роскошных волос: вскоре они выпадут один за другим, и череп служанки будет в точности похож на череп вышеназванного господина. Что болезнь заразна и, не исключено, все родственники служанки заболеют тоже; не помню, что я еще говорил, но бедная девушка сползла на пол в истерике. Полчаса гостиницу лихорадило, изо всех углов мерещились женские всхлипы; спустя еще полчаса ко мне явилась хозяйка, непривычно холодная и неприветливая, и сурово просила покинуть гостиницу как можно скорее. Потому как за распространение всяческой заразы сажают в тюрьму, потому как у нее, хозяйки, есть управа на всяких проходимцев, повинных в морах и поветриях, и, если мы не подчинимся, она упечет нас в яму и велит спалить наше барахло.
Я поспешил на конюшню, где давно уже договорено было о покупке лошадей, – конюх шарахнулся от меня, выставив перед собой кнут. Видимо, весть о ползучем облысении облетела поселок быстрее, чем известие о пожаре. Я проклял собственный язык; по счастью, ни Алана, ни Танталь не стали меня упрекать. Обе тихо радовались возможности убраться из постылой гостиницы. Времени было едва за полдень, дороги уже не так хлюпали под ногами, я рассудил, что мы с трудом, но доберемся до какого-нибудь хутора раньше, чем сядет солнце.
Монетки, вырученные за лошадей, конюх предусмотрительно прокалил над пламенем свечки; я растолкал Черно Да Скоро и развязал ему ноги.
Господин маг был апатичен и вял. Некоторое время я пытался вытрясти из него признание, что на самом деле он притворяется соней, но у меня ничего не вышло. Мой план, навеянный давней сплетней про изобретательную невестку, неожиданно оказался не просто выполнимым – удачным.
Черно держался в седле как мешок. Все население поселка залегло, затаилось, разбежалось перед страшным ликом лысой болезни; поддерживая Черно и ведя лошадь под уздцы, я вывел маленькую кавалькаду за околицу, в поле, и там с облегчением придал сонному магу безопасное положение поклажи – поперек седла. Танталь зябко поежилась, Алана фыркнула; на четверых у нас было три лошади, я вскочил в седло и посадил Алану перед собой, Танталь, отличная всадница, взяла за повод лошадь Чонотакса – и так, небыстро, объезжая лужи, мы двинулись навстречу судьбе.
Судьба не была к нам благосклонна.
Солнце повисело над горизонтом и навострилось уже кануть за черную кромку леса, а дорога все тянулась, не подавая ни малейших признаков человеческого жилья. А ведь десять дней подряд я по десять раз выспрашивал о дороге, и по всем рассказам выходило, что неподалеку должен быть хутор, и не один!
Мы пересекли маленькую речку, через которую был перекинут чахлый дырявый мост. Лошади неохотно ступали по подгнившим доскам; мои спутники молчали. Танталь и Алана нервно вглядывались в сгущающиеся сумерки – ждали увидеть дымок над горизонтом, или строение, или хотя бы одинокий сарай; вечер был совсем весенний, безветренный и относительно теплый, но странная шутка, которую играет с нами хутор, не нравилась никому.
Что до господина мага, этого странствующего мешка со сновидениями, то вот уже пятнадцать дней я не слышал от него ни слова.
Солнце село; навстречу нам из полутьмы выплыл мостик, как две капли воды похожий на тот, что мы уже проехали. Лошади сдержали шаг. Мои смутные подозрения превратились в уверенность.
– Мы ведь не сворачивали, – упавшим голосом сказала Алана. – Это в лесу можно кружить, но мы же ехали ПО ДОРОГЕ!
Я слез с седла. Подошел к перекинутому через седло Чонотаксу; в таких случаях обычно берут за волосы, и я на секунду растерялся. Потом ухватил господина мага за подбородок и поднял его голову, заставляя посмотреть себе в глаза.
Чонотакс Оро спал. Лицо его, как обычно, оставалось совершенно немым и непроницаемым.
– А они во сне не колдуют? – спросила Алана. – Может ему, к примеру, присниться вот эта дорога? Ну, во сне?
– Это, наверное, другой мост, – неуверенно предположила Танталь. – Просто в этой местности все мосты одинаковые…
Я подошел к мосту. Раздраженно стукнул по трухлявым перилам; перила охнули и отвалились. В темноте уже невозможно было с точностью сказать, тот это мост или другой. В этой, как говорит Танталь, местности жители из рук вон плохо следят за мостами…
– Вода есть, – бодро сказала Алана. – Вон, целая речка… Еда есть. И не зима ведь, мороза нет… Переночуем…
Другого выхода не оставалось. Моей маленькой местью Черно Да Скоро был костер, сложенный из обломков перил. Другого топлива почти не было, а большого пламени из перил не устроишь; я напоил лошадей, потому что кормить их все равно было нечем.
– Оттащи его от костра, – сказала Танталь.
– Как ты заботишься о его благополучии, – сказал я зло. – Не ты ли первая спрашивала, можно ли его убить?
– Оттащи его от костра, – повторила Танталь, не повышая голоса. – Он не должен лежать у огня…
– Он этот огонь руками рвет, как паклю, – сообщил я сухо. – Тебе нужно – ты и оттаскивай. А я благородный господин, потомок Мага из Магов, и я уже натаскался!
Танталь поднялась. Подошла к Черно, взяла его за плечи; удобнее, как мне кажется, было бы тянуть за щиколотки. Но может быть, Танталь смутилась бы видом голой головы, подпрыгивающей на кочках?..
Усилие, еще усилие; Танталь упрямо тащила господина мага за грань светлого круга. Интересно, о чем они говорили тогда, в лесу? На поляне? И ведь Черно видел, что есть свидетель…
Или не видел?
– Оставь, – сказал я устало. – Ладно, я сам…
Танталь не ответила. Оттащила сонного Черно подальше от костра, постояла над ним – я видел только черный силуэт. Потом вернулась к огню, и некоторое время мы жевали хлеб с разогретым на костре мясом.
– Ретано, расскажи историю, – попросила Алана.
Я растерялся:
– Какую?
– Да любую… Как ты рассказывал. Про разбойников, например.
– Про разбойников не надо, – проронила Танталь сквозь зубы.
– Тогда про призраков, – согласилась покладистая Алана.
Молчали обломки перил, окутанные огнем. Когда-то, наверное, их касались тысячи разных рук, а теперь касалось пламя. И если человеческие прикосновения только чуть стерли терпеливое дерево – огонь поедал его, неспешно, но неотвратимо. Ради того, чтобы дать нам возможность согреться…
«Он мерзнет».
Кто это сказал? Где я, пес подери, это слышал?
Я обернулся в темноту. Как будто боялся, что связанный Черно Да Скоро встанет и убежит.
– Про призраков… Значит, так. Стоял на земле старый замок, а в подвале его ютился призрак… Он был тоже немолодой, щуплый такой, близорукий…
– Призрак?! – Алана фыркнула.
– Но глаза у него горели, как плошки, – добавил я примирительно. – Больше всего на свете старый призрак хотел уберечь своего молодого потомка от ошибок, но куда там… Вероятно, только в подвалах замка молодой потомок поумнеет. Станет скитаться призраком, глаза его будут гореть, как плошки, а вздохи – распугивать филинов… Только представьте себе – целая армия призраков, наполняющих подвалы, протягивающих руки… призывающих опомниться нас, живущих, до поры, пока не пробил час, когда будет поздно оглядываться…
– Нет, – сказала Алана, и от звука ее голоса Танталь резко обернулась:
– Что – нет?
– Ретано… – В голосе Аланы теперь явно слышались слезы. – Ретано, пожалуйста… Сделай что-нибудь, я ведь не смогу… без тебя…
Танталь перевела взгляд на меня. Глаза ее в свете костра были черные, с двумя горящими золотыми точками.
Алана всхлипнула.
– Что за тайны? – спросила Танталь небрежно. – Ретано, можешь мне объяснить?
Я подбросил в костер остатки перил. Пожал плечами:
– Никаких тайн… В жизни каждого человека есть последний предел, и иногда бывает полезно о нем задуматься… Доедайте хлеб. Я сейчас приду.
Черно Да Скоро лежал там, где оставила его Танталь, – на прошлогодней мокрой траве, в коконе из собственной шубы, причем некогда роскошный мех свалялся, как шерсть больной собаки. Далекие отблески костра достигали блестящего черепа, мне показалось, что Чонотакс морщится во сне, будто от зубной боли.
Я вытащил из-за пояса кинжал и приставил к горлу господина мага. В таких делах лучше не раздумывать. Не колебаться.
– Черно, давай так… Сними с меня приговор Судьи – немедленно, – и тогда я оставлю тебя в живых. Идет?
Не я ли сегодня утром влил в этот рот убойную порцию снульника? Ради легкой и безопасной дороги?
Вот она, безопасная дорога. Свернулась петлей, обросла ветхими мостами, языком слизала обещанный хутор, обернулась сырой ночью под открытым небом…
– Черно… Я знаю, что ты притворяешься. Зато я не притворяюсь, Черно. У меня к тебе такой счет, тебе за всю жизнь не оплатить… Ну?
Он спал.
Я видел белки глаз, проглядывающие в щель между неплотно сомкнутыми ресницами. Господин маг спал, одурманенный, а может быть, все еще обессиленный своим последним магическим мероприятием; возможно, дорога, захлестнувшаяся петлей, была одним из его сновидений. А я, как дурак, стоял над ним с кинжалом.
Кто знает, как обернулись бы события, решись я на последний шаг. Шаг отчаяния; кто знает, как обернулись бы события, полосни я по беззащитному горлу. Магия магией, но последнее слово нередко остается за разящей сталью…
Никто не знает, потому что я не решился резать спящего. Потому что это было выше моих сил. Потому что я поскрипел зубами, как припадочный, спрятал кинжал и вернулся к костру.
Названые сестры разговаривали без слов, и Танталь глядела на Алану тяжело и требовательно. Вероятно, она задала вопрос, вероятно, она желала вытрясти из моей жены хотя бы подобие ответа; Алана смотрела в огонь, и я с уважением подумал, что никто не умеет так хранить тайны, как хранит их моя маленькая жена.
На другой день мы добрались до хутора; первыми, кто встретился нам на пустынной улице, были две молодки, судачившие у колодца. При виде маленькой кавалькады они сперва подались вперед, жадно разглядывая наши лица, а потом в панике пустились наутек.
Известие о страшной заразной болезни достигло хутора раньше, чем мы до него добрались. Немудрено – ведь даже ленивый пешеход запросто преодолевал расстояние, на которое нам понадобились едва ли не сутки. Разумеется, приюта на хуторе ждать не приходилось. В руках каких-то угрюмых мужчин как бы невзначай обнаружились вилы; еле-еле удалось уговорить трактирщика продать нам продуктов и покормить лошадей. Всем известно, что монетки, если их подержать в пламени свечки, начисто теряют способность переносить заразу.
Наскоро перекусив, мы снова тронулись в путь. Дорога подсыхала; окрестные поля покрылись согнутыми спинами. Нам смотрели вслед, и взгляды были нехорошие.
– Нанять карету, – сказала Танталь устало. – Нанять карету и хорошего кучера, скакать день и ночь, как мне все надоело, Светлое Небо, кто бы знал… Я хочу домой.
Я удивленно на нее покосился. Никогда прежде Танталь не позволила бы себе таких слов; кто знает, что будет завтра. Поход в Преддверие сказывается с оттяжкой, с отсрочкой, как хороший приговор…
Наверное, Танталь не поняла, почему я переменился в лице. Алана удивленно повернула голову; я ухватился за ее плечо, как за соломинку. Как за поплавок.
Все повторялось.
Как только склонилось солнце, местность вокруг будто вымерла; еще полдня назад встречный торговец указал нам путь к лежащему впереди селению и уверил, что до него самое большее два часа езды. И вот сгустилась тьма, а дорога вилась и вилась, пустая, с теми же деревьями у обочин, с той же кромкой леса на горизонте, десять раз по своим следам проедешь – и не заметишь подвоха…
Мы молча разбили лагерь. Молча собрали хвороста, молча разложили костер, молча поужинали; погода портилась. Вероятно, нас ждет еще и дождь.
Не глядя на Танталь, я оттащил связанного Чонотакса подальше от огня; странно, но от него не пахло немытым телом. Не человек, а кукла – ничего не ест, пьет один только сонный отвар, не справляет естественных надобностей…
– А давайте оставим его на хуторе, – сказала Алана за моей спиной. Я вздрогнул и обернулся. – Оставим, – повторила Алана, ковыряя землю носком башмака. – Ясно же, что, пока он с нами, так и будем кружить…
– А если оставим, он оклемается и доберется до твоей мамы, – сказал я жестко.
– Если оставим, его убьют, – хмуро возразила явившаяся из темноты Танталь.
– Если его вообще можно убить, – пробормотал я сквозь зубы.
– Ты непоследователен. – Танталь изобразила улыбку. Развернулась и отошла к костру.
Через полчаса она уже спала или делала вид, что спит, – примостившись у огня, укутавшись одеялом, подложив под голову сумку; мы с Аланой сидели рядышком, молча, привалившись друг к другу, вздрагивая от порывов промозглого ветра.
Потом, сам не знаю почему, но я достал из-за пазухи свой деревянный календарь. Развернул к свету.
Вот они, дни, проведенные в избушке без печки. Дни, проведенные в гостинице, дни, съеденные дорогой… Тяжелые дни, но уже прожитые; осталось… Да ведь три месяца осталось. Вот они…
Алана мертвой хваткой вцепилась мне в плечо:
– Ретано…
– Мы будем счастливы, – сказал я глухо. – Всю жизнь. Три месяца… Зато потом будет что вспомнить.
И поймал ее губы; она пахла дымом. Не походным дымом случайного костра – уютным очагом, родным домом, детством, прошлой жизнью…
Улитка в створках. Птенец в скорлупе; всякий раз приходилось добираться до нее заново, сквозь теплую одежду, сквозь плащи и одеяла, сквозь страхи, и тяготы, и тяжелые воспоминания…
Не надо разбивать створки. Они сами откроются навстречу.
…Она уснула спустя час – уснула на холодном ветру, укутанная моим плащом. Я сидел, подкидывая ветки в огонь; я знал, что не усну.
Прав приговоренный на плахе. Прав, когда бросает в толпу, уже из-под падающей стали: «Теперь я знаю, как надо жить!»
Толпа не знает. Грызет свои орехи, расходится по домам, по-прежнему тянет сквозь пальцы замусоленную ниточку собственной жизни, тянет, исполняя привычную повинность…
Вечер накануне смерти я проведу в винном погребе. Сяду под бочкой, позову в гости близорукий призрак Дамира; Алану не буду звать. Шестнадцатилетняя вдова, она забудет меня, станет долго и с удовольствием перебирать шелковый шнурочек своей длинной жизни, а я на нем – один только маленький узелок…
«Ретано».
Померещилось?
«Ретано, ты ведь не спишь?»
Так.
Холодно. Тоскливо. Еще одно предчувствие, переходящее в уверенность, проклятая слабость, лишающая воли, тянущая к земле…
Или все-таки померещилось?!
Я поднялся. Вытащил шпагу. Постоял, отвернувшись от огня, ожидая, пока глаза привыкнут к ночи. Вспомнил, что Черно видит в темноте, а я гораздо хуже. Вообще не вижу.
Тогда я выудил из костра наполовину сгоревшую ветку. Головня красиво тлела красным – сомнительное оружие, да и света не так много. Больше дыма…
С головней в одной руке и со шпагой в другой я двинулся прочь от костра – туда, где в темной ложбинке дожидался утра связанный маг.
Темнота стояла – глаз выколи. За несколько шагов я остановился – не потому, что увидел Чонотакса, а потому, что почуял его.
– Я дал маху, Ретано, – сонным голосом сообщил Чонотакс. – Когда даешь волю страстям… потом приходит похмелье. Ты умеешь учиться на чужих ошибках?
Я молчал.
– Вряд ли, – с сожалением пробормотал Чонотакс. – Ты предпочитаешь учиться на своих… Развяжи меня.
– Еще чего? – спросил я кротко.
Черно хохотнул:
– Еще – забор покрасить… Шучу. Эта дрянь, семь травок на пару, вся вышла или осталась?
Он говорил о снульнике. Три знахарки, две зовут себя колдуньями. Надо же, «семь травок на пару»…
Черно зевнул.
– Садит печень, терзает почки, при передозировке чревато обмороками, учащением сердцебиения, удушьем… Дрянной отвар. На грошик пользы, да полведра мусора. Не связывайся со знахарками, Ретано. – И он зевнул снова.
– А мне говорили, – я усмехнулся, – «не связывайся с магами…».
– Тоже верно. – Черно зевнул в третий раз. Спросил сквозь зевок: – Ты хотел меня убить?
Я молчал.
– Ладно, Ретано… Если ты не собираешься меня развязывать, можешь быть свободен. Иди спи. Я, во всяком случае, уже засыпаю…
И он выдал целую серию зевков, таких громких, что я невольно оглянулся – не проснулись ли Алана и Танталь.
– Чего тебе… не хватает, Ретано. Жить да радоваться жизни… Жена тебя любит, травка на свет пробивается, снег сошел… А насчет Судьи… не бери в голову. Спи, Ретано, спи, твой Чонотакс о тебе позаботится… потом.
Некоторое время я стоял с обнаженной шпагой – как памятник воителю. Или как призрак полководца, или как полный дурак. Господин маг спал на сырой земле, и теперь я явственно слышал его дыхание. Размеренное и спокойное, умиротворенное, как будто после долгих трудов или долгого пути Чонотакс наконец-то добрался до постели.
Каждый третий горожанин кланялся, встретив его на улице. В прежние времена кланялись чуть ли не все подряд – тогда он был начальником стражи, теперь же – всего лишь герой Осады в отставке, наставник юных воинов, глава известного в городе Корпуса…
Лавочники шептались, мол, господин Солль размышляет, бродя по улицам. Они ошибались: он бродил затем, чтобы ни о чем не думать.
Вот площадь. Здание университета; у входа застыли вечные стражи – железная змея и деревянная обезьяна. Мудрость и стремление к познанию; всякий уважающий студент, проходя, потреплет обезьяну по деревянному заду.
В университет Солль заходить не стал. То есть, конечно, его встретили бы и исполнили любую просьбу, но в каждом взгляде он видел бы сочувствие, и ни одна скотина не спросила бы его о здоровье жены – что вы, подобный вопрос бестактен, тс-с-с…
Ему тягостно входить в ее кабинет в ее отсутствие. Достаточно того, что кабинет заперт и ключ хранится лично у него, – даже новый господин ректор, к чести его, не стал возражать против такого странного порядка вещей…
Солль постоял перед славным зданием. Поглядел на небо, ответил на чье-то приветствие; двинулся в обход площади, и с каждым шагом ему все явственнее казалось, что ноги все глубже увязают в булыжнике мостовой.
Здание суда. В подвалах под этим зданием пытали двадцатилетнюю Торию.
Здесь стоял эшафот. Там устраивали свои подмостки комедианты, среди которых блистала тогда еще юная Танталь…
А эти живописные развалины – остатки высокого здания, которое разобрали по камушку. На остатках фундамента высится гранитная плита со здоровенными, как в букваре, литерами: «Башня Лаш срыта до основания, такова кара за многочисленные преступления, совершенные проклятым Орденом». Для большинства горожан, не видавших Мора, это всего лишь красивые бессмысленные слова…
Полковник Солль остановился.
Ты проиграл, Фагирра. Жизнь продолжается.
Он еще более постарел. Постарел рывком, лет на десять; теперь, при свете дня, он годился мне в отцы. Кожа на лице собралась складками и приобрела желтоватый оттенок, и только голый череп блестел по-прежнему уверенно, даже вызывающе.
– Почему мы должны тебе верить? – спросил я.
Мы стояли на заднем дворе захудалой корчмы. Лужи, навоз, разоренная поленница, одинокая курица, выпущенная попастись на первую травку. Мы стояли; Черно Да Скоро сидел на колоде, полы лохматой шубы лежали в грязи.
– А вы и не должны мне верить. – Чонотакс пожал плечами, и жест вышел странным из-за связанных за спиной рук.
– Никто не подпустит тебя к госпоже Тории, – сказала Танталь сквозь зубы. – На пушечный выстрел. Забудь.
– Забудь. – Чонотакс прикрыл глаза. – «Он бросит тебя и забудет. Ты наймешься служанкой в какую-нибудь лавку, всю жизнь будешь мыть заплеванный пол и выслушивать брань. А когда жирный хозяин станет тискать тебя где-нибудь в кладовке, ты будешь вспоминать своего благородного рыцаря и глотать слезы…»
Он явно цитировал кого-то, повторял чьи-то слова, подражая и голосу тоже; голос не был мне знаком, но Танталь мгновенно побледнела, да так, что я испугался.
– «Я ничего не скажу тебе, – проговорил Чонотакс уже другим голосом, глухим, срывающимся. – Ты знаешь сама».
– Замолчи, – попросила Танталь.
Черно Да Скоро поднял веки. Непонятно, что выражал этот взгляд. Черно, может быть, и менялся со временем, но взгляд оставался все тем же – малость сумасшедшим. Самую малость.
– Я добуду свою вещь, – сказал он мягко. – Она мне НУЖНА. Будет неплохо, если вы мне поможете… для ВАС неплохо. Потому как, – он вдруг развязно подмигнул мне, – все меняется, теперь я нужен вам куда больше, чем вы мне… Да, Ретано?
Я чувствовал, как тяжело дышит Алана. Не глядя, положил руку ей на плечо. Притянул к себе. Ничего, Черно, говори, говори…
– Мир меняется. – Черно зажмурился, будто эта мысль доставила ему несказанное удовольствие. – Когда я заглядываю в этот колодец… мне хочется, чтобы кто-то еще разделил мой восторг. Мой сладостный трепет… когда я глядел на изнанку мира. Это… как страстные объятия, Алана, ты ведь знаешь теперь, что такое страсть?!
Алана вздрогнула. Я крепче сжал руку на ее плече.
Чонотакс повозился – ему неудобно было сидеть. Он предпочел бы упереться локтями в колени и опустить подбородок на сплетенные пальцы.
– Да… Мы живем на тарелочке, обведенной нашим круглым горизонтом, и мы никогда не заглядывали за край. Придет хозяин, выгребет ложкой простывшую кашу… наполнит нашу тарелку горячим супом. Или мясной подливой; у хозяина на шее будет болтаться странное украшеньице, чистого золота предмет…
– Маму ПЫТАЛИ за него, – неожиданно сказала Алана. – Она уже вынесла все, что можно вынести… неужели ты думаешь, что она тебе его отдаст?
Черно улыбнулся. Мягко, по-отечески.
– Он уже не принадлежит твоей маме… А твой брат устал. Неужели ты думаешь, что как страж я в чем-то уступаю твоему брату?!
– Какой такой «хозяин»? – переспросил я с опозданием. – Какой такой «суп»?
– Черно, ты его не получишь, – устало бросила Танталь. И посмотрела на меня; странный это был взгляд. Как будто у Танталь нестерпимо болел зуб, а она тем временем сохраняла бесстрастную мину.
– С незапамятных времен, – со вздохом сообщил Чонотакс, – Амулет Прорицателя доставался единственно тому, кто мог им обладать. Все попытки недостойных использовать его оканчивались жестоким провалом; я МОГУ носить Амулет, Танталь. Золотая штучка совершенно бесстрастна: она сама решит, кого предпочесть. Но у меня есть основания верить, что она выберет меня.
– Ты уже дважды пробовал, – медленно сказала Танталь. Глаза ее не отрывались от глаз господина мага, но у меня было чувство, что она вот-вот взглянет на меня. Хочет взглянуть. Хочет сообщить важное, надеется, что я пойму…
Черно прищурился:
– «Только дважды. Третья попытка – волшебная».
Он опять говорил чужим голосом. Я не трус, но у меня по спине забегали мурашки.
– Ты кто такой? – спросила Танталь после паузы. – Откуда ты взялся? Кто за тобой стоит?
Черно открыл было рот, но Алана, шагнув вперед, не дала ему сказать ни слова:
– Третьей попытки не будет. Тебе не добраться до моей мамы. Я не позволю, чтобы ты ее мучил. Ты плохо кончишь, Чонотакс, плохо, как Фагирра!
Имя было знакомо всем, кроме меня. Танталь вздрогнула и закусила губу. Чонотакс с сомнением покачал головой; я поразился, до чего Алана похожа на Эгерта Солля. Особенно в эту минуту. Особенно сейчас, когда она верит, что способна защитить свою маму, что ее предсказания хоть что-нибудь да значат…
В этот самый момент Танталь кинула на меня новый напряженный взгляд. И я внезапно понял, чего она хочет. А поняв, похолодел.
– Разве госпожа Тория Солль не тосковала о сыне десять лет подряд? – удивленно спросил Чонотакс. – Разве она не мучилась чувством вины, вспоминая, как отреклась от него? Разве она не пребывает вот уже три года в мире собственных иллюзий, полностью закрытом мире, разве не от себя она спряталась, зашилась в кору безумия?
– Мама не безумна! – выкрикнула Алана. А я шагнул в сторону; маленький шажок – и вот я уже за плечом господина мага, еще шажок – и вот я за спиной, Алана о чем-то горячо говорит, я вижу, как смотрит с ее лица молодой Эгерт Солль… И Танталь говорит тоже. Сквозь зубы, веско, неторопливо. Танталь видит меня. Танталь тянет время.
Дураки мы. Наивные дураки; может быть, еще есть время исправить ошибку?
Теперь говорил Чонотакс. Я не видел его лица, но знал, что он усмехается.
Он говорил о страхе перед неизвестным. О вечно меняющемся мире, о пересыпающихся песчинках, о золотом Амулете, о Другом, стоящем над краем нашей привычной земной тарелки. О том, как похожи слова «другой» и «друг», о том, что с ножом не обязательно приходит убийца, – лекарь тоже бывает вооружен ланцетом, и эта кровь – на благо…
Я перестал его слушать. Я взглядом измерял расстояние до поленницы; хозяин корчмы был неряхой и лентяем, горы мусора свидетельствовали о его бездарности. Рядом с беспорядочной грудой поленьев лежал сейчас забытый топор.
Рекотарсы не нападают со спины.
– А если я попрошу тебя, Черно? – мягко сказала Танталь. – Во имя… некоторых вещей, ты ведь понимаешь лучше, чем кто угодно… Ты ведь понимаешь, Черно. И все равно делаешь… решаешься… А если я попрошу тебя, униженно, на колени стану? Нет?
Она откровенно молола чепуху. Так, во всяком случае, мне в тот момент показалось.
– Мне холодно, Танталь, – сказал Чонотакс, и в голосе его не было привычной насмешки. – Позволь мне согреться.
Топор лег ко мне в руку – удобно, будто я всю жизнь тем только и занимался, что лупил людей по головам.
– И ведь такие, как ты, не становятся на колени… – Черно хотел еще что-то сказать, но в этот самый момент я ударил его обухом по макушке.
Без размаха, коротко и свирепо, почти профессионально. Подлый удар, наносимый сзади, удар, способный свалить быка; смертельный удар. Я не имел права промахнуться.
Но я промазал.
Мое орудие рассекло воздух, где мгновение назад – только что! – была блестящая голова господина мага. Топор еще падал; Черно сбросил лохматую шубу, как ящерица сбрасывает хвост. Соскользнул с колоды, перекатился через плечо, вскочил на ноги – топор еще падал. Миг – и обух грянулся о пустую колоду, пригвоздив к дереву окончательно испорченную шубу.
Алана и Танталь шарахнулись в разные стороны. Краем глаза я видел, как Танталь выхватывает из рукава нож, как Алана поднимает с земли полено; Черно повел плечами. Руки его оставались связанными за спиной, он походил на гологоловую птицу, экзотическую, но очень грязную.
Я перемахнул через колоду. Отбросил топор; вытащил из-за пояса кинжал.
– И то дело, – кивнул Черно Да Скоро, вытирая грязный подбородок о еще более грязное плечо. – Секира есть низменное оружие, презренней ее только лопата… Кстати, Ретано, там у входа стоят еще вилы. Ты видел?
Он весело подмигнул. Передернул плечами; разомкнул связанные за спиной руки, вытянул их вперед. На запястьях темнели старые следы от слишком тугого ремня, а на правой руке красиво извивалась узкая желтая змейка.
– А!.. – сдавленно вскрикнула Алана.
Жестом ярмарочного фокусника Чонотакс провел ладонью по змейкиному телу; рептилия поиграла язычком, коротко прошипела и превратилась в браслет. Золотая змея с изумрудными глазками.
– Кому? – Черно протянул украшение сперва Алане, потом Танталь. Обе отшатнулись.
– Жаль. – Черно уронил золотую игрушку в грязь. – Я не ждал, Танталь, что ты меня так… подставишь. Под топор. Честно, не ждал…
Мне сделалось ее жалко. Лицо ее напряглось, на глазах выступили слезы, видно было, как она пытается взять себя в руки – и не может.
– Не ждал, – повторил Чонотакс с неожиданной мягкостью. – То есть я понимаю твои мотивы, то-се… Ретано, – раздраженный взгляд в мою сторону, – ты ведь не обнажаешь оружие, чтобы хвалиться или пугать. Ну так спрячь кинжал или поковыряй в зубах хотя бы, коли вытащил… Танталь, а если бы я был смазливым и кудрявым, ты призвала бы топор на мою голову?
Что между ними, пес раздери, происходит?!
Танталь открыла рот. Закрыла снова, не найдя, по-видимому, достойных слов. Отвернулась.
Черно Да Скоро хмыкнул. Почесал лысую бровь.
– Умный не борется с ветром, умный поднимает парус… Хотите меня остановить? Попытайтесь.
В свое время я много сил отдал для того, чтобы стать хорошим бойцом. Очень много сил и много времени. И лучшие учителя были мной довольны.
Чонотакс шагнул на меня. Минуты две мы кружили, на лице моего врага, обычно бесстрастном, был написан теперь мальчишеский азарт, а своего лица я не видел; Танталь и Алана стояли, прижавшись спинами к ветхому забору, и краем глаза я заметил, как Танталь прилаживается метнуть нож…
Тогда я разозлился и швырнул свой кинжал Чонотаксу под ноги. Я плевал на магов и магию, в рукопашной схватке мне не нужны преимущества, я сам себе – преимущество…
У меня незаурядная реакция, но я слишком поздно заметил его летящую руку.
Не всякому поединку дано быть красивым. Красоты в нашей схватке не было ни на грош – грязь, кровь, утробное уханье. Несколько ударов я поймал, несколько пропустил, раз пять промазал и дважды попал в цель, разбив Чонотаксу нос и бровь. Потом ему удалось нанизать мой подбородок на свою высоко взлетевшую пятку, и на несколько мгновений я выбыл из поединка, а когда пришел в себя, то оказалось, что я лежу головой на колоде, а Черно Да Скоро потирает бедро, морщится и бормочет, обращаясь к кому-то вне поля моего зрения:
– Штаны треснули, з-зараза, по шву… Где тут баба-рукодельница сыщется, я хоть и оборванец, но штаны-то должны быть целы, какой же я, к псам, маг, в дырявых штанах… Ретано, как? Встанешь сам или помочь?
Я чувствовал себя куклой, у которой внутри солома. И по которой проехались взад-вперед колеса груженой телеги…
Спустя полчаса господин маг верхом выехал за ворота; ни Танталь, ни Алана не смогли его удержать. Может быть, не решились. Может быть, отчаялись.
Мы проиграли партию – и, возможно, всю игру проиграли тоже.