Руки и ноги в белых ледяных лубках. Река, забинтованная полосами льда. Скованные неподвижные озера – не то лазарет, не то узилище… Мутный свет с трудом пробивался сквозь толстый слой изморози. Казалось, в окно вставили непрозрачный ломоть льда; я опустил веки, и перед глазами тут же встала изнанка застывшей реки. Неровная поверхность ледяной корки, какие-то зеленые лохмотья, светлый проем удаляющейся полыньи…
Удушье и судороги.
Я рывком сел; вероятно, агонизирующее сознание подсунуло мне предсмертную картину. Не особенно броскую, не больно экзотичную: старая избушка с тяжелым нависающим потолком, заиндевевшее окно, голый пол, деревянный столб, поддерживающий балку…
Я дернулся. Цапнул себя за рукав в поисках серебряной булавки – тщетно. Темное дно, светлая рыбка, стремительно уходящая вниз…
Я тряхнул головой; из правого уха выползла теплая капелька влаги. Точь-в-точь как у ныряльщика, который выбрался на берег и вытряхивает воду из ушей.
Теперь шум в голове сделался не в пример тише. Я провел ладонью по сухому рукаву. Придерживаясь за край лавки, поднялся; снаружи доносился ровный, ритмичный, вселяющий спокойствие звук.
Кто-то стучал топором.
Путь к низкой, вросшей в порог двери занял несколько трудных минут; пошатываясь и борясь с головокружением, я ухватился наконец за железное кольцо, заменяющее ручку, и что есть силы рванул дверь на себя.
Шум в ушах усилился, перед глазами мелькнул призрак полыньи, медленно уплывающей в сторону, закатывающейся, как солнце. Дверь поддалась; в доме было холодно, но в сенях еще холоднее. Хватая ртом морозный воздух, я инстинктивно притворил дверь, не желая выпускать из избушки остатки тепла.
Еще одна тяжелая дверь…
Звук топора на какое-то время смолк и снова продолжил работу. Тюк… тюк-тюк… тюк…
Скрипуче ступая по снегу, придерживаясь рукой за потемневшую от времени стену, я обогнул дом.
Хозяин вовсе не колол дрова, как мне подумалось вначале; небольшой светлый топорик взлетал и падал, снимая стружку с высокого, в рост человека, пня. Обладатель топора был доволен работой – усмехался, приглядываясь, удовлетворенно щурился; на голую макушку ложился снег, таял, мутными капельками стекал по затылку, за уши, на лоб. Когда-то светлая, а теперь заношенная рубаха прилипла к жилистой спине. Уже знакомая мне чудовищная шуба дохлым медведем лежала тут же, на снегу.
Черно Да Скоро обернулся, и в мутном свете зимнего дня я увидел, что он постарел. Осунулся, как после долгой болезни, раскосые глаза запали глубже под брови, от носа к углам губ легли черные стрелки; взгляд, впрочем, оставался тем же. Ничего не выражающим, малость сумасшедшим. Я еле удержался, чтобы не отпрянуть назад.
– Жаль, Ретано, – сказал господин маг с подобием улыбки. – Я все ждал, что ты научишься играть на сцене… Но больше нет времени играться. Извини.
Вот как. Бритый кот, имеющий в своем распоряжении целый выводок подопытных мышей…
Вероятно, выражение моего лица изменилось; Черно опустил топор и впился в меня глазами. Я оскалился.
– Все в порядке, – сообщил Черно, и хрипловатый голос его приобрел увещевательные нотки. – Все будет хорошо, Ретано, ни о чем не беспокойся… Тебе польстит, если я скажу, что Танталь, оплакивая тебя, по-настоящему страдает?
Секунду я молчал, потом выдавил через силу:
– Скотина…
– В мире не так много людей, чья смерть в такой степени огорчила бы Танталь, – сказал Чонотакс жестко. – Гордись. Ты успел завоевать ее доверие.
– Чего тебе надо? – спросил я тоскливо.
Он подкинул топор. Ловко поймал его за топорище. Подкинул снова и снова поймал. Повадки заправского плотника. Или разбойника.
– Я почти уверен, что Танталь по доброй воле поведет меня… к этому своему бывшему мужу, стражу Преддверия, хранителю Амулета. Почти уверен… Но в случае, если я ошибаюсь, – пригрожу публично свернуть тебе шею. Еще месяц назад она спокойно бы позволила мне это сделать…
– Скотина, – повторил я, на этот раз устало.
– …а теперь не позволит, – продолжал Черно, помахивая топором. – Что до ругательств, то ты должен оценить мое благородство, я ведь не собираюсь шантажировать ее жизнью Аланы… Погоди. Да погоди, Ретано, я пошутил, я все время пытаюсь вдолбить тебе, что желаю вам всем… только добра. Но и себе добра желаю тоже, мне он нужен, этот Амулетишко, ну прямо-таки позарез…
Я облокотился о пень. О толстый, чуть ниже меня, вертикально стоящий обрубок ствола; Чонотакс еще что-то говорил, но я не слышал. Блеклый зимний день, снег, обильно валящийся с неба, деревянные столбы в белых шапках…
Я вздрогнул.
Потому что это были не столбы. Я опирался, оказывается, о плечо коренастого мужчины с озабоченным лицом, только мгновение спустя я с ужасом понял, что это Бариан. Поодаль сидели спина к спине деревянные Фантин и Муха, вызывающе подбоченясь, стояла Динка, и еще кто-то, обернутый ко мне спиной, но, даже не разглядев лица, я узнал Алану.
На мгновение мне сделалось муторно, потому что я всерьез поверил, будто весь наш маленький отряд угодил в западню и обращен в пни. Пес знает, какое усилие воли потребовалось, чтобы не удариться в истерику; лишь со второго взгляда на деревяшки я убедился, что это искусная, но поделка. Не злая магия воздвигла посреди двора людские фигуры, а блестящий топор, данный в руки человеку с явными художественными талантами.
Да, Черно Да Скоро был еще и ваятель. Я долго разглядывал деревянную Алану; выражение лица было схвачено исключительно точно. То самое детское, обиженное выражение, с которым она спросила когда-то: «Вы женились на мне из-за книги… Это правда?»
Вот эта самая девчонка по моей милости бредет сейчас по снежной пустыне. Бредет в полной уверенности, что муж ее мертв. Душа ее, опять-таки по моей милости, все глубже запутывается в паутине неведомых темных дорог, тех, по которым можно добраться до самого Преддверия…
– С ней все будет в порядке, – примирительно сказал Черно за моей спиной.
Я обернулся.
Он стоял у того самого столба, с которым работал в момент нашей встречи. Из темного дерева неясно проглядывало новое изваяние – я узнал эту женщину, хотя черты лица были намечены грубо, вчерне. И все равно очень точно. Я поразился – господин маг умел, казалось, выхватить и остановить в дереве самую человеческую суть…
Хотя кто сказал, что я знаю Танталь до самой сути?..
– Ты талантлив, – сказал я, глядя в снег. – Мог бы мастерить, к примеру, деревянные миски с узорами… на продажу… для заработка… Кстати, С КЕМ все будет в порядке? С Танталь? С Аланой?
– С обеими, – отозвался Черно, не моргнув глазом. – И с тобой тоже.
Я оглянулся. Деревянные комедианты не желали встречаться со мной взглядами.
– Значит, ты вел нас? – осведомился я сквозь зубы. – Всю дорогу? Следил?
– Не всю дорогу, – отозвался он со вздохом. – Я ведь не всемогущий, Ретано… Пока.
Не то мне показалось, не то голос его дрогнул, произнося последнее слово. Я оскалился:
– Ты уверен, что оно тебе нужно? Всемогущество?
В глазах его что-то изменилось. Что-то промелькнуло внезапно и ярко, как лисий хвост среди деревьев. Интерес?
– У меня такое впечатление, – сказал он медленно, – что меня уже кто-то об этом спрашивал. До тебя.
…Бариан что-то сказал – я видел, как шевелятся его губы, но не слышал слов. Танталь покачала головой; ее темные волосы выбились из-под капюшона, та прядь, на которую попадало дыхание, взялась инеем, будто преждевременной сединой. Странно, что я в состоянии разглядеть такие детали, – ведь изображение то и дело берется туманом, сцена прощания различима с трудом, как сквозь мокрое стекло…
А ведь это именно сцена прощания. Вот, Танталь легко забирается на лошадь, Бариан подсаживает Алану – та устраивается у Танталь за спиной. Две всадницы на одной кобыле, а ветер, между прочим, холодный, жесткий наст проламывается под копытами, далеко ли они ускачут…
Я мигнул – глаза слезились от напряжения. Серое видение на заиндевевшем стекле дернулось и сгинуло; теперь я, по крайней мере, знаю, что обе они живы. И достаточно здоровы, чтобы ездить верхом, вдвоем, как деревенские дети.
– Я их приведу, – сказал Черно, критически оглядывая старый медный таз, извлеченный откуда-то из сарая. – Я их приведу, через час-другой они будут здесь…
Он осторожно цокнул ногтем по зеленоватому боку; старая медь отозвалась глухим заунывным звуком.
– Жила-была девочка, – господин маг вытащил из груды хлама обрывок ветошки и жестяную банку с серым порошком, – почти всех ее родичей съел Черный Мор, остались только мать и дядя… Когда-то богатый род оскудел, девчонка жила среди хлама и книг, а после смерти матери – среди приютских детей, среди старых дев, служащих надзирательницами, среди всего этого, о чем в приличном обществе не принято вспоминать… А потом она убежала с бродячими актерами. И несколько лет была счастлива – во всяком случае, потом, вспоминая эти годы, она осознала их именно как счастливые…
Я завороженно следил, как, зачерпывая тряпочкой похожий на глину порошок, Чонотакс оттирает бока медной посудины. Под его рукой зелень сходила, и прояснившаяся поверхность обретала желтый, почти солнечный блеск.
– А потом, – Чонотакс проделывал черную работу со странным удовольствием, – ей встретился молодой человек, ради которого она бросила все, что любила… чем гордилась. И всех, кто любил ее и гордился ею. А ведь знаешь – чем больше жертва, тем дороже представляется приз… К несчастью, все ее жертвы оказались напрасными. У молодого человека случилась схожая ситуация – он тоже встретил… вещь. Ради которой оставил все, что любил, и всех, кто любил его… Эта вещь называлась Амулет Прорицателя. Можно сказать, что именно Амулет лишил Танталь ее человеческого счастья… Ей стоило бы ненавидеть Амулет. Разве нет?
Даже в самых патетических местах его речи лицо его оставалось прежним – никаких эмоций, разве что немного безумия в глубоко запавших глазах.
– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил я шепотом.
Он не ответил. Критически оглядел вычищенный таз, остался доволен работой, хоть на медной поверхности оставалось еще немало мути и зелени. Стряхнул на пол остатки серого порошка, снял с полки один за другим пять пузатых глиняных кувшинов.
– Ты не представляешь, Ретано, как это все интересно. Их было много – благородных и не очень, сильных и слабых… Они грызлись за территорию. Они вербовали себе новых вассалов, они сходились в поединке со вчерашним другом, они подавали руку вчерашнему врагу… Лучшие из них уединялись и отшельничали, чтобы потом сказать своей совести – нет, только познание, ни капли корысти или властолюбия… Они, маги древности. Они беспрекословно признавали прорицателя даже в слабейшем – уж если Амулет выбрал кого-то, то не людям оспаривать это право… Так велел Первый Прорицатель. Тот самый, что предупреждал о явлении в мир чужой силы: «Она идет! Она на пороге!»
Осторожно, не желая пролить ни капли, он опорожнял один кувшин за другим. Вода в медном тазу волновалась, поднимаясь все выше и выше; она была холодная даже на вид. Я втянул руки в рукава.
– «Она на пороге», – повторил Чонотакс, и голос его странно дрогнул. – Сколько лет пророчеству, а все никак не сбыться…
Мне давно уже было не по себе, приготовления Черно, такие, казалось бы, простые и обыкновенные, нагоняли тоску – однако именно в этот момент в моей душе скакнула ледяная волна. Скакнула и обдала меня морозом.
– Не все пророчества сбываются, – сказал я шепотом.
Чонотакс странно на меня взглянул. Провел рукой над краями медного таза:
– Не все… Но они ДОЛЖНЫ сбываться. Это упорядочивает мироздание.
Я с ужасом смотрел, как вода под его ладонями застывает. Бегут, тянутся во все стороны кристаллики льда, как маленькие руки, как напряженные паутинки, вода в тазу мутнеет, перестает быть водой. Холодно…
Чонотакс удовлетворенно кивнул. Потер ладони, взялся за края таза, с натугой перевернул; медная посудина тяжко грохнула о пол.
– Славные были времена, – продолжал Черно как ни в чем не бывало. – Бальтазарр Эст… Ларт Легиар… Орвин Прорицатель… Орлан Отшельник…
– Маг из Магов Дамир, – сказал я сквозь зубы.
Черно взглянул на меня теперь уже весело:
– Да, и Маг из Магов… Как же я мог забыть. Великий Дамир.
Его физиономия наконец-то потеряла бесстрастность. Он усмехался сам себе, постукивая ладонями по глухо гудящему дну, отбивал ледяную глыбу от меди; видимо, мое упоминание о Маге из Магов всерьез развеселило его, но он предпочитал молчать. Развлекаться в одиночестве.
– Почему ты не сказал Танталь правду о нашем с Аланой браке? – спросил я негромко.
– А зачем? – удивился Чонотакс. – Зачем нам сильные эмоции, не относящиеся к делу?
Глыба льда, бывшая когда-то водой в тазу, наконец-то откололась от медного дна и ударилась о пол. Чонотакс осторожно приподнял посудину – нет, лед не раскололся. Лежал правильной, без полостей и пузырьков, гладкой линзой. Наполовину прозрачной, наполовину мутной, серо-зеленой. Красиво.
– Алана ведь тоже… узнала правду, но ничего не сказала Танталь. – Черно нежно погладил ледяной бок линзы. – А когда я возьму Амулет… любая правда, даже самая неприглядная, перестанет иметь смысл. Правда о сборщике налогов, который повесился по твоей милости… Правда о происхождении Луара Солля… Правда о твоей женитьбе на Алане.
– Мне кажется, ты его не возьмешь, – сказал я, дерзко глядя господину магу в раскосые глаза. – Не возьмешь Амулет.
– Возьму. – Чонотакс улыбнулся. Встал, отвернулся от меня, распахнул свою шубу и расстегнул штаны. Я едва не разинул рот – Чонотакс мочился на магическую глыбу, и волшебный лед таял, размываемый горячей дымящейся жидкостью. Таял неоднородно, избирательно – гладкая поверхность становилась неровной, тут и там вырастали ледяные деревья, тянулись ледяные дороги, маленький мир рождался из подтаявшего льда, я будто смотрел на него с птичьего полета – мир, воспроизведенный Чонотаксовой могучей магией и теплой мочой…
– Я приведу их, – сказал господин маг, и в голосе его звучало нескрываемое удовольствие. – Они будут здесь через полчаса.
Утром случилась оттепель, снег, еще вчера визжавший под ногами, теперь мягко уступал насилию попирающих его сапог.
– Не ходи с ним, Танталь, – сказала Алана шепотом.
Черно Да Скоро усмехнулся:
– Танталь, ты помнишь, как подобрала Луара на улице, в луже, пьяного? В тот день от него отреклась мать. Его жизнь к тому времени давно дала крен, но мать ударила его по лицу и прогнала прочь, и тогда его жизнь опрокинулась кверху брюхом… Ты помнишь?
Он сидел на трехногом табурете, уперевшись локтями в колени, положив подбородок на сплетенные пальцы.
– Танталь, не слушай его, – неожиданно громко сказала Алана. – Он и меня так… затягивал…
Танталь молчала. Чонотакс прищурил черные раскосые глаза:
– Ты помнишь вашу первую ночь? В повозке? На осеннем ветру? Ты пожалела его и просто хотела утешить… А вышло иначе. Это он утешил тебя. И с тех пор, прикасаясь к нему хоть краешком платья, ты ощущала…
– Да, – сказал Танталь глухо. – Все это правда. Но с тех пор прошло десять лет, и в моей жизни…
– Ты помнишь, как скакала за ним без седла, по большой дороге, гналась, чтобы удержать?
– Чтобы прогнать, – сказала Танталь. – Я гналась, чтобы прогнать его. Без седла… По большой дороге…
Ее голос менялся. Ее голос затихал, переходя на шепот, но я все равно слышал каждое слово.
Черно Да Скоро вдруг резко поднялся. Шуба упала к его ногам.
– Ты хотела бы к костру, Танталь? Сейчас? К доброму огню, к камину? К светильнику? Протянуть руки, подставить лицо?
Я содрогнулся. От этих его слов мне самому захотелось оказаться вблизи огня – и немедленно; Танталь, похоже, ощутила то же самое в еще большей степени.
– Не надо, Чонотакс, – сказала Танталь еле слышно. – Ты издеваешься надо мной… Ты знаешь, единственный, кто знает… знаешь – и морочишь меня. То, что осталось в прошлом…
Некоторое время Чонотакс и Танталь смотрели друг другу в глаза.
– Это не всем достается, – губы Чонотакса едва двигались, – заполучить от судьбы… свой костер. Но ощутить себя в ледяной пустыне… узнать, что огонь бывает на свете, но именно тебя судьба почему-то обделила… Не быть счастливым, но быть избранником. Я понятно… излагаю?
– Вполне, – отозвалась Танталь после паузы. – Я понимаю, во всяком случае… но сейчас ты говорил вовсе не о том, что люди привыкли называть «любовью» или «привязанностью».
– Я говорю о том, что называется «ложной виной». Что называется «выбором»… Пойдем, Танталь.
Алана вздрогнула, и я скорее почувствовал, чем услышал, – «не ходи».
– Куда? – спросила Танталь едва ли не с вызовом.
Черно Да Скоро пожал плечами:
– Да просто по лесу пройдемся… Нет?
– Нет, – сказал я, поднимаясь.
– Уже нет смысла прятаться, Ретано, – ровно сказала Танталь. – И бежать в общем-то уже некуда – прибежали… Поэтому не беспокойся. Нам с господином… с Черно действительно есть о чем поговорить.
Они вышли, и за ними закрылась дверь.
Спустя некоторое время Алана уснула – на лавке, лицом к стене. Я вышел наружу, под серое небо.
За домом, там, где Чонотакс вытесывал своих идолов, появилась еще одна фигура, на этот раз белая; я подошел, стараясь ступать как можно тише – как будто изваянный из снега человек может услышать меня и оглянуться.
Это был молодой мужчина примерно с меня ростом. Некрасивый, как на мой взгляд, с жестким волевым лицом; я вдруг понял, что деревянные фигуры, в разных позах расположившиеся вокруг, сделаны так, чтобы смотреть в одну точку. В лицо снежному Луару, последнему обладателю вожделенного для Черно Амулета.
На шею снеговику накинута была колодезная цепь. Оборванные концы ее свисали Луару на грудь – как будто на цепи когда-то имелось украшение, а потом его сорвали. Возможно, Черно таким образом предвосхищает события. Что такое эта скульптурная группа – развлечение, дань болезненному воображению, магическое орудие?
Я обернулся, будто меня толкнули в спину.
Они брели рядышком, почти рука об руку, но не касаясь друг друга; даже с изрядного расстояния я видел, как поблескивает бритый череп Черно. И как низко опустила голову Танталь…
Я даже следить за ними не стал. Я даже не прятался – просто стоял и смотрел.
Они возвращались по собственным следам – и не в первый раз, потому что там, где они шли, уже протоптана была глубокая тропинка. Вернее, две тропинки рядом – будто колеи. Никто из них не хотел идти первым…
Говорила, как ни странно, Танталь. Я ведь ждал, что это Черно будет стараться, обволакивать, напоминать, уговаривать, упрашивать, шантажировать, грозить…
Танталь говорила и улыбалась. Будто рассказывая забавный анекдот. Указывала куда-то за спину, мимоходом стряхивала снег с низко опустившихся ветвей; потом Черно о чем-то спросил. Танталь ответила – охотно, даже весело, я слышал ее голос, но не мог разобрать слов…
Потом они остановились. Замерли друг против друга; померещилось мне или нет, но Танталь протянула руку и осторожно коснулась Чонотаксового лица. И задержала ладонь – на мгновение. Будто зная, что совершает нечто недозволенное, и все равно не в силах удержаться…
Я стоял столбом. Потому она, вероятно, меня и не видела – среди людей-изваяний я не привлекал взгляда. Нечто видимое боковым зрением, темная точка на самом краю сознания…
Но вот Черно точно знает, что я свидетель этой странной сцены. Или это разыграно для меня?!
Мне захотелось окликнуть Танталь. Увидеть, как она обернется, будто ужаленная; молчаливо наблюдая, я будто бы подыгрывал Чонотаксу. Соглашался с его спектаклем, пусть даже в роли зрителя…
Он положил ладони ей на плечи. Сказал что-то, пристально глядя в глаза; Танталь опустила голову, и вот так, неподвижно, они простояли минут пять.
Потом Танталь высвободилась и, не оборачиваясь, не поднимая взгляда, побрела в дом.
Чонотакс остался стоять, глядя то на небо, то на снег. И чем дольше он так стоял, тем резче становился ветер и темнее делались тучи.
Спустя полчаса разыгралась метель.
– Лу-у-а-ар!
Я подскочил на жесткой постели.
Было утро. Сквозь заиндевевшее окно пробивался солнечный свет. Рядом под грудой одеял неподвижно лежала Алана; наверное, спит, подумал я, с трудом выбираясь из собственных мутных сновидений.
Что мне снилось? Что Танталь бродит по болоту и зовет своего Луара?!
– Луа-ар!
Мне не померещилось.
Я вскочил. В доме не было ни Танталь, ни мага, в углу лежали рядышком дорожная сумка Аланы и светлый Чонотаксов топорик. Далеко в лесу небезразличная мне женщина призывала давно не существующего человека. Звала призрак.
Я выскочил наружу; по снегу тянулась цепочка следов. Только одна – как будто Чонотакс Оро вылетел из дому на помеле.
Я сдержал призывный вопль – Алана в избушке могла проснуться. Крупной рысью ринулся в лес, куда вели четко видимые следы соломенной вдовы Солль.
Снег срывался с потревоженных веток, лез в лицо смерзшимися комьями, плащ мешал, цепляясь за колючки. Потом я провалился ногой в чью-то нору и охромел; потом неровный след Танталь оборвался – как будто дальше она передвигалась по-беличьи, по деревьям. Я задрал голову – снежные покровы на ветвях лежали незыблемо, нетронуто; впереди не было ни полянки, ни просвета, я уж отчаялся и хотел возвращаться по собственным следам, когда голос послышался совсем рядом, по правую руку:
– Лу… ар…
Сперва я наткнулся на обрывок плаща – видимо, Танталь шла не обращая внимания на такие мелочи, как острые сучья или колючие заросли. Потом впереди между стволами мелькнула ее спина.
– Танталь…
Я схватил ее за плечо – мне показалось, что я держу дерево. Что это одна из скульптур Черно Да Скоро вышла прогуляться; впечатление было таким сильным, что я в испуге отдернул руку. Семеня, как мелкая собачка, обогнал Танталь и заглянул ей в лицо.
Мне не стоило этого делать.
Я отпрянул. Заметался, оглядываясь, будто ожидая увидеть в заснеженном кустарнике самого Черно Да Скоро.
– Я убью тебя! – шептал я бессильно. – Сволочь… что ты делаешь… я убью тебя!!!
Передо мной была тень, оболочка. Танталь решилась-таки; страхом или посулами, но Чонотакс вынудил ее шагнуть в Преддверие.
И как-то сразу стало ясно, что здесь мне делать нечего. Отступив, я уперся спиной в широкий ствол; вот так же брела в поисках Луара и моя малолетняя жена…
Я задержал дыхание. Мне привиделась хищная птица, кружащаяся над одной точкой – все ниже, все уже… Круги затягиваются, как удавка… Почему я так долго медлил, почему я ушел, почему я…
Я опрометью бросился обратно – по своим следам; домик на краю поляны встретил меня сосредоточенной тишиной. Я навалился на дверь, пересек сени, сейчас Алана поднимет на меня удивленные глаза…
Она лежала там, где я ее оставил. В той же позе.
И она вовсе не спала.
«А только уходит она. Далеченько уже ушла…»
Я был один. Я всю жизнь привык рассчитывать только на себя; я растирал холодное тело, прикладывал ухо к неподвижной груди, оттягивал веки закатившихся глаз.
«Как бы потом… Догнать успеть бы».
Не успел.
Слишком много сил отняло бестолковое бегство. Слишком много внимания растрачено на магические игрушки, Амулеты, слишком занимала меня собственная судьба – украшенная, будто траурным бантиком, приговором Судьи…
«Вы ведь можете… ЗАЦЕПИТЬ. Вроде крючочком…»
– Алана, – сказал я буднично. – Видишь ли… Если ты умрешь, я ведь не стану дожидаться лета. Прямо сейчас, здесь и удавлюсь… На потеху Черно…
Удавиться надо было раньше, сказал еле слышный внутренний голос. Удавиться надо было сразу после Судной ночи, это был бы мужественный… достойный Рекотарса поступок…
Алана не отвечала. Ей было не до меня.
– Алана…
Чужой взгляд коснулся моего затылка. Ласково так, ледяной иголочкой. Я обернулся.
Сквозь изморозь на окошке, сквозь весь этот замысловатый, в прихотливых узорах слой на меня глядел человек. Узкое лицо, морщинистое, как у старика, но глаза не были стариковскими. Нехорошие глаза. Пристальные.
– Кто здесь?!
Я сорвался с его взгляда, как малек со слишком крупного крючка. Кинулся наружу, распахнул обе двери, встал на пороге…
Снег под окном оставался нетронутым. И, разумеется, пусто. Ни зверя. Ни птицы – кроме той, конечно, что кружит у меня в голове, и круги уже сузились до невозможности, почти над самой землей…
Я кинулся обратно в дом; человек за окном дожидался меня. Теперь на лице его обозначался слабый интерес.
– Помогите мне, – попросил я шепотом.
– Луа-ар… – еле слышно донеслось из леса.
Показалось мне – или он действительно кивнул?..
Светлый топорик Черно Да Скоро оказался неожиданно тяжелым. Я бегом обогнул дом, но, увидев деревянные фигуры, остановился, увязнув в снегу.
Та, что изображала Танталь, стояла сейчас в полушаге от снежной куклы, изображающей Луара Солля. Почти вплотную; я готов был голову дать на отсечение, что еще утром их разделял добрый десяток шагов!
Я подавил внезапное побуждение кинуться на снеговика со своим топором; я огляделся в поисках Аланы, но не нашел ее, в ужасе огляделся снова, закружил, заглядывая в деревянные лица, ведь здесь она стояла, здесь!..
А потом я понял.
То, что не так давно было искусным изваянием, оказалось теперь просто высоким пнем со следами топора. Еле заметными следами – кажется, кто-то хотел вытесать здесь человеческую фигуру, но передумал…
Вряд ли я сам додумался до всего, что случилось потом. А может быть, и сам – Рекотарсы традиционно сметливы… Традицию заложил еще Маг из Магов, хитрый слуга Дамир…
Я никогда в жизни не рубил деревьев и не выкорчевывал пней.
Летели щепки; я колотил и колотил, воображая на месте податливого дерева плотную шею Чонотакса Оро, и, надо сказать, богатое воображение помогало мне. Обливаясь потом, я завалил этот обрубок дерева, еще недавно бывший статуей, распилил его и расколол, перетащил в дом, замарав каждое поленце кровью из лопнувших мозолей, отыскал в Аланиной сумке огниво – и посреди избушки, не знавшей огня, разложил большой, жадный костер.
Птица, кружившая в моем сознании, приостановилась, будто увязнув в горячем полуденном воздухе.
«Зацепите, что вам… вы ведь красивый…»
Изморозь на окне таяла. Лилась мутными потеками, скоро вместо причудливых завитков проступило голое стекло, грязное, почти непрозрачное; дым вытягивало в распахнутые двери.
«Пусть вернется».
Я сдернул с Аланы одеяла. Я лег рядом, притянув ее к себе; тело моей жены было холодным и безжизненным, как покрытый снегом холм, тот самый, по которому так весело скатиться на санках…
Нет.
– Слушай меня. Слушай меня. Ты слышишь?
Молчание.
«…Тогда ты овдовеешь – и сможешь спокойно искать свою первую любовь…» – «Вторую…»
Нет.
«Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?»
– Пожалей меня, Алана. Поговори со мной. Вернись ко мне. Ну?!
Снег.
Весьма вероятно, что я негодяй.
Скорее всего, так оно и есть; Судья был справедлив, назначив мне кару. И Судья не напрасно оставил мне этот год – чтобы я четче осознал, как хороша жизнь и чего я лишился…
Дорожка моя всю жизнь была «в тину», дело было и «в грязи», и до «в крови» доходило тоже. Да, теперь я совершенно готов рассчитаться по старым векселям, но сейчас, сию секунду, я узлом свернусь, но извлеку из себя хоть капельку тепла. Чтобы хватило на весь этот снег.
Труп сборщика на собственных воротах…
Нет.
Бандиты на склизкой от крови палубе… Шпага в моих руках… Нет, это комедианты на подмостках, хрустит под каблуком рассыпавшееся пшено… И снова шпага…
Светлое Небо, да если это помогло бы, я жрал бы сейчас огонь, тот, что так весело разгорелся посреди избушки. Я ловец – забрасываю свои «крючочки», а они уходят в пустоту…
Я веревочка, удерживающая ее над ее смертью. Тонкая веревочка. Ветхая.
Мне почему-то вспомнилась тесная комнатка – гостиница? – и молодой человек, вертящий по воздуху смеющегося ребенка, девочку лет пяти, в сбившемся на ухо теплом платке…
Чужое воспоминание?
Я прижался губами к ее полуоткрытому рту. Некоторое время я смогу дышать за нее, вдох… Сплетенными пальцами надавить на грудь – выдох…
«Вот, говорит он, что сделаю я с тобой, и никто никогда не полюбит тебя… И ты никого не полюбишь… Потому что чары мои тверже стали… Потому что люди слабые. Люди не умеют как следует любить и как следует ненавидеть – зато они умеют забывать… Навсегда. И люди забудут тебя, Луар…»
Опять чужое воспоминание?
Показалось мне – или неподвижные губы Аланы дрогнули под моими губами?
Сейчас я вывернусь наизнанку.
Сделаюсь воздухом в чужих легких. Ее дыханием…
Сделаюсь ее теплым одеялом. Сделаюсь ее жизнью…
…И в этот момент у меня будто пленка перед глазами лопнула.
Я увидел себя лавой, несущейся вниз по холму. Выплескивающейся из жерла вулкана; горящим потоком я навалился на заснеженную равнину, и снег ударил мне в лицо обжигающим паром.
Еще!
И равнина содрогнулась…
Еще!
И дерн сошел, обнажая человеческую кожу… Теплую… теплеющую…
И ее губы ответили; с первым человеческим ощущением мое тело вернулось, собралось, слепилось из потоков расплавленного камня, я почуял запах – запах дыма, и увидел красноватые отблески на стенах. А может быть, это перед моими собственными глазами заплясали огоньки.
Плащ и одеяла сползли с нее; кокон из многослойных тряпок лопнул, выпуская под теплые лучи костра совсем новое, незнакомое мне существо. В какой-то момент я испугался, что моя жена – не человек вовсе, а бабочка; Алана не разжимала рук, не отрывалась от моей груди, и я скорее пальцами, нежели глазами разглядел ее теплое, боязливое, оживающее тело, потому что она возвращалась к жизни, потому что, наверное, я был удачливый рыболов, я зацепил ее и теперь тяну – из небытия к огню, к дикому очагу, расположившемуся прямо посреди комнаты…
Наверное, в этот момент я окончательно перестал быть лавой и сделался собой. Мучительно сплетались язычки огня, сплетались, сливаясь друг с другом, образуя сложный узор, вытягиваясь к черному потолку и не умея дотянуться.
Ритуальный светильник, освещающий супружескую спальню в первую брачную ночь.
Утром дерево прогорело; на полу остался черный круг и груда углей. Стены и одеяла, наша одежда и волосы пропитались запахом дыма; мы лежали не разжимая рук.
– Что теперь будет? – спросила Алана шепотом.
– Мы живы, – отозвался я хрипло.
– Да… Но что теперь будет?
Скрипнула дверь.
Я ждал, что Танталь постареет. Что в темных волосах ее, возможно, обнаружится седина; в домике царил полумрак, и в первый момент мне показалось, что так оно и есть.
– Я же просила тебя – не ходи… – пробормотала Алана безнадежно.
В темноте послышался сдавленный смешок. Я испугался, что Танталь повредилась в рассудке, но она подошла и опустилась на скамейку у окна, угодив таким образом в единственное световое пятно, и, разглядев наконец ее лицо, я испытал острое облегчение.
– Мне не хватило десяти шагов, – медленно сказала Танталь. – Десять лет… это долго. Но я слышала его голос. Его НАСТОЯЩИЙ голос. Луар сказал…
Скрип-скрип.
Дверь отворилась; на пороге стояла темная груда. Мокрый ворс чудовищной шубы свалялся, слипся сосульками.
– Я рад, что у вас все в порядке, – бодро сказал Черно Да Скоро.
А потом потерял сознание и грянулся прямо у порога.