– Цветы-ы! – доносилось с улицы. – Первоцветики! Стебель мягок, лепесток пригож! Эй, людоньки, берите цветочки, для милой возлюбленной, для хозяйской дочки!

Селение было, собственно, маленьким городом – замок местного владыки помещался в центре, гостиница, в которой мы остановились, выходила окнами на широкую людную площадь, а вдоль реки тянулся ремесленный квартал – шумный, дымный, источающий едкие запахи и, по-видимому, процветающий.

– Прикрой ставни, – сухо попросила Танталь. Алана, не оглядываясь, мотнула головой; я подошел, перегнулся через ее плечо, кинул торговке серебряную монету:

– Беру корзинку. Всю.

Маленькое Аланино ухо, располагавшееся у меня перед глазами, радостно вспыхнуло. Торговка рассыпалась в благодарностях; в темной комнате запахло лесом, причем лесом весенним, причем запах этот, как мне показалось, не касался моих ноздрей давным-давно, лет двадцать…

– Спасибо, Ретано! Вот здорово! – Алана взвесила в руке корзинку, прошлась по комнате, в точности копируя торговкину походку: – Цветы-ы! Первоцветики!

– А ведь у тебя тоже талант, – сказал я удивленно.

Танталь усмехнулась. Я не мог не отметить, что, несмотря на тяготы и неприятности последних дней, последствия похода в Преддверие больше на ней не сказываются. Ни истерик, ни апатии – теперь это была во многом прежняя, уверенная в себе Танталь…

Любопытно.

– Так что же Привратник? – Я поморщился, трогая затянувшуюся рану за ухом. – Ты хотела…

– Да, я хотела… – Танталь вздохнула. – Ретано, между первым и вторым приходом Чужака было много сотен лет. Между вторым и третьим – всего-то… около семи десятков. Когда Чужак позвал к себе Луара, второй Привратник был еще жив.

– Долго живут Привратники, – пробормотал я, глядя, как бредет по подоконнику одуревший от тепла молодой жук.

– Все звали его Скитальцем, – неожиданно тихо сказала Алана. – Он бродил… нигде не находил места. Говорили, что он уже в общем-то не человек… Что он не маг, но имеет власти и вроде бы это Третья Сила его пометила…

– Кто?

– Ту, так раньше звали Чужака… Третья Сила… Не знаю почему.

– Десять лет назад Скиталец был еще жив? – спросил я осторожно.

Танталь и Алана переглянулись.

– В общем-то, – Алана уселась, поставив корзинку на колени, – мертвым его никто не видел…

– И никто не приносил весть о его смерти, – глухо добавила Танталь.

– Ну и что? – У меня вдруг зачесались ладони. И спина, и кончик носа; вся шкура зудела, давая мне знать, что вот оно, главное, ради чего затевался разговор. Нечто важное – как для человечества, так в особенности и для меня…

– Он не вполне человек, – все так же глухо сказала Танталь. – Может быть, он может прожить хоть тысячу лет. И… даже если он умер – для таких, как он, это не преграда.

– Любопытно, – выдавил я затем только, чтобы разбавить напряженную паузу.

– Единственный, кто… – Танталь запнулась.

– Если захочет, – тихонько добавила Алана. – Он ведь, знаешь… Ему вообще-то на всех и на все наплевать.

– Не скажи, – возразила Танталь неуверенно. Алана хмыкнула.

– Почему ты не говорила… раньше? – спросил я вкрадчиво. – Об этом Скитальце, который, оказывается, может нам помочь?

– Не обнадеживайся. – Танталь пожала плечами. – Просто… Другого ничего не приходит в голову… Нам нужна услуга. Услуга мага. Такого мага, который сильнее Чонотакса Оро.

– Это невозможно, – сказал я тихо.

– Нет ничего невозможного! – Танталь поднялась. – Сейчас… Чонотакс пережил потрясение, которое ослабило его и выбило из колеи. Все мы видели… да, во многом он притворялся, но сразу после… похода… он был действительно полумертвый. Мы дураки, – она желчно усмехнулась, – или мы умники… ну да ладно. Мы повели себя как благородные господа – вместо того чтобы перерезать врагу горло, попросту связали его и опоили сонником…

– «Семь травок на пару», – не удержался я.

Танталь кивнула:

– Да… Он пришел в себя и опять стал сильнее нас, но ненамного. И это… представление… драка – это не демонстрация силы. Это признак его слабости, Ретано.

Я поморщился.

Всю жизнь я считал себя неплохим бойцом. Я и есть весьма неплохой боец…

Отметины, оставшиеся от «поединка», не зажили до сих пор. А тогда Чонотакс осведомился, сам я встану или помочь, честно поделил наш золотой запас пополам и отбыл…

– В той драке не было никакой магии, – сказал я неохотно.

– Да, – Танталь кивнула. – Вот я и говорю… Он бережет себя. Избегает малейшего усилия. Ведь будь он в обычной своей форме… понимаешь?

Я вспомнил трагическую гибель фамильной шпаги. Падающие на пол тяжелые капли и жалобный огрызок у себя в руках.

– Похоже, ты изучила его лучше, чем мы, – сказал я, в моем голосе яснее, чем следовало, прозвучал сарказм.

– Возможно. – Танталь подняла подбородок. – У нас мало времени, но у нас ЕСТЬ время… Черно не пойдет к Тории сейчас. Ему нужно… – Она неуверенно запнулась. – Месяца полтора…

– Ты уверена?

Некоторое время мы смотрели друг на друга.

– Нет, – сказала Танталь честно. – Я предполагаю.

– А если ты неправильно предполагаешь? – это вмешалась Алана.

Танталь сжала губы.

– Мы должны поторопиться, – сказал я вкрадчиво. – Как можно скорее… кстати, Танталь, ты забыла сказать – ЧТО мы должны делать?

– К Эгерту. – Она отвернулась. – Эгерт найдет… способ вызвать Скитальца. Ну, хотя бы связаться с ним…

– Здорово, – сказал я после паузы, и сарказм в моем голосе наливался соком, как ягода волчьего лыка.

Как случилось, что о человеке, который может… мог бы… страшно помыслить, но мог бы избавить меня от Приговора… я узнаю последним?!

Желчная улыбочка сама собой выползла мне на губы.

Я не мальчик. Я давно уже не верю в падающих с неба спасительных Скитальцев…

– Пойдем обедать, – сказал я бодро.

Алана проскользнула на лестницу первая. Ступеньки стонали и визжали, звук перекатывался коридорами, все здание имитировало некий невозможный музыкальный инструмент; я поймал Танталь за рукав как раз в тот момент, когда моя жена, увлеченная музицированием, уже распугивала жильцов где-то на первом этаже.

– Один вопрос…

Ее глаза разом остыли. Именно так она смотрела давным-давно, в замке, когда сообщил ей, что некий злобный маг…

– Нет, – сказал я поспешно. – Я не о том… Ты уверена, что Черно несет миру погибель, а не, к примеру, процветание?

– Именно так спрашивали друг у друга те, кто не в силах был остановить ломящегося в Дверь Чужака… Именно этой надеждой тешились.

– А при чем тут Чонотакс? Он ведь не Чужак?

– Это второй вопрос. – Танталь осторожно высвободила свой рукав. – Но если ты предлагаешь оставить все как есть…

– Нет, – сказал я поспешно. – Танталь… А когда, в какой момент ты поняла… ну, впервые предположила, кто такой Чонотакс и зачем ему Амулет?

Она нервно облизнула губы.

– Когда ходила с ним к Преддверию? Да?

Я говорил так тихо, что сам не слышал собственных слов.

– Танталь, ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО веришь во все это? В погибель мира?

– Тория… – Танталь невольно взглянула вниз, туда, где уже стихло завывание ступенек. – Тория не переживет похода ТУДА. Ее сознание, поврежденное… раненое… Я не хочу, чтобы Тория умирала ТАК.

Тоже верно…

– Но ведь Алана пережила, – сказал я тихо.

Ступеньки визжали теперь в обратном направлении. Алана шла проверить, не секретничаем ли мы в ее отсутствие.

Танталь вдруг сама взяла меня за руку. Непривычно взяла – очень крепко. Очень тепло.

– Я хотела сказать тебе, Ретано… Спасибо. Я давно хотела это сказать. Ты…

– А ты? – быстро спросил я, пытаясь сдержать волну самодовольства, захлестнувшую меня от этих ее слов. Волна была упоительная, горячая, кажется, еще чуть-чуть, и я покраснею…

Не время краснеть. Не время для сладкой истомы. Не тот момент.

Танталь выпустила мою руку. Нервно потерла ладони:

– А что я? Легко пережила… процедуру? Да? Ты об этом?

Ступеньки визжали уже совсем близко.

– ОН меня прикрыл, – сказала Танталь, и я еле расслышал. – Я не хотела… Потому он НАСТОЛЬКО обессилел. Потому что тратился еще и на меня…

Над крутым веером ступенек показалась голова Аланы. Моя жена ничего не сказала. Только прищурилась, и взгляд был красноречивей слов.

– Мы идем, – сказал я бодро. Танталь молчала.

Как она тогда говорила ему? «А если я попрошу тебя, Черно?» А он вполне внятно ответил в том смысле, что проси не проси…

Странные люди эти господа маги.

Впрочем, странности в них не больше, чем в любой наугад взятой женщине.

* * *

Мы собирались выехать сразу после полудня, но наши планы оказались неожиданным образом расстроены. Стоило нам усесться за обед, как в гостиницу прибыл расфуфыренный, в шелках и перьях гонец, и послание, которое он принес, предназначалось «двум благородным незнакомкам, впервые посетившим благословенный город Доц, прекрасным дамам Алане и Танталь».

– Ну ничего себе шпионская сеть, – сказала Танталь с отвращением.

Надо сказать, что в книгу постояльцев мы записались под своими именами, поскольку скрываться нам было уже не от кого.

Отправителями письма значились скромные «Л. и К.». Зато на печати оттиснута была герцогская корона; я поднял на гонца вопросительный взгляд. Тот поклонился:

– Властители Лларис и Колвин, милостью Неба владыки Доца…

– Владыки? – переспросила Танталь. – Двое?

Гонец сделал вид, что не заметил удивления и не расслышал вопроса. Поклонился снова:

– …прислали сие послание и велели передать ответ на словах…

Я отдал письмо Танталь – как-никак, оно предназначалось не мне. Танталь помедлила и вернула конверт обратно.

Я сломал печать. Письмо было написано каллиграфическим почерком, великолепной тушью и без грамматических ошибок:

«Благородные дамы, властители Доца будут счастливы видеть вас в своем замке – сегодня, за три часа до полуночи. Разумеется, господина Ретанаара Рекотарса будем рады видеть тоже. Заранее благодарны, Л. и К.».

Я прочитал письмо и отдал его Алане. Та подняла брови и передала послание Танталь; бывшая актриса придала своему лицу приторное выражение светской любезности:

– Передайте на словах господам герцогам… герцогьям… властителям, что, к величайшему сожалению, неотложные дела зовут нас в дорогу. Наша карета готова – через час мы выезжаем… Наши извинения господам властителям.

– Ясно? – спросил я сухо.

Гонец поклонился в третий раз:

– Господа… Но в Доце так не принято. Приглашение от господ властителей есть величайшая честь, и со дня основания города еще никто не отказывался… Тем более что ранний отъезд – недостаточно веская причина. Вы можете выехать завтра на рассвете, унося с собой прекрасные воспоминания о нашем городе… Господа властители редко покидают замок и потому особенно любят слушать рассказы путешественников обо всем, что происходит в мире…

– Путешественниц, – сказал я сквозь зубы.

– Но ведь наш город не так часто посещают столь блестящие женщины, – галантно усмехнулся гонец. – Разумеется, редко кто из дам путешествует без свиты – мужа или слуг…

Хорошие же нравы в большом селении, именующем себя «благословенным городом Доцем»… Адресуют письма женам, а муж, оказывается, это всего лишь «свита»…

– Сегодняшний визит совершенно невозможен, – сказал я ледяным тоном. – Надеюсь, право выбора остается все же за приглашенными… или нет?

В последний вопрос я вложил как можно больше сарказма. Гонец виновато улыбнулся:

– А разве… здесь есть из чего выбирать?..

* * *

Карета не была готова к отбытию. Кучер раздумал наниматься, а хозяин гостиницы сообщил, что предсказатель погоды, живущий по соседству, прислал мальчика с предупреждением о надвигающейся непогоде.

– Он всегда так делает, – объяснил хозяин, самодовольно почесывая под мышкой. – Я ему приплачиваю, надо сказать, за предсказание погоды, зато постояльцы довольны, кто ж поперек бури в дорогу сунется?

Мы вернулись в наш с Аланой номер, расселись вокруг стола и угрюмо уставились в разные стороны. Танталь морщилась, будто прислушиваясь к скверному вкусу во рту, Алана вертела в пальцах фитилек прогоревшей свечки, а я в сотый раз перечитывал письмо. «Благородные дамы, властители Доца будут рады видеть вас…»

– А что это вы надулись, как индюки? – безмятежно поинтересовалась Алана. – Не ехать же, в самом деле, «поперек бури»…

– Вдоль бури, – сказал я желчно.

– Что? – Алана удивленно обернулась.

– Видывали мы эти бури. – Я тоже поморщился, совсем как Танталь. – Видывали. И бури, и заносы, и распутицу…

– У НЕГО не так много сил, – негромко напомнила Танталь. – Устраивать стихийное бедствие каждый день – это, знаете…

– До города еще тянуться и тянуться, – сказал я горько. – Сколько сил ему понадобится, чтобы нас задержать? Чтобы кто-нибудь из нас сломал ногу? Отравился грибами? Попал в гости к разбойникам?

– Я все понимаю, но ты бы придержал язык, – сухо попросила Танталь. И была права – несчастье, если его помянешь вслух, становится ближе и вероятнее.

– Мы будем осторожны, – объявила Алана. – Только и всего.

– И для начала не пойдем к господам властителям. – Я сложил письмо пополам. – Тем более что гонец уже передал им наш официальный отказ.

– И для начала просидим весь вечер в гостинице? – тихо спросила Алана.

Я обернулся к ней.

Привольно облокотившись о край стола, передо мной сидела молодая женщина, носительница совершенно оригинальной красоты, светловолосая и насмешливая. И где, спрашивается, все это пряталось? Под личиной хмурого взбалмошного подростка?

– Алана, я не вполне тебя понял, ты ХОЧЕШЬ пойти?

Жена усмехнулась – глаза ее из серых сделались ясно-синими.

– Они сидят в своем благословенном Доце, им скучно… Только и всего. Чем это может нам угрожать?

– Естественнее было бы прислать приглашение на имя Ретано, – небрежно заметила Танталь. – И пригласить нас вместе с ним, а не наоборот…

– Предрассудки. – Алана пожала плечом. – С каких это пор обыкновенная галантность перестала быть естественной? Чужой город, другие обычаи… И ведь Ретано все равно будет с нами. Кто вздумает нас обидеть в присутствии моего мужа?

Молчи, сказал я собственной спеси. Для того и говорится, чтобы ты распустил перья. Чтобы ты воспарил на крылышках гордыни, чтобы поступил так, как поступать не собирался…

– Что это ты такой красный? – удивилась Алана.

– Покажи-ка письмо. – Танталь перегнулась через стол, развернула бумагу, в который раз просмотрела, хмыкнула. Покосилась на меня.

– Неужели вам интересно общество каких-то там герцогьев? – удивился я. – Неужели… действительно охота?

– Видишь ли… – Алана вздохнула. – Честно говоря… я этих приемов… всегда терпеть не могла. Еще там, в городе…

– Светская жизнь, – пробормотала Танталь сквозь зубы.

– Но теперь… – Алана виновато улыбнулась. – Мы так долго… таскались… по дорогам, в грязи, в этих гостиницах…

Она вздохнула. Я смотрел на нее так, будто видел впервые в жизни. Да, ведь не так давно они с Танталь разжились выходными платьями – на денежки, добытые в норе Чонотакса Оро…

Я тряхнул головой. Чонотакс был ни при чем, но перед глазами у меня встала незатейливая картинка: портной снимает мерки, Танталь выбирает ткань, а Черно Да Скоро стоит в сторонке, заказчик, даритель…

– Если ты против, – услышал я негромкий голос Танталь, – то и не пойдем никуда… Как скажешь…

Я посмотрел на Алану.

Моя жена глядела в сторону. С показным, преувеличенным равнодушием.

* * *

Властители Доца были столь любезны, что прислали за нами карету. Это было тем более кстати, что обещанная непогода не заставила себя долго ждать; мы правильно поступили, задержавшись в гостинице. Вряд ли в этой кромешной тьме, в мешанине ветра и дождя, мы добрались бы до следующего селения. Мы и до замка не добрались бы, если бы не любезность властителей.

К моей неожиданной радости, ни Алана, ни Танталь не надели нового платья – обновки оказались безнадежно провинциальными, и та и другая удивились, как не заметили этого раньше. В дорожных туалетах, со скромным достоинством высокородных путешественников мы погрузились в карету с гербами; я был при шпаге, да и кинжал, спрятанный под одеждой, приятно холодил бок. Свой нож Танталь оставила в гостинице – с ножом в рукаве, объяснила она со вздохом, любая женщина чувствует себя синим чулком.

Уже в карете – а колеса горделиво грохотали по мокрой мостовой, заглушая вой ветра, – Алана спросила, склонившись к самому моему уху:

– Будешь рассказывать о Маге из Магов?

Я покачал головой, и в карете не произнесено было больше ни слова.

Экипаж прогрохотал по подъемному мосту – исправному, а не то что у меня! Миновал стражу – вооруженную, в красных мундирах! – и подкатил к парадному входу. Навстречу выскочили два лакея – ого, куда там моему бедняге Итеру! – и офицер, весь обвешанный звенящими цацками. Лакеи опустили подножку, вычистили ее до блеска, распахнули дверцу и натянули полотнище тента – все это в мгновение ока. Офицер помог дамам спуститься – внутренний двор замка оказался мощеным, да получше, чем городская площадь. Камни поблескивали чистыми спинками, вода бессильно скатывалась с них, желая, но не умея разлиться здесь лужей; я вспомнил, во что превращается во время дождя внутренний двор моего собственного замка. И скрипнул зубами.

Офицер, галантный до тошноты, уже вел нас бесконечными лестницами и коридорами; нет, в этом великолепии никогда не заведется призрак. Здесь не было ни единого темного уголка – все было залито светом бесчисленных свечей, и к каждому канделябру прилагалась круглая розовая физиономия под белыми буклями парика. У меня возникла дикая мысль, что лакеи за нашей спиной срываются с мест, стремглав бегут потайными ходами и снова встречают нас за поворотом, – слишком одинаковыми были рожи, да и как прокормить такую прорву слуг?!

На стенах сверкали рамы, в рамах сверкали чьи-то предки, глаза у предков сверкали шаблонной мудростью и традиционной отвагой. Сверкали пуговицы, галуны, сверкали белым голым телом мраморные статуи в нишах, мне становилось все грустнее и грустнее. Какого пса мы влезли в эту шкатулку с драгоценностями, что нас ждет здесь, кроме головной боли и приторных сверкающих улыбок, а ведь завтра на рассвете выезжать…

За витражными стеклами бушевала непогода. Поедем, если дождь прекратится, подумал я зло. Самое обидное, если не Черно наслал этот дождь. Если это сам по себе дождь, обычная весенняя буря…

– Владыки Доца рады видеть вас, господа! Просим, входите, мы будем счастливы порадовать и вас тоже!

Зал был сравнительно невелик – по дороге сюда нам случалось пересекать куда более величественные помещения. Зал оборудован был со сравнительным вкусом – блеска, во всяком случае, было не так много; стол едва не приседал под грузом снеди – даже мускулистые ножки его, исполненные из красного дерева в виде грифоньих лап, с трудом могли все это выдержать. По залу растекались запахи, от которых даже у меня дрогнули ноздри. Вероятно, искусных поваров в замке было не меньше, чем лакеев…

Я с трудом оторвал глаза от угощения.

Во главе стола сидел… сидели… я моргнул, прогоняя видение. Нет, их-таки было двое – зрение не изменяло мне.

– Ой, – удивленно сказала Алана. Моей жене по-прежнему не хватало воспитания и выдержки.

Двое во главе стола казались отражением друг друга. Абсолютным отражением; они были из тех близнецов, которые до самой старости одеваются совершенно одинаково. Для которых нет большего удовольствия, чем разыграть нового знакомого; вот почему они так страдают без гостей, подумал я желчно. Вот почему они властительствуют на равных – будь иначе, второго претендента на трон пришлось бы утопить…

Близнецы сидели плечом к плечу – не будь они братьями, я решил бы, что передо мной любовники. Близнецы улыбались одинаковой улыбкой – вовсе не сверкающей, а вполне живой и обаятельной; даже я, сквозь пелену желчи, не мог этого не отметить.

Тем временем Алана и Танталь уже поприветствовали властителей; их дорожные платья выглядели вызовом окружающей роскоши, их непохожие лица были вызовом единообразию фамильных портретов. Я поклонился тоже – в меру почтительно, в меру горделиво; под задом у меня оказалось мягкое кресло, а перед носом – блестящий прибор. Властители говорили по очереди, казалось, что беседует сам с собой один человек, – а ловкие руки слуги тем временем наполнили мою тарелку, и я вдруг почувствовал себя счастливым.

Совершенно. Свободным от забот, свободным от ответственности; у меня впереди свободный, спокойный вечер. Я ничего не могу сделать, пока за окном ревет дождь и хлещет ветер, я и не стану ничего делать. Я буду греться у огня, лакомиться и беседовать ни о чем – братья-властители завели именно такую беседу, неторопливую, удобную челюстям, необременительную для мысли.

Пелена желчи, сгустившаяся у меня перед глазами, упала.

Я смотрел, как Алана и Танталь, настороженные и чопорные поначалу, понемногу втягиваются в беседу; кажется, речь шла о породах садовых деревьев, о землях, лежащих к югу от Доца, о морских путешествиях и о свойствах камней. Не припомню, чтобы кто-то из моих спутниц раньше интересовался камнями или садовыми деревьями, но беседа тем не менее лилась, не обременительная ни для кого, и неожиданно для себя я рассказал, как мальчишкой нашел в горах настоящий самоцвет и как ювелир вправил его в колечко для моей матери.

Потом Алана не утерпела-таки – спросила, а часто ли господам властителям приходилось использовать свое необыкновенное сходство. Братья одинаково рассмеялись и, перебивая друг друга, поведали о череде обычных детских проказ; потом тот, что сидел слева, кажется, Колвин, спросил, кем приходятся друг другу Алана и Танталь. Вопрос был в общем-то довольно бестактный, но в непринужденной обстановке никому не пришло в голову обижаться, и Алана сообщила, что они с Танталь – названые сестры. Близнецы закивали: в столь непохожих друг на друга женщинах явно чувствуется общность, возможная только между сестрами, госпожа Танталь напоминает рдяную розу, в то время как госпожа Алана – роза белая; братья завидуют господину Рекотарсу, который путешествует в обществе двух столь прекрасных цветов.

Щеки моих спутниц разгорались – не то от комплиментов, не то от вина. Мне то и дело хотелось протереть глаза – почему я, путешествующий в компании парочки роз, только сейчас заметил, что Танталь не похожа ни на одну из женщин мира? Что она смеется и хмурит брови всякий раз по-разному, ее лицо как небо, по которому странствуют облака? Что ее профиль как очертания далеких гор?

Нет, были мгновения… Тогда, в замке, у камина, когда половина ее лица была медной маской, а другую щеку гладила темнота… И еще тогда, когда она выскочила на сцену в плаще с пришитыми седыми космами, и потом, когда устало ответила Бариану: «Кураж, на одном кураже…»

Танталь была объята куражом. Но и Алана, моя жена, тоже.

Эту ЕЕ я помню невыносимым подростком?! Это она проиграла нашу карету и все деньги хитрому шулеру? Это она сбегала из дома, чтобы странствовать по притонам?!

Ледяная королева. Сама неприступность, холодная красота невозможно синих глаз, в которых лишь время от времени – если повезет наблюдателю, если угодит собеседник – проглядывает горячий огонек. Он, укрывшийся под ледяной коркой, морочит и потешается, будто играет в ку-ку; похоже, моя жена навсегда останется верна образу улитки. Странная двойственность, некто живой и теплый, укрывшийся за жесткими схлопнутыми створками…

Господа властители умели нравиться. Странно, но это их умение ничуть меня не раздражало; даже их сходство, так поразившее меня поначалу, понемногу превратилось в правило забавной игры. Братья не поднимались из-за стола, один держал бокал в левой руке, другой – в правой, и это выглядело эффектно – близнецы походили на широкоплечего человека с двумя одинаковыми головами. Забавная игра продолжалась; я рассеянно отхлебывал вино, не пытаясь сдержать рассеянной благостной улыбки.

Тем временем в углу зала неведомо как оказалась стайка музыкантов с лютнями и скрипками – и дальше я сознавал себя урывками.

Было вино – тончайшее, порождающее сладкое головокружение. Было веселье, горящие глаза Аланы, прикосновения, от которых немедленно хотелось бросить все и залезть на сеновал. И я еще успел подумать, что по возвращении в гостиницу – кстати, не пора ли домой? – я ме-едленно расшнурую женин корсет…

Наверное, я стойкий. Наверное, у меня недюжинная воля. Наверное…

Я очнулся в полумраке. Голова по-прежнему кружилась, более всего на свете хотелось сладко улыбнуться – и уснуть снова…

В последний момент внутренний сторож, порядком одурманенный, но все еще живой, успел прохрипеть свой сигнал тревоги. Я что есть силы укусил себя за палец; боль помогла справиться с наваждением. Я был в пиршественной зале, и я был один.

Ни Аланы, ни Танталь. Резное кресло на двоих – я только сейчас увидел, что близнецы вдвоем сидели на одном троне, – пустовало тоже. Пол был залит воском, кое-где догорали, по очереди гасли свечи.

Шум в голове… Шум, звон, сладостное головокружение…

Пес! Пес!!! Сто тысяч псов!!!

Из зала вели четыре двери, все четыре оказались приоткрыты; почти на четвереньках я выбрался в коридор и только тогда заметил, что на поясе у меня болтаются пустые ножны. Кто-то заботливо освободил меня от тяжести оружия.

Осел! Козел! Тупое животное! Как я мог допустить…

С моей дороги метнулся… да, это был лакей. Я кинулся за ним по коридору, ватные ноги не желали слушаться, я зарычал, упуская добычу, – мое рычание оказалось столь свирепым, что лакей запнулся о ковер и растянулся во весь рост. Я схватил его за пышный ворот ливреи, рванул, вытряхивая из парика; обнажилась маленькая, коротко остриженная голова, дико заблестели округлившиеся от ужаса глаза.

– Н-нет…

– Где?! – рявкнул я.

– Н-не знаю…

– Где твои господа? – Я вытащил из-за пояса кинжал.

Слуга затрясся:

– Н-наверху…

– Веди!

Опять-таки рывком я поставил его на ноги. Все мои чувства притупились от проклятого вина, а больше всего пострадала реакция, но в этот момент меня спас слуга. Я увидел, как он смотрит мне за спину, и успел уйти в сторону.

Когда не действуют добавленные в вино снадобья, гостей не грех успокоить и древком копья по голове; не знаю, откуда в покоях взялось копье. Вероятно, его позаимствовали у какой-нибудь статуи в латах; нападающий промахнулся точно так же, как недавно промазал я, сражаясь с Черно Да Скоро.

На сантименты не было ни времени, ни сил. Нападавший – а это был уже не слуга, а молодой стражник – потерял равновесие, я окончательно выбил почву из-под его ног и приложил головой о стену. Слуга уже улепетывал по коридору; какое скверное приключение, подумал я, кусая губы.

А ведь тут их было полным-полно! Поймать бы хоть одного – любого, лишь бы толстощекого и в буклях… Где?!

«Маг из Магов!» – привычно взмолился я, проталкивая свое непослушное тело сквозь сгустившийся воздух бесконечных переходов. И тут же вспомнил близорукий взгляд щуплого призрака, плюнул, заскрипел зубами:

– Дамир! Придумай что-нибудь!

Из-за поворота мне навстречу высыпала орава стражников. Вероятно, они точно знали, куда и зачем бегут, – при виде меня на усатых мордах проступило оживление. Их было пятеро, но сосчитать я смог только тогда, когда нагая мраморная дева, вывернутая из ниши вместе с пьедесталом, вывела из строя двоих. В узком коридоре увернуться было некуда – боюсь, до конца жизни эти двое неудачников будут содрогаться при виде голых женщин. Прочие кинулись на меня, один меч едва не перерубил копье в моих руках, но недорубил, увяз. Прикрывшись копьем, я успел увернуться от двух других мечей, но реакция по-прежнему была не та, чисто ускользнуть не удалось, клинок порвал куртку у меня на плече и скользнул по руке, хотя боли я, разъяренный, не почувствовал.

Будь мои противники настоящими бойцами – от меня, заторможенного, осталась бы кучка костей. Но в стражу братьев-герцогов отбирали, по-видимому, не за бойцовские качества, а исходя из внушительного внешнего вида; все трое были на полголовы выше меня, и все трое по очереди выбыли из битвы – в этом мне помогли мраморный юноша в нише напротив, череп невиданного зверя с широченным размахом рогов и мягкий ковер поверх скользкого пола.

Я переступил через стонущие тела. Перепрыгнул через безголовый торс мраморного юноши, не глядя, поднял чей-то меч и вприпрыжку ринулся по коридору.

Дамир, Дамир, такова твоя помощь?!

Откуда-то сбоку потянуло сквозняком; гобелен на стене качнулся, я рванул его – безжалостно, как когда-то полог над повозкой комедиантов. Потайная лестница?! Дамир, неужели ты меня слышишь?..

Постоянно хотелось отплевываться. Чем это, хотелось знать, нас опоили…

Вряд ли темная, крутая, винтом завинченная лестница слышала когда-нибудь подобные проклятия. Рекотарсы не бранятся при дамах – это вовсе не значит, что они не умеют ругаться. Э-э-э, и племенной жеребец покраснеет…

Я дернул носом. Мне показалось, что я слышу запах погасших свечей; сквознячок лизнул мою щеку, указывая направление. И я кинулся напролом, и занавеска, отделявшая потайной ход от прочего пространства, укрыла меня с головой. Вероятно, теперь я выглядел именно так, как молва изображает привидения.

– Кто здесь?!

Голос был знакомый, негромкий, но яростный. Я сдернул занавеску с головы; да, здесь недавно погасили целую прорву свечей. Здесь пахло благовониями, еще чем-то, отчего голова снова попыталась сладко закружиться; я зарычал сквозь зубы, и головокружение, испуганное, унялось.

Горели два ночных светильника. Справа и слева от кровати, потому что была еще и кровать, огромная, во всю комнату, чуть не на сто человек…

На четверых.

Подняв меч, я двинулся через всю комнату. Вскочил на кровать, прошелся дорожными сапогами по вороху подушек, соскочил с противоположной стороны.

Они пятились. Они держались за руки, отражались друг в друге, и у каждого оказалось по кинжалу – у одного в правой руке, у другого в левой.

Танталь – я видел краем глаза – лежала на полу у кровати, запрокинув голову, не открывая глаз. На лице ее застыла блаженная полуулыбка, стыдливая и жадная одновременно. Мне сделалось нехорошо; Алана стояла посреди комнаты, и пальцы ее медленно расшнуровывали корсет.

– Убью, – равнодушно сказал я близнецам. И примерился мечом – сперва правому голову снести, потом левому.

Тот, что был справа, метнул свой кинжал. Я уклонился; странно, что они оборонялись так нерешительно и неумело. И стояли, по-прежнему держась за руки, как дети на прогулочке…

Их жизни оставалось несколько мгновений, когда за моей спиной еле слышно закричала Танталь:

– Стой! Не уби… погоди!

Я медлил, не желая оборачиваться.

– Ретано… они…

– Молчать! – рявкнул я и занес меч над тем, что справа.

Тот, что был слева, – ну отражение, ни дать ни взять! – рванул брата в сторону. Повалил на пол, прикрыл собой; его кинжал грозно полыхнул в свете ночника. Грозно и трогательно. Как глаза храброго кролика перед лицом горного обвала.

– Колдовство… – прохрипела Танталь за моей спиной. – Они нам нуж-жны… Живыми…

Колдовство.

Разве не млел я, слушая музыку и наслаждаясь беседой? Весь этот блеск… Мордатые лакеи… Горящие глаза, счастливый, счастливый вечер…

Топот. Из потайного хода, бесстыдно открытого благодаря моим стараниям, горохом посыпались стражники. Пес-с…

Я перехватил руку того, что был слева. Завернул ее за спину – это оказалось неожиданно легко. Приставил меч к горлу того, что был… не важно, одного из братьев. Оскалил зубы:

– Назад.

Над моей головой ударился о стену метательный нож.

– Горло же перережу! – завопил я уже с отчаянием. Алана… Танталь… Позор.

– Назад, – шепотом сказал кто-то из лежащих на полу властителей. – Назад… В кордегардию…

Слово растеклось, как смола. Я подавил в себе острое желание подняться, бросить все и брести на поиски кордегардии; орава стражников понемногу втягивалась обратно в потайной ход. Как вода, перегоняемая насосом.

– Отпусти его, – шепотом сказали с пола. – Отпусти… Если ты убьешь нас, из замка тебе не уйти. И твоим женщинам тоже…

Об этом я знал и без напоминаний. Еще минуту назад я понимал это так же ясно, как и сейчас, но минуту назад – клянусь – я ударил бы, не задумываясь.

– А если я одного, для начала, прирежу?

Оба дернулись почти одновременно:

– Н-нет…

– Тогда, – я быстро оглядел полутемную комнату, – один встает и идет со мной…

Я отступил, давая братьям возможность подняться. Они по-прежнему держались за руки, и это раздражало меня все больше и больше.

– Ты! – Я ткнул пальцем в того, что был справа. – Ко мне!

Оба шагнули вперед.

– Не ты! – Я раздраженно оттолкнул левого братца. – Ты – назад! А ты – ко мне!

– Это невозможно.

Они одновременно протянули ко мне руки – те самые, что были сцеплены между собой. И я наконец-то разглядел то, чего никак не желал видеть.

Их руки срослись, образуя одну ладонь на двоих. Одну ладонь – в мягкой кожаной перчатке; пальцев, правда, оказалось больше, чем следует. Не то шесть, не то семь… Песья прорва пальцев.

– Это заклятие? – спросил я первое, что пришло в голову.

– Это мы так родились, – с достоинством отозвался тот, что был слева. – Но если ты хочешь заклятие…

– Сними перчатку! – выкрикнула Танталь. Мозг мой к тому времени вполне прояснился, а потому я поднырнул под общую ладонь, поднимающуюся в величественном жесте, двумя руками схватил братьев за запястья и зубами впился в общую перчатку.

Сдавленный крик из двух глоток. Свободные руки братьев – правая и левая – схватили меня за горло. Братья действовали слаженно, как один человек, я конвульсивно рванулся, но тут в бой вступила Танталь, одна из душащих меня рук ослабела, и я вырвался – на четвереньках, сжимая в зубах перчатку.

На кого я был похож? На верного пса. «Тузик, принеси рукавицы…»

Братья отступали к стене. Тот, что был справа, держался за голову – это Танталь угостила его тяжелым подсвечником; я взял перчатку в руки. В первый момент показалось, что она хранит тепло человеческого тела, но нет. Она была куда теплее.

– А вот мы ее сожжем, – злорадно предложила Танталь. И протянула ко мне руку. – Дай сюда!

– Н-нет… – в один голос простонали братья.

– Ретано… – Алана приходила в себя. В ужасе оглядывала комнату, постель, собственную разоренную одежду. – Ретано, я…

– Зажги свечи, – холодно велела Танталь. – Все, какие найдешь. Здесь будет светло.

– Р-рогатая судьба, – сказал я хрипло. – Ты можешь объяснить, что здесь было?

– Я могу объяснить, чего тут не было, – сообщила Танталь сухо. – Но что обязательно было бы, в то время как наш защитник дрых, как суслик!

– Я пришел, – сказал я зло. – Вместо упреков могла бы сказать «спасибо».

– Ай, спасибочки, Ретано! – Танталь присела в шутовском реверансе.

Алана – волосы разбросаны по плечам, лицо подсвечено снизу – яростно сдвинула брови:

– Что бы… там… не смей его упрекать! Он…

Я увидел, что губы ее дрожат, что она вот-вот разревется. И что просто необходимо прижать ее к себе и провести ладонью по волосам. Необходимо, иначе где-то там, в глубокой старости, жизнь ее сократится на несколько солнечных дней…

Танталь вертела в руках семипалую перчатку. Потому что пальцев было все-таки семь.

* * *

Их дед был бродячим магом, внуку его суждено было стать магом тоже; говорят, что мать во время беременности погладила жабу. Неизвестно, что за приступ нежности к рептилиям овладел вдруг молодой женщиной; может, и не было этого, сказки. Во время родов повитуха кричала, что выжить только одному, а другому надо резать ручку; случилось так, что в живых остались оба, но вместо четырех кулачков на двух младенцев пришлось только три.

Магические способности они унаследовали, но пополам, и если половинку яблока еще можно съесть, то половинка коровы годится только на жаркое. Полкурицы не несется, ползайца не бегает; их магические способности оказались ущербными. На склоне лет их дед заложил замок, а отец сделался первым герцогом Доцем, причем они с женой долго спорили, называться ему герцогом или князем. После смерти отца братья стали править вдвоем – и ни разу, Небо свидетель, не то что не поругались – не разошлись во мнениях. Они были одним человеком, разделенным надвое; повзрослев, они с удивлением обнаружили, что плотская любовь – нечто большее, нежели просто мальчишечьи забавы друг с другом.

И началось.

Им нужны были ДВЕ женщины одновременно. Две родственные между собой женщины; одно время им возили близняшек изо всех окрестных деревень, благо их магического умения хватало как раз на то, чтобы задурить девицам головы и потом отшибить память. Но такая «любовь» не устраивала обоих – оба с детства читали романы и мечтали, стало быть, о сентиментальных и возвышенных чувствах. К тому же близняшки, внешне неотличимые, зачастую оказывались совершенно несхожими, стоило только одурманить их, возбудить и утащить в постель.

Год назад через благословенный Доц проезжал купец в сопровождении двух женщин. Женщины были сестрами, и купец жил с обеими разом. Братья сочли такое положение вещей несправедливым – купец с дамами получили приглашения, явились на ужин и подверглись слабым чарам, после чего купец всю ночь прохрапел в обнимку с фаршированным поросенком, и весь день, и следующую ночь тоже, а сестры, разгоряченные напитками и благовониями, оставили в памяти братьев неизгладимый след, смутную мечту о будущем счастье…

– Я сейчас разрыдаюсь, – сказала Танталь, поглаживая семипалую перчатку на своем колене. – Я чувствую, как слезы, кипя, подступают к моим глазам. Что за романы вы читали, мальчики? «Нравоучение юному насильнику»?

– Мы никого не насиловали, – негромко сказал Лларис, тот, что был справа.

– Мы и ВАС не насиловали тоже, – с кривой усмешкой добавил Колвин. – Если бы не… – Он вовремя придержал язык, скользнул по мне невидящим взглядом.

Он меня боялся. Чудище, вломившееся в спальню с занавеской на башке и с обнаженным мечом в руках. Зверь, легко перерезающий горла, связавший братьям свободные руки – крепко, даже больно, чтобы не было места для похотливых мыслей…

– Сволочи… – Танталь подергала перчатку поочередно за все семь пальцев. – Властители… Герцогья… – Ее передернуло. – Ретано, может быть, нам избавить мальчиков от плотских переживаний? Господа властители, вы не пытались обратиться к доктору? К хирургу, я имею в виду… К доктору-с-ножом?

Колвин побледнел – обычно такой бледности сопутствуют обморочные состояния. Лларис холодно прищурился:

– Чем трепать языком, о себе подумайте. Вы думаете, наполовину маг – не маг вовсе? Вы думаете, вам удастся без нашей помощи выйти из замка?

– Мой великий предок, – с неохотой начал я, и Алана, и Танталь резко обернулись в мою сторону, – мой великий предок Дамир, служивший лакеем Ларту Легиару…

Я замолчал, потому что у них вытянулись лица. И у Аланы, и у Танталь, и, что самое интересное, у близнецов. Эти последние казались раздавленными величием моей родословной.

– Так вот он говорил, – мне почему-то захотелось смеяться, – что лучше быть последним скотником, чем магом наполовину…

Мы с Лларисом долго смотрели друг другу в глаза. Он не выдержал и отвел взгляд первый.

– Непогода – ваших рук дело? – мягко спросила Танталь.

Братья переглянулись.

– Мне очень важно знать, – проворковала Танталь и вдруг поднесла перчатку к огню свечи.

…Сразу после рождения близнецов их дед, который в ту пору был еще жив, сшил перчатку – как говорили, из собственной кожи, но, может быть, это и сказки. Почуяв скорую смерть, дед сжег себя молнией – после этого никто не смог проверить, вся ли кожа у него на месте. Говорят, именно перчатка помогла мальчикам выжить; перчатка росла вместе с братьями, мать наказывала никогда не снимать ее, но братья, конечно, снимали. Им на своем опыте пришлось убедиться, какой властью наделена эта грубо сшитая рукавица… Известно, что уничтожение ее сулит обоим мучительную смерть.

Последнюю часть рассказа из братьев вытащила Танталь. Вернее, не вытащила даже, а рассказала за них – бледные лица близнецов говорили о том, что она права. Танталь с важным видом поясняла, что «предмет, хранящий сердце» – не такая уж редкость. История магии прямо-таки кишит подобными примерами…

– Да, это мы! – болезненно выкрикнул Колвин. – Мы наслали бурю, чтобы вас удержать!

– И еще кой-чего сделаем, – угрюмо пообещал Лларис.

– Ой ли? – Танталь медленно провела перчаткой над огоньком, на коже остался след копоти, братья одновременно дернулись, как от ожога.

– Оставь, – сказал я раздраженно. – Что за повадки начинающего палача…

Она обернулась ко мне, и я вдруг понял, что она на грани истерики. На самой грани.

Потому что Алану я откачал. Успокоил и убедил, что она ни в чем не виновата; Танталь осталась один на один с собой. Со сладким головокружением, с ритмом, проникающим под кожу, со всепокоряющим бесстыдством, с собственной безмозглой похотью…

– Танталь, можно тебя на минутку?

Я увлек ее в темноту потайного хода. Лестница вилась вверх и вниз – штопором; интересно, когда примитивное заклятие «в кордегардию» перестанет действовать и стражники явятся снова?..

Я взял ее за плечи и развернул к себе. Глаза ее оставались сухими.

– Танталь, это была не ты.

– Это была я, – отозвалась она бесцветным ровным голосом. – Не трать слов.

– Не доводи меня до бешенства. Я тебя знаю. ЭТО была не ты, это их гнилая магия…

Танталь презрительно повела плечом:

– Я СЕБЯ лучше знаю, Ретано. Не трать слов. Лучше думай, что делать дальше…

– Я тебя ударю, Танталь.

– Жест бессилия… Ладно. – Она криво усмехнулась. – Мои переживания никак не относятся к делу… Мы должны выбираться. Пока не рассвело.

Мы в молчании вернулись в герцогскую спальню; Алана стояла перед братьями, не сводя взгляда с семипалой руки, а Колвин говорил, с трудом выталкивая из себя слова:

– Нет… И никогда не сможем. Такие… дела… Я и рад бы соврать, но…

– Не надо врать, – перебила его Танталь. – Мы с Ретано провели военный совет и решили пощадить вас. Не убивать… и даже не оскоплять, хотя Ретано очень настаивал.

Алана удивленно на меня покосилась.

– Как это мило с вашей стороны, – пробормотал Лларис.

– Мы сохраняем вам жизнь… и все прочее, а вы в благодарность предоставите нам список магических предметов, полученных в наследство от деда. Что там было?

Я сумел не выказать удивления. По-моему, Танталь слишком круто забирала – нам бы просто уйти. Целыми и невредимыми.

– На кой пес вам магические предметы? – спросил после паузы Лларис. Колвин молчал, не поднимая головы.

Танталь перевернула перчатку над столом. Так, что перчатка сделалась похожа на объемистое кожаное вымя.

* * *

Близилось утро. Разумеется, вся стража замка уже знала, что строптивый кавалер двух прекрасных дам не спит, как предполагалось, в обнимку с фаршированным поросенком, а, учинив маленькое побоище, пробрался в спальню к властителям; за высокой дверью недвусмысленно бряцало оружие, на потайной лестнице сопели – громко и возбужденно, не решаясь, впрочем, высунуться.

– Нам придется им головы морочить, – тоскливо пробормотал Колвин. – Сто человек, и каждому заморочь, чтобы ни пса не помнил…

Лларис хмыкнул. Лларис – я прекрасно видел – не оставил помыслов о мести. Он с удовольствием сгноил бы нас в подземелье за сопротивление герцогской воле; пока что сила была на нашей стороне, но что такое сила? Качели…

– Мы уходим, – сказал я Танталь.

Она даже не подняла глаз. Продолжала перебирать ветхие тряпочки, доверху наполнявшие этот их потайной сундук; не удостоив меня взглядом, бросила сквозь зубы:

– Нет.

Перчатка лежала передо мной. В камине лениво подергивались язычки пламени; я рассудил, что на свечке перчатку не сжечь. То есть мгновенно не сжечь, а мне хотелось бы, чтобы угроза жизни братьев была как можно серьезней. Спальня буквально облеплена вооруженной стражей…

Алана порвала простыню и перевязала мою раненую руку. Теперь, когда возбуждение спало, дергающая боль не давала покоя, а озноб заставлял все ближе придвигаться к огню. Меч лежал у меня на коленях; Танталь копалась в сундучке, распотрошенный тайник в полу зиял черной беззубой пастью, Алана с беспокойством поглядывала то на закрытую дверь, то на темный проем потайного хода.

– Это что? – Танталь выловила среди кучи хлама тусклую оловянную ложку. Братья, пригорюнившиеся в углу, подняли головы – жест был совершенно одинаковым, мне вдруг страшно захотелось расколотить это ходячее зеркало. Может быть, потому, что лихорадка набирала силу.

Лларис тускло улыбнулся:

– Если помешивать кипящую воду, она понемногу превращается в бульон… Вроде бы. Мы давно пробовали, еще в детстве…

В дверь постучали. Деликатно, но твердо:

– Господа! Господа!

Близнецы переглянулись.

– Господа, здесь начальник стражи!.. А ты, ублюдок, учти, если хоть волос упадет… тебе не уйти! Сдавайся!

Это кого они обозвали ублюдком?!

Я взялся за меч. Алана испуганно вцепилась в мое здоровое плечо; Танталь кинула на близнецов один только взгляд, но любой василиск лопнул бы от зависти.

– Все спокойно! – сдавленно выкрикнул Колвин. – Продолжайте нести службу… Ждите команды!

Я уже стоял. Голова кружилась, но не сладко, как вечером, а обморочно, муторно, вот-вот упаду…

Неужели эта царапина…

В темноте, залившей мои глаза, я успел разглядеть прищуренные глаза Ллариса.

Чернильница на широком столе.

Густые чернила… Я плодовый жучок… Я тону в черноте… Сверху опускается крышка… Я насекомое, я тону в чернилах…

– Ах так?!

Мрак перед моими глазами лопнул, будто пленка на воде. Я стоял на коленях, опираясь на меч, как на посох. Танталь держала Ллариса за волосы, рука ее тряслась, и потому кинжал у бледного горла то и дело ранил кожу.

– Заклинать, тварь?!

Я тряхнул головой. «Никогда не имей дела с магами»… С полумагами, разумеется, тоже.

– Танталь, посмотри… – удивленно сказала Алана.

Она стояла над раскрытым сундучком, и на ладони у нее лежало круглое зеркальце в медной оправе.

* * *

Мы бежали. Мы снова бежали; я сидел на козлах и молил Небо, чтобы не сломалась ось и выдержали колеса. Я не верил клятве, данной сквозь зубы, – хотя близнецы и поклялись своей Перчаткой.

Они клялись не преследовать нас. Колвин – тот и правда не выслал бы погоню, но вот Лларис…

– Н-но! Пош-шли!

Мы не стали нанимать нового кучера. Теперь нам ни к чему были лишние люди и лишние расходы; кроме того, ни один кучер не станет так погонять.

– Н-но! Впер-ред!

В наследство от деда близнецы получили, в числе прочего, зрячее зеркало. В семье ходила легенда, что именно с его помощью дед вызывал на первое свидание бабку, свою будущую жену; предполагалось, что в руках мага эта вещь может видеть на большие расстояния и передавать весточки нужным людям. Близнецы пользоваться зеркалом не умели; Танталь конфисковала его, и, как я думал, зря. Теперь мне чаще приходилось оглядываться – не пылит ли нам вслед погоня?

Заложницу-перчатку мы оставили, как и было договорено, на перекрестке. Попросту надели на сучок – и семипалая ладонь, казалось, приветственно махала нам вслед; мы свою часть договора выполнили. Выполнят ли близнецы?

– Н-но!..

Танталь верила, что с помощью нашего магического трофея ей удастся передать весточку Эгерту Соллю. Я знал, что и теперь, трясясь в карете, она пытается разглядеть в медной рамке лицо полковника. И отчасти достигает успеха: ее собственное отражение действительно уплывает в сторону, от этого зрелища делается муторно и желудок поднимается к горлу, но на том дело и кончается, зеркало глядит серым бельмом, и Танталь, обессиленная и злая, откидывается на кожаные подушки.

К полудню я сбавил темп – лошади нужны были нам живыми, а не загнанными. Весенний день длился непривычно долго; когда солнце склонилось к западу, тревога наконец-то отпустила. Близнецы решили на этот раз соблюсти клятву – за нами никто не гнался.

Мы расспросили встречного путника о ближайшей гостинице. Он обнадежил нас, показав узловатым пальцем куда-то вдаль.

– Сменить тебя? – спросила Танталь.

Я хотел было отказаться – когда выяснилось, что раненая рука моя вопит от боли, а здоровая не в состоянии справиться с вожжами.

Усталые лошади едва переставляли ноги; я забрался в карету, лег, стараясь не беспокоить раненую руку. Боль не даст мне уснуть. Ноги скоро затекут; может быть, выставить их в окно?..

– Ф-фу… – негромко вздохнула Алана, примостившаяся на сиденье напротив. И убрала со лба влажную прядь волос; я увидел, что у нее на коленях лежит все то же круглое зеркало.

– Морочишься?

Она кивнула.

– И не выйдет… Зря мы… За этот «магический предмет» и трех грошей не дадут… в лавке старьевщика.

Алана пожала плечами: кто, мол, знает. Три гроша-то, может, и дадут…

– Ты спрашивала этих… братцев… не могли бы они снять Приговор? А если бы они соврали, что могут?

– Видно же, когда врут, – вздохнула моя жена, поправляя занавеску. – И потом… я так спросила, для очистки совести. С самого начала было ясно, что…

Она снова пожала плечами. Да, будь братья настоящими магами, мы не ушли бы из замка так просто.

– Дай…

Алана послушно отдала зеркало. Из медной рамы на меня глянул небритый, серый лицом разбойник с недобрым взглядом колючих глаз. Да-а, трактирщик не обрадуется, когда я спрошу его о ночлеге…

– Танталь никогда не забудет, – грустно сказала Алана. – Того, что было. У нее… ты знаешь… она ведь изменила Луару, она таскает на себе вечную вину… Она, мол, такая-сякая…

Да. Чего-то подобного я ожидал.

– Знаешь… Я не верю, что она изменила ПРОСТО ТАК. Должно быть что-то…

– Любовь? – Алана улыбнулась улыбкой мудрого скептика. Как бы желая добавить: «Мальчик, что ты знаешь о любви?»

Я сдержал смех, чтобы она не обиделась.

* * *

Мы с Аланой сладко сопели, свернувшись под одним одеялом; даже во сне жена боялась пошевельнуться, чтобы не задеть мою раненую руку. Вдоволь наплававшись по поверхности сновидения, я наконец-то нырнул вглубь – внезапный стук разбудил меня болезненно, резко, будто впивающаяся в тело веревка.

– Р-рогатая… судьба…

Я поискал глазами шпагу. Алана уже сидела в постели – с канделябром наперевес.

– Меня не пришиби, – пробормотал я, выбираясь из гущи одеял.

Ну, ночной пришелец, кто бы ты ни был…

Я отодвинул засов и рывком распахнул дверь.

– Я видела Эгерта, – сказала Танталь.

Она была полностью одета; в одной ее руке вздрагивала оплывшая свеча, в другой она сжимала трофейное зеркальце.

– Я видела его… он… Я думаю, он меня услышал.