Миновала неделя, и догадка моя, испуганная догадка, которой я не решался поделиться даже с Аланой, перешла в полнокровную надежду. Комедианты тихо удивлялись моей беспричинной веселости; я готов был, кажется, даже выйти на сцену. Что-нибудь такое сплясать или спеть. Или пройтись с морковкой, как это делал Муха, у меня получилось бы не хуже, тем более что за время путешествия я успел запомнить не только Мухину походку, но и все роли Бариана, Фантина и Динки.
Танталь, как ни упрашивал ее предводитель, больше на сцену не поднималась. Динка тихо радовалась и старалась вовсю; надо сказать, что и она была неплоха, в особенности в трагедийных ролях. Я до сих пор верил бы, что так работают все лучшие комедиантки, если бы не тот, единственный, выход Танталь…
Не знаю, была ли эта встреча случайна, или Чонотакс Оро приложил к этой случайности свою длинную руку. Мне так и не довелось этого узнать, но однажды вечером, пока во дворе трактира разворачивалось представление, я, благодушный, зашел в тепло и спросил кувшин вина.
Служанка, подавшая мне выпить, казалась несчастной и изможденной. Уже расплачиваясь, я невольно взглянул ей в лицо и не поверил глазам. Прошло чуть больше полугода; женщина, походившая прежде на тугое яблоко, смахивала теперь на помятый моченый помидор. Странно, что она не узнала меня сразу же; в какой-то момент я испугался, что и сам трагически изменился за эти полгода, но почти сразу же понял, что бедная женщина попросту не смотрит на лица посетителей. Испуганно опускает глаза.
– Тиса, – позвал я негромко.
Тиса Матрасница содрогнулась. Встретилась со мной глазами; побледнела и закусила губу.
– Несладко? – спросил я одними губами.
Она отвернулась:
– Так и вам… несладко, думаю. Про разбойника-то слыхали… что с ним сделалось. В нужнике, говорят, утонул…
– А мне сказали – в луже, – сказал я разочарованно.
Она всхлипнула; мне потребовалось несколько секунд, чтобы принять решение.
– Тиса… не хнычь. Дело есть.
За время, прошедшее после приговора, она успела перепробовать множество занятий. Репутация доступной женщины сыграла с ней злую шутку – все, к кому она только не нанималась, будь то лавочник, разносчик или мясник, считали себя вправе попользоваться ею, как своей собственностью; между тем приговор Судьи оставался в силе, и ласки любого мужчины, как и следовало ожидать, причиняли ей страдания. Она не могла удержаться ни на одном месте – каждый новый хозяин вскоре выгонял ее, потому что, ополоумев от боли, она вела себя с ним недостаточно нежно. Наконец она прибилась в трактир у дороги – здесь всем распоряжалась грозная хозяйка, а муж ее был подкаблучником, слабым к тому же и по мужской части. Тиса жила в относительном довольстве – если не принимать во внимание жесткий тюфяк, скудную еду и притеснения трактирщицы; впрочем, больше всего Тиса страдала именно из-за своего вынужденного целомудрия. О чем мне, как товарищу по несчастью, и поведала.
Мне стоило трудов сдержать охватившую меня лихорадку. Сегодня ночью, и не позже, предстояло окончательно разобраться, где кончается власть и где начинается сила. Как там говорила в свое время бедная Тиса? «Проверить, есть ли призраку власть»?
Я рассказал ей о могущественном маге, который с легкостью может избавить от приговора Судьи, и в пример привел Кливи; глаза Матрасницы раскрылись, на минуту приобретя прежнюю голубизну, глубину и наивность. О том, что Кливи в конце концов угодил на каторгу, я ей рассказывать не стал; о себе сказал мимоходом, что, конечно же, годовщину Судной ночи я отпраздную в компании друзей и ничего со мной не случится. Матрасница уже глотала слезы, готовая умолять меня о милости, когда я сам предложил ей испытание. Волшебник-де дал мне магическую вещь, и она, вполне возможно, защитит от приговора того, кто ее носит; Тиса часто задышала и дрожащим голосом согласилась.
Тем временем трактирщица, недовольная, уже сверкала глазами с порога кухни; нерадивая служанка, заболтавшаяся с посетителем, втянула голову в плечи и шмыгнула прочь, как мышка. Я судорожно сжал под столом и без того стиснутые пальцы.
…Естественно было бы, если бы на роль «испытателя» решился я сам; при одной мысли об этом мне делалось дурно. Не то чтобы я был столь щепетилен, но Тиса Матрасница…
Я уныло сидел за столиком, и, вольно или не вольно, но на память мне пришли все женщины, вызывавшие когда-либо мой интерес. Вспоминая их одну за другой, я не мог не признать, что обладаю хорошим вкусом. Все, кого я когда-либо любил, были исключительно пикантны.
Побочным эффектом моих воспоминаний стала незапланированная реакция плоти: я вспомнил, что вот уже полгода не прикасался к женщине.
А вместе с тем бок о бок со мной путешествует моя законная жена.
После ужина Танталь сообщила, будто бы небрежно:
– Ночуем по-королевски. Я заставила Бариана раскошелиться. Снял, вообрази, три первоклассные комнаты! Кстати, я давно хотела поговорить с Динкой, мне ей надо кое-что… ты видишь, она ревнует.
Я прекрасно понимал, что дело не в Динкиной ревности. Танталь хотела, чтобы у нас с женой наконец-то был достойный ночлег.
Дело близилось к ночи. Алана давно поднялась в номер, а я все сидел за столиком, и пальцы мои нервно теребили серебряную булавку. Постоялый двор притих, и удалилась на покой грозная хозяйка – когда Тиса, дрожащая, с лихорадочно горящими щеками, сообщила мне, что «обо всем договорено».
Слава Небу. Бедняга не разучилась еще привлекать мужчин; глядя в ее горящие глаза, я на секунду испугался – а удастся ли получить булавку назад?! В случае удачи, разумеется. А что, если она откажется отдать магическую вещь по доброй воле, ведь, как мы знаем, ни властью, ни даже грубой силой булавку с носителя не снять…
– Как же в постели-то, куда прицепить ее? – поинтересовалась практичная Матрасница, вертя в пальцах подарок Дамира. – Больно здоровая…
– Твои заботы, – сказал я ласково. – Учти только – если потеряешь, господин маг сам за ней явится, так что береги…
Тиса вздрогнула и судорожно сглотнула слюну.
Алана стояла у окна и смотрела на изморозь. Я тихонько позвал ее; обернувшееся ко мне лицо на мгновение напомнило мне холодную переднюю Чонотаксова дома – то же детское, обиженное выражение…
– Ты чем-то огорчена?
Она покачала головой:
– Нет… Но вот узоры на стекле. Я смотрю… странно. Иногда мне кажется, что я не в комнате стою, а снаружи и заглядываю в окно, а там…
Она замолчала.
– Что там? – спросил я, подбрасывая топлива в камин.
– А там смотрит человек, – пробормотала Алана, глядя в заиндевевшее стекло. – Улыбается… Это Черно. Он на нас смотрит.
– Ерунда, – отозвался я не очень уверенно. – Зачем же тогда весь маскарад? Мы ведь далеко уехали, страшно далеко, он не дотянется…
– Разве? – печально удивилась Алана.
Я вспомнил, как рука Черно Да Скоро дотягивалась до меня в самом городе. Правда, тогда при мне был коварный замшевый мешочек…
– У него нет над нами власти, – сказал я твердо, как только мог.
– Пусть Танталь с ним не ходит, – попросила Алана жалобно.
Лицо ее разом сделалось белым, будто снег за окном; с трудом оторвавшись от подоконника, она устало побрела к кровати, опустилась на край, и в свете камина я разглядел, что глаза у нее влажные.
– Что ты… Она не пойдет. Она и так не пойдет, не собирается, но, если ты хочешь, я ей скажу…
– Пусть не ходит. – Пальцы Аланы комкали уголок простыни. – Пусть… не надо. Там страшно… Мне все время кажется, что я еще не вернулась. Что я там… останусь…
– Алана, что ты!..
Я сел рядом, обнял дрожащие плечи. Погладил спутавшиеся волосы:
– Что ты, мы тебя больше не отпустим… Туда. И вообще никуда, мы будем вместе… Мы…
Она пахла ребенком. Она и была ребенок, усталый, напуганный, ослабевший; нежно бормоча, успокоительно поглаживая, я потихоньку снимал с нее одежду, а собственная плоть моя рвалась из оков, колотила в уши бешеными толчками крови, подхлестывала и торопила, в то время как торопиться было ну никак нельзя…
– Мы будем вместе… всегда… всю жизнь… я… тебя…
Внизу померещился шум. Алана моментально напряглась, прислушиваясь; я умолял ее успокоиться и обо всем забыть, когда в дверь нашего уютного, для супругов приспособленного номера грубо заколотила чья-то крепкая рука.
Так.
Я сжал зубы, нашарил в углу шпагу, накинул куртку на голое тело и подступил к двери; кто бы ни был негодяй, потревоживший нас в такой момент, но наказание ему предстояло серьезное.
Кулак колотил не переставая; Алана прикрылась одеялом и задернула полог. Я рывком распахнул дверь.
Она стояла на пороге со свечкой в руках, в ночной сорочке, ни дать ни взять привидение. Я открыл было рот, но осекся.
– А я поверила, – горько сказала Тиса по кличке Матрасница. – А я… дура… уж совсем поверила…
И швырнула к моим ногам тускло звякнувший предмет. Большую серебряную булавку.
Лицо Тисы перекошено было от боли. Нижняя губа вспухла, прокушенная, и на подбородке лежали две кровяные дорожки.
…А «испытателем» был Фантин.
Приключение стало известно всей труппе, хотя Фантин рассказал только Мухе, а тот только Бариану, а тот только Танталь, а та одному лишь мне. Как узнала Динка – ума не приложу; что до Аланы, то она снова впала в апатию, и я грыз губы, проклиная все на свете, желая и не умея вырвать ее из власти потустороннего бреда.
По словам Фантина, ему легко удалось сговориться с симпатичной служанкой о взаимных ласках, и совершенно бесплатно; вероятно, этот толстяк с лицом злодея не пользовался успехом у женщин, и потому возможное приключение взволновало его и возвысило в собственных глазах. Служанка затащила его в комнату под лестницей и была податлива и мила, пока дело не дошло до дела, и тут красавицу словно подменили. Жаркий поцелуй сменился вдруг сдавленным воплем; дамочка принялась выдираться, как дикая кошка, и это было тем более удивительно, что идея ночного похождения принадлежала в общем-то ей.
Дальше все пошло еще удивительнее: пока Фантин, чей порыв был грубо подавлен, пытался сообразить, в чем дело, дамочка, одернув рубаху, кинулась за дверь прямо-таки в исподнем и бормотала при этом проклятия, от которых покраснел бы самый бранчливый извозчик. Фантину ничего не оставалось делать, как убраться подобру-поздорову; если бы дело происходило летом, то он предположил бы, что любвеобильную служанку укусило насекомое из тех, что сползаются в дом в жару. Но поскольку на дворе зима, а укус обычной блохи такой реакции не вызывает, Фантин терялся в догадках и предпочел на всякий случай держаться от дамочки подальше…
Пока Бариан с Мухой хохотали, пересказывая друг другу историю любовных похождений Фантина, меня догнала Танталь. От нее не скрылись ни мое подавленное, прямо-таки убитое состояние, ни новый приступ апатии у Аланы.
– Ретано…
– Сила – это не власть, – пробормотал я устало. – А правосудие что такое? А? Что, как не власть?!
Танталь взглянула на меня с подозрением:
– При чем тут…
И я вдруг вспомнил с ужасом, что ничего не рассказывал ей о Судье. И что Алана смолчала тоже.
– Не правосудие, а Правосудие, – бросил я, глядя в сторону. – Просто Правосудие, и все.
В крупном поселке, славившемся своими кузницами, задержались на два дня: снимали с повозок колеса и заменяли их полозьями. Бариан кряхтел, отсчитывая денежки, но зима в этом году подчеркнуто не скупилась на снега. Заметала дорогу, будто желая преградить комедиантам путь, будто хвалясь передо мной напоследок – вот какая красивая и белая эта последняя в моей жизни зима…
Танталь поглядывала на меня с беспокойством.
Повозки превратились в сани, и люди и лошади приободрились. Даже Алана проявила подобие интереса, разглядывая из-за полога белое поле вокруг и кромку леса на горизонте; я кутался в плащ и то и дело неосознанно касался серебряной булавки на рукаве. В последнее время она меня беспокоила: мне казалось, что подарок Дамира болит. Что он стал частью моего тела и саднит, как воспаленная царапина.
Алана разглядывала кристаллики снежинок, запутавшиеся в ворсе шубки. Слишком внимательно, на мой взгляд, разглядывала. А ледяные узоры на стекле – ведь два дня мы прожили в гостинице – попросту пугали ее.
– Нас накрыли, – сказал я Танталь. – Господин Черно отдохнул наконец и набрался сил.
Танталь ничего не ответила. Пожала плечами.
Комедиантов, ввалившихся на постоялый двор, встретили косыми взглядами. Хозяин хмуро выглянул и скрылся снова, и минуту спустя явился служка, которому приказано было осведомиться, точно ли явившиеся в поисках пристанища есть орава отвратительных комедиантов?
Вероятно, Бариан в дороге навидался всякого; у него хватило выдержки, чтобы ответить вполне спокойно. Да, новоприбывшие есть комедианты, и они намерены заплатить за ночлег. Разве хозяин имеет что-нибудь против?
Служка убежал и вскоре вернулся с ответом: нет, хозяин не против, господа паяцы могут остановиться в гостинице на день или даже на два, но омерзительное действо, именуемое «представлением», запрещено на землях герцога Тристага под страхом тюрьмы. Если господа паяцы вздумают нарушить запрет, он, хозяин, первый же на них донесет.
Бариан надулся и почернел, как туча; я вздрогнул. Мне не понравилось словосочетание «земли герцога Тристага». Что-то такое было в нем… нехорошее воспоминание, наверное.
Комедианты сбились в кружок – Бариан хотел посовещаться; я усадил Алану перед камином и с преувеличенно равнодушным видом сел рядом. Танталь стояла неподалеку – как бы заодно с комедиантами и как бы чужая. Ни туда ни сюда…
Обеденный зал понемногу наполнялся вечерними посетителями. С горя Бариан заказал вина; установить границы земель герцога Тристага оказалось неожиданно сложно. Румяная служанка охотно пояснила, что даже соседние властители толком этого не знают – с каждым годом территория герцога расползается, глядь, и сельцо, спокон веку мнившее себя свободным, оказывается землей Тристага, так что ехать вам, господа, вниз по реке – может быть, денька через два с земель герцога и выберетесь…
Я сцепил зубы. Ехать «вниз по реке» означало здоровенный крюк; для того же, чтобы поскорее добраться до города, нам следовало пересечь земли герцога поперек. Без единого «омерзительного действа, именуемого представлением».
– Не вытянем, – сказал Бариан сухо. – Сворачиваем, от греха подальше…
– Давайте, – отозвался я, рассматривая круглую бородавку на зловещем лице Фантина. – Сворачивайте. Время расстаться.
Губы Бариана шевельнулись; я скорее разглядел, чем расслышал: «Опять»…
Я выпятил подбородок. Лицо мое сделалось надменнее герба, и на дне Бариановых глаз ожил давний страх. Страх перед наследником Рекотарсов, который любит вваливаться без спросу, обрывая полог…
– Время, Бариан, – сказал я холодно. – Игры закончились. Нам не от кого теперь прятаться, если Чонотакс Оро хотел нас найти – он давно сделал это… Спасибо за приключение, но мне смертельно все надоело. Я нанимаю карету; ты, – я обернулся к Танталь, – решай сама. Может быть, тебе снова захочется тряхнуть стариной?
Она смотрела с непонятным выражением. Я, честно говоря, думал, что предложение «тряхнуть стариной» уязвит ее; оказалось, что ей плевать. Она пропустила мои слова мимо ушей, ее беспокоило нечто другое. Даже, кажется, пугало.
– Ретано, на пару слов…
Алана удивленно обернулась от камина. Я успокаивающе ей кивнул.
Танталь колебалась.
Бариан с товарищами хмуро заливали вином вынужденное безделье и финансовые потери; время от времени то один, то другой кидал в нашу сторону вопросительный взгляд. Особенно часто посматривала Динка – вероятно, она горячо желала, чтобы я избавил труппу от присутствия Танталь. Даже не поднимаясь на сцену, бывшая комедиантка оставалась опасной конкуренткой – непобежденной и уже, наверное, непобедимой…
– ОН тянет меня, – сказала Танталь глухо.
Не в ее характере было просить о помощи. Она глядела в сторону, глаза ее были сухи и злы.
– ОН хочет… чтобы я вела его к Луару. ОН обещает… – Она осеклась.
– Он говорил с тобой? – спросил я растерянно.
Вместо ответа она поддернула рукав. На тонком запястье остался след – пять круглых кровоподтеков, воспроизводящих на коже хватку пяти пальцев.
– Пес-с-с… – протянул я сквозь зубы.
– Он хочет, чтобы я вернулась. – Танталь вымученно улыбнулась.
– Угрожает?
– Нет… Все очень пристойно. Очень вежливо. – Танталь опустила рукав. И без того на нас начинали коситься.
Теперь колебался я.
Собственно говоря, если бы не то приключение с потерей булавки… Танталь до сих пор была бы под ее защитой. И Черно Да Скоро не дотянулся бы до нее, а ведь, если честно, только Танталь и нужна ему, я для него – использованный инструмент, Алана – отработанный материал…
Я вздрогнул и оглянулся.
Алана по-прежнему сидела перед камином, лица ее не было видно, и со стороны казалось, что в кресле угнездилась, скрючившись, древняя старушка. Согбенная, апатичная, жалкая…
Отработанный материал. Какое скверное… определение.
Домой, подумал я яростно. Скорее в родительский дом. Там Алана успокоится, там… видит Небо, я сделаю все возможное, чтобы искупить свою вину. Ведь это я отдал ее в руки Черно – я…
– Ретано…
Не отрывая глаз от скрюченной Аланиной фигурки, я нащупал на манжете булавку. Выдернул не без усилия, но с облегчением, как старую занозу:
– На… Носи.
Было ошибкой обмениваться украшениями на глазах всего трактира. Танталь закусила губу, не спеша принимать подарок; проклятье, я ведь не могу так долго стоять с вытянутой рукой. Мне уже хочется переменить решение и нацепить серебряную уродину на прежнее место…
– Бери, – сказал я зло. – Что уставилась?
Вероятно, грубость должна была защитить меня от малодушия.
Она приняла булавку из моих рук. Повертела в пальцах, будто прицениваясь; протянула обратно:
– Нет.
Я ушам своим не поверил.
– Нет, – повторила она, и я увидел, что ее веко подергивается само собой. – То есть…
Ее голос дрогнул. Она снова колебалась – мучительно.
Я разрешил ее сомнения. Попросту втолкнул серебряную булавку в ее сухую вздрагивающую ладонь.
Алана заснула у камина, и мне пришлось на руках нести ее в отведенную для ночлега комнату. Подняв ее из кресла, я понял вдруг, что человек ее роста не может весить так мало.
Она не проснулась. Бледные веки оставались крепко сжатыми, и там, под тонкой кожей, метались зрачки.
Что ей снилось?
Она истаяла. Светлое Небо, да она же тает, как свечка, уходит в свои сновидения, а там не сладко – вон как болезненно сжимаются губы…
«Пусть Танталь с ним не ходит».
«ОН хочет, чтобы я вела его к Луару».
«Пусть не ходит. Пусть… не надо. Там страшно… Мне все время кажется, что я еще не вернулась. Что я там… останусь…»
– Алана?
Она не просыпалась.
Я уложил ее в постель. Посидел рядом, сжимая руку, но Алана не слышала меня и не ощущала моего присутствия, тогда я спустился вниз, спросил вина и взялся сосредоточенно, старательно напиваться.
Почему Танталь отказалась от булавки?
Ведь это она подтолкнула нас к бегству. Ведь это она, как мне кажется, больше всех боялась Чонотакса Оро…
Что же, пес подери, он ей сказал? Что пообещал?..
– Ретанаар Рекотарс?
Я вздрогнул.
Их было человек десять. Из-под куцых плащей виднелись блестящие нагрудники с гербом – воинство. Стража…
Терпеть не могу стражников. Никаких.
– Ретанаар Рекотарс, отдайте вашу шпагу. Вы арестованы.
Моя шпага лежала сейчас наверху, в той комнате, где спит Алана.
– Вы арестованы!
В таких случаях принято глупо улыбаться, разводить руками и мило спрашивать: «А в чем, собственно, дело?»
Я глупо улыбнулся и плеснул в капитана недопитым вином. «Залил глаза», как говорят несчастные жены пьяниц. В какое-то мгновение сверкающий нагрудник оказался прямо перед моим лицом – тварь, изображенная на чеканном гербе, была наполовину львом, а наполовину волком и в каждой лапе держала по столовому ножу…
На раздумья не оставалось времени. Охнула старая столешница, погнулась под моим каблуком незадачливая вилка; опрокидывая стаканы, я перемахнул на соседний стол и на следующий, поверх испуганно пригнувшихся голов – к двери…
Над дверью помещались в качестве украшения два скрещенных длинных кинжала. И там же замер в хищном ожидании плечистый стражник с усами щеточкой – ждал, обнажив оружие, плотоядно усмехаясь…
Видывал я таких, дядя. И с усами щеточкой, и с усами ниточкой, и вообще без усов – видывал…
Ну хватит по столам скакать. Это эффектно, конечно, но беда, если хозяин выставит мне счет за разбитую посуду.
Увернувшись от размазавшейся в воздухе стали, я двинул ближайшего стражника кулаком в челюсть; членовредительство не входило в мои планы. Потасовка в трактире – куда ни шло, но в любом случае гоняться за безоружным – сомнительная доблесть…
Я чувствовал солоноватый привкус во рту. Мне так хотелось действия – после всех этих муторных раздумий, после безнадежной слабости перед лицом господина мага, после того, как собственная моя шпага истаяла, оставив в руке трогательный огрызок рукоятки…
Стул? Тяжелый? Великолепно!
Сразу двое стражников присели, ловя валящуюся с потолка мебель; я успел подумать, что хорошо бы пробиться к камину и завладеть кочергой. Вот было бы славно; впрочем, доберись я до камина – путь к выходу окажется отрезан, и никакая кочерга не поможет…
Стражник с усами щеточкой, тот, что задался целью не подпустить меня к двери, обнажил желтые зубы. В этот момент он был неуловимо похож на геральдическое чудище, украшающее его нагрудник; его стойка выдавала умелого бойца. Усмешка его сделалась особенно зловещей – в ту же секунду дверь за его спиной распахнулась молодецким толчком.
Вероятно, усачу было обидно, ведь вместо атаки получился свободный полет дворняги, получившей пинка. Я без труда увернулся от беспомощного выпада, оттолкнул с дороги румяного парня, ввалившегося в сопровождении клубов пара, что есть сил подпрыгнул и сорвал со стены кинжал. Первый, который поддался, – не было времени выбирать.
Рукоятка легла в ладонь.
Они стояли стеной – десяток молодцов в блестящих нагрудниках, вдохновленные доверием железного зверя на гербе, обозленные – кто-то потирал бок, а кто и скулу. Они глядели на меня, презрительно выпятив челюсти, за их спинами возился потревоженный трактир, галдеж и суматоха, и какая-то женщина визжит – обязательно найдется одна голосистая, ей все равно, по какому поводу, лишь бы орать…
Возможно, шум разбудил Алану? И сейчас она сидит на кровати в темной комнате, трет глаза, испуганно прислушивается?
«Не уйдешь», – говорили хмурые лица стражников.
И кураж, толкнувший меня на разудалую пляску на столах, вдруг иссяк.
Я, может, и ушел бы, но там, наверху, проснулась в темной комнате моя жена. А здесь, в углу, стоят, сбившись в кучу, Бариан, Танталь, Муха, Фантин, Динка…
Солоноватый привкус все еще стоял во рту. Но теперь он был мне неприятен – отдавал железом.
– А в чем, собственно, дело?
Стражники расступились; капитан вышел вперед, его нагрудник был залит вином, казалось, что геральдический зверь вот-вот облизнется, подбирая розовые капли.
– Я хотел отдать оружие, – сказал я примирительно. – Но у меня не было оружия… А теперь есть. Вот, возьмите…
Я протянул ему кинжал – рукояткой вперед. Стражники сделали каждый по шагу, и в их глазах я прочел желание реванша; капитан сдержал их раздраженным жестом.
– Ретанаар Рекотарс, именем герцога Тристага вы арестованы!
Мне казалось, что взгляд Танталь лежит на моем лице, как монетки на глазах покойника.
– Но за что, капитан?!
– Именем герцога Тристага! Вы обвиняетесь в убийстве благородного Рэгги Дэра, совершенном во время противного закону поединка! Взять его!
И меня взяли. Крепко, за оба локтя.
На коленях сиделки лежала раскрытая книга, но женщина не читала. Тупо глядела в камин, хмурилась собственным мыслям; еле слышный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Переступая порог, Эгерт Солль поймал напряженный, даже испуганный взгляд – возможно, сиделка боялась, что ее уличат в нерадивости. Полковник был очень придирчив, когда речь заходила об окружении госпожи Солль.
Тория сидела в кресле. Каждый день ее одевали, и причесывали, и усаживали перед камином, и развлекали беседами и чтением вслух. Госпожа Солль оставалась равнодушной, в лучшем случае улыбалась и кивала, но все в доме знали, что окажись прическа госпожи с изъяном или платье хоть чуточку неухоженным – и прислуга моментально потеряет столь хорошо оплачиваемое место…
Сиделки подчас не понимали книг, которые доводилось читать вслух. Книги были ученые – из библиотеки университета; Эгерт надеялся, что под бездумной маской в душе Тории все еще тлеет искорка сознания. И делал все, чтобы не дать ей угаснуть.
Сейчас сиделка пренебрегла обязанностями – может быть, у нее першило в горле, а может, она просто устала от непонятных слов и сложных оборотов. Солль не стал упрекать ее. Женщина была добра и искренне симпатизировала красивой госпоже Солль, а усталость и недостаток образования – не самые страшные грехи для сиделки. Полковник отпустил женщину кивком – она исчезла мгновенно и бесшумно, только тяжелая книга, опускаясь на стол, щелкнула замочком…
Солль взглянул на пожелтевшую страницу. Да, он помнит, как Тория что-то втолковывала ему, водя пальцем по строчкам. Давно. До того, как они поженились, еще до того, как сама мысль о таком повороте дел сделалась хоть сколько-нибудь возможной…
– Здравствуй, Тор, – сказал он почти весело.
Тория улыбнулась и кивнула. Он наизусть знал все ее улыбки; та, что повторялась из раза в раз последние три года, казалась чужой на красивом, когда-то ироничном лице.
На круглом блюде лежало одинокое яблоко. Широкий острый нож ловил полированной гранью отблеск огня в камине; Эгерт вздохнул. Бело-розовый плод распался на две равные части, лезвие ножа увлажнилось яблочным соком, полковник резал и резал, дробил на мелкие дольки, не замечая стекающей по пальцам сладкой жидкости.
Сиделкам платили за рот на замке. Но все равно – Эгерт знал – в городе вовсю судачили о невиданном благородстве полковника Солля: жена уж поди как три года в уме повредилась, а он с ней как с разумной и на сторону ни-ни…
Он механически облизнул пальцы – жест несовместимый с его аристократическим воспитанием и высоким положением в обществе. Более того, он облизнул и лезвие ножа. Счищенная яблочная шкурка лежала на блюде, словно обрывок бело-розового серпантина.
Слуги и сиделки – даже те из них, что знавали госпожу Торию в прежние времена, – видели просто красивую безумную женщину в кресле с высокой спинкой. Даже дочери Алане не дано понимать того, что ощущает, входя в эту комнату, полковник Солль.
А он никак не афиширует своих чувств.
Яблоко было кисло-сладким. Таким же, как лицо Тории в то утро, когда Осада осталась далеко в прошлом, во дворе загородного дома возился с жеребятами тринадцатилетний Луар, и Солль, разглядывающий напряженное лицо жены, никак не мог понять, что за смятение сводит на переносице ее великолепные брови, что за восторг – и восторг ли? – неумело прячется в смиренно потупленных глазах. Помнится, он спросил тогда: «Тор, а ты, часом, не пьяная?»
Кисло-сладкий вкус…
Она заморгала, как школьница. И он целых полчаса боролся с ее страхом и непонятной веселостью, а она выскальзывала, как рыбка из нетерпеливых рук, а когда наконец призналась – он, герой Осады, начальник городской стражи, с диким воплем вылетел из дома, схватил в охапку подростка Луара, посадил его на крышу сарая и, напугав мальчишку до смерти, пустился по двору колесом.
Через положенное время родилась Алана, и роды прошли благополучно, и Солль окончательно уверился, что беды, преследовавшие его жену, остались далеко в прошлом…
Он вложил кисло-сладкий яблочный ломтик в ее приоткрытые губы.
Он делал это не раз. И три года назад, и десять, и двадцать… Он говорил, что кормить жену с руки – значит приручать ее, он знал, что не прав, Торию так и не удалось приручить до конца…
– Тор… нам плохо без тебя. Возвращайся.
Женщина кивнула и улыбнулась.
Он перестал ощущать вкус яблока.
Он на секунду поверил, что никогда не услышит больше ее голоса. Не удостоится насмешливого взгляда.
По-моему, герцог Тристаг помешан был на законности.
Двое суток, проведенные в камере, прошли за изучением толстенного тома. Эту книгу зачитали до дыр. Книга роняла листы, подобно осеннему дереву; книга содержала список определенных герцогом преступлений и полагающихся за них наказаний.
Преступления и наказания расписаны были в две колонки. На полях цвели чернильные цветочки и пели искусно нарисованные птицы – не то у герцога было извращенное чувство юмора, не то он на самом деле полагал, что избавленный от преступников мир почувствует в себе новые силы для рулад и цветоводства.
«А дева же среднего сословия, пробывшая по своей воле более получаса наедине с мужчиной, не связанным с ней родственными либо опекунскими узами, считается повинной в неподобающем поведении и наказывается публичным лишением девственности…»
Тьфу.
С моим преступлением все было ясно – запрещенный законом поединок, да со смертельным исходом карался «посредством змеиной ямы». Так что сопротивление при аресте как бы не имело значения – так и так я был бы казнен… Оставалась слабая надежда, что мне удастся доказать свою непричастность к поединку, когда по зову правосудия явились два свидетеля.
Первым была госпожа Ивилина Крод.
Вдова человека, в смерти которого меня обвиняли, здорово изменилась за прошедшие полгода. Зеленые глаза погасли, светло-русые волосы потускнели, пышные формы опали; единственное, что оставалось неизменным, – показное богатство, россыпи украшений на парчовом платье и золотые гребни в высокой прическе.
Госпожа Ивилина, уличенная в супружеской измене и потерявшая право на наследство мужа, сделала единственно возможный выбор – вышла замуж за нового наследника, плешивого и косоглазого господина Тагги Крода. Совет, как говорится, да любовь.
– Вы узнаете этого человека, госпожа Крод? – спросил судья, молодой человек с печальным лицом снулой рыбины.
Ивилина мельком на меня взглянула. Интересно, что ей даже не придется врать: она убеждена, что именно я заколол ее опостылевшего ревнивца.
Как она кричала тогда, уличенная? «Это убийца Рэгги, он хочет убить и меня»?
– Да, – сказала Ивилина тускло. – Это он. Убил. Моего мужа.
– Спасибо, госпожа Крод… – Судья с трудом удержался, чтобы не зевнуть.
Вторым свидетелем был…
Я вздрогнул.
Бледное, нездоровое лицо. Еще более бледное, чем в нашу первую встречу, – тогда было зелено и солнечно, и, чтобы защитить щеки от естественного румянца, человеку в черном требовалась шляпа с широкими вислыми полями…
Он криво усмехнулся в ответ на мой растерянный взгляд. Вот он, человек, уложивший в поединке усатого Рэгги Дэра, который был мужем прекрасной Ивилины Дэр, которая, в свою очередь, едва не стала моей женой…
– Безусловно, – сказал человек в черном. – Я находился неподалеку, поил лошадь у ручья… Да. Я узнал его. Да.
После этого мне предложено было сказать последнее слово.
Собственно, я мог бы твердить, что «это не я». Умолять о дознании, до хрипоты рассказывать, как было дело, уличать настоящего убийцу…
Все они выжидательно на меня смотрели. Второй свидетель, бледный, даже чуть усмехался. Любопытно, что, если бы моя лошадь не фыркнула в нужный момент, человек в черном уже полгода как лежал бы в могиле, а усатый господин Дэр по-прежнему дрался бы на поединках, что ему герцогское правосудие, как с гуся вода…
– Мне нечего сказать, – проговорил я надменно.
И удостоен был удивленного взгляда человека в черном.
Казнь хотели назначить на следующий день, но палач выпросил сутки отсрочки. У него, видите ли, не готова была «змеиная яма», потому что все змеи зимой спят.
Поначалу я пребывал в странном оцепенении. Будто бы не меня судили, будто не для меня старался, обустраивал яму палач. Я смирно дожидался своей участи, и в тесной камере, к слову говоря, не было ни одной блохи. Ни вши, ни таракана; вероятно, герцог Тристаг подписал приказ, согласно которому нахождение насекомых в помещениях тюрьмы считается незаконным…
Я надеялся, что Бариан с компанией не бросят ни Танталь, ни Алану. Что они без потерь доставят в дом Соллей эту парочку молодых вдов и что, возможно, впредь судьба будет с ними поласковей; что до меня, то я чувствовал даже облегчение. Потому что отвечать за все, что случится потом, придется уже не мне.
Я совершил ошибку, когда вытащил из-за пазухи деревянный детский календарь. Когда вычеркнул, почти машинально, прожитые дни, когда, шевеля губами, подсчитал непрожитые – и скорчился от обиды, потому что на ладони моей лежали без малого пять недожитых месяцев, законная весна и начало лета. Если человек все равно обречен, зачем, спрашивается, лишать его еще и весны?!
В этот момент я был готов кидаться на двери камеры, умолять о пощаде и призывать к справедливости. Только немыслимое усилие воли спасло меня от этого позорища; отчаяние иссякло, но тоска осталась.
Конец зимы, весна и начало лета. Настоящая жизнь. Моя жизнь, которую у меня отбирают.
Неизвестно, до какой степени тоски я дошел бы, не успей палач приготовить к сроку все необходимое для казни; по счастью, в землях герцога Тристага и палач был исполнителен и точен. Спустя сутки ко мне явились сперва цирюльник с бритвенными принадлежностями, а потом и стража с подручными палача. Все были настроены крайне торжественно.
Заботливые руки стражников вытолкнули меня во двор, под белесое небо, на сырой холод; была оттепель.
Не оттают ли дороги? Не застрянут ли комедианты на постоялом дворе? Что полозьями по лужам, что колесами по грязи – так и так не выехать…
Влажный воздух пах весной. Меня подтолкнули вперед, помост был точно такой, как полагается, – только вместо палача на нем почему-то обнаружились стоящие на скамейках люди.
Р-рогатая судьба, казнь-то публичная.
Больше всего я боялся увидеть среди приглашенных Алану – по счастью, ее не было. Было множество незнакомых лиц, тучный длинноволосый мужчина с золотой цепью на шее и, если мне не померещилось, Танталь.
Черные вороны в небе. Сегодня оттепель – первый привет от весны…
Нет, мне не померещилось. Странно. Никогда не думал, что Танталь посещает публичные казни.
Тут же, у помоста, имелась круглая дыра в земле, яма, обнесенная низким плетнем, таким деревенским с виду, что глаз невольно искал горшки и кувшины, надетые на колья для просушки.
– Именем закона! Именем герцога Тристага!
Толпа притихла.
– Ретанаар Рекотарс, совершивший преступление против закона, слушай приговор!
Я попытался заглянуть в яму. Меня придержали за локти – вероятно, еще не время.
– Вы, благородные господа и подлые смерды, собравшиеся здесь сегодня, слушайте приговор!
Я поискал глазами Танталь – и не нашел.
– Сапоги снимите, пожалуйста, – тихо сказал стоящий рядом человечек. Исполнительный Тристагов палач.
– Властью герцога Тристага! Ретанаар Рекотарс приговаривается к смерти в змеиной яме! Да будут эти змеи орудием закона, приступайте!
– Холодно, – сказал я палачу.
Тот вежливо усмехнулся:
– Замерзнуть-то… Не успеете.
И Танталь ЭТО увидит – как я жалобно, судорожно, в мокром снегу стягиваю сапоги…
Я огляделся. Сел на подвернувшийся чурбачок, барским жестом вытянул ноги. Кивнул подручным палача.
– Чего?! – обиделся младший из подручных, вчерашний подросток.
– Работай, – вполголоса велел его начальник. И парнишка, посопев, опустился в снежную кашу – снимать сапоги с Ретанаара Рекотарса, наследника Мага из Магов Дамира.
Мне вспомнился щуплый близорукий призрак из подвала родового замка. Как быстро я, однако, смирился с крахом собственной родословной…
Талый снег жег подошвы.
– Ретано!!!
Неужели Танталь не могла удержаться от патетического выкрика?
Весна… Р-рогатая судьба, весна-то придет…
– Рета-ано-о!!!
Я содрогнулся от этого вопля. И толпа, кажется, содрогнулась тоже; даже палач поднял голову, глядя, как стражники пытаются удержать растрепанную женщину, но в конце концов уступают, вероятно, из милосердия, и женщина прорывается сквозь частокол копий, кидается к осужденному и валится перед ним на колени:
– Ретано… Я… люблю тебя и буду… никогда…
Горячие пальцы схватили меня за руку. Судорожно, будто пытаясь удержать; я еле поборол желание высвободить ладонь.
Что это? Откуда? Залитое слезами лицо, трясущиеся руки, умоляющий голос… Танталь, да как же это?!
Ее уже оттаскивали. Деликатно, но твердо. Попрощалась – хватит; толпа понимающе переглядывалась. Невеста? Жена? Возлюбленная? Бедолага…
Танталь, погоди. Ведь я же ничего не понял; ведь я же…
Меня тащили к яме. Я близоруко прищурился; да. Черное дно жило своей жизнью. Тусклыми отблесками, переливами, шелестом чешуи.
Туда?!
Мне в спину уперлось острие копья. Долю секунды я верил, что скорее дам проткнуть себя насквозь, чем…
– Рета-ано!..
Танталь, неужели ЭТО – потому, что я умираю?
– Властью закона! Именем герцога Тристага!
Копье больно ткнуло меня в позвоночник. Я потерял равновесие – и яма сглотнула меня, втянула, поймала, так зловонный хищный цветок хватает муху…
Белесое небо осталось далеко позади. Здесь пахло землей – как будто уже могила…
Светлое небо.
Где они добыли всех этих змей? Массивных, толщиной в руку, коротких, как скалка, длинных, как корабельный канат, тощих, будто шнурки, замысловатых, будто витые прутья парковой ограды, с головами приплюснутыми и круглыми, в капюшонах и без него, с узором и гладких, извивающихся и неподвижных, будто бы неживых…
С палача станется. Он мог набросать сюда и дохлых змей – для реквизиту… Ох, как быстро липнут к языку эти комедиантские словечки.
Они шипят, все время шипят!..
Кажется, над ямой склонились. Кажется, все, стоявшие и сидевшие на помосте, сейчас сгрудились вокруг, никакой плетень не удержит, сейчас мне на голову посыплются добровольцы…
Отдаленный галдеж. Неразборчивые выкрики. Мир тонет в шипении или это у меня в ушах шумит?
– Властью закона! Властью герцога Тристага!
Орать и бежать; я издал сдавленный звук, взмахнул руками, поскользнулся и грянулся в сплетение холодных змеиных тел. Перед глазами у меня оказалась плоская маленькая головка, разинулись челюсти, обнажая две загнутые влажные иглы, и я малодушно зажмурил глаза, потому что в следующее мгновение гадина вцепилась мне в лицо.
Боли не было. Было мерзостное прикосновение холодной морды, но я всегда полагал, что змеиный укус ощущается иначе…
Они кинулись на меня все разом.
Они выстреливали в меня упругими телами, точно как спущенные пружины; они сжимали челюсти, я получил уже сто порций яда, во всяком случае, должен был получить…
Публика над головой орала. Сорвалась и канула на дне ямы чья-то шляпа; я сидел, вжавшись спиной в холодную стенку, змеи уже изгрызли меня, как кость, наступило время мучительной смерти от яда…
Я ощутил тошноту. Потом вроде бы заболел живот, потом перестал; вопли над головой сменились недоуменным ропотом.
Я встал на четвереньки, и меня вырвало прямо на змеиные тела. Среди рептилий случился взрыв возмущения; публика примолкла. Вероятно, рвота – первый признак отравления…
Я сдержал стон. Перед глазами у меня стояло заплаканное лицо Танталь.
Живая сетка извивающихся тел. Новые позывы к рвоте. Сейчас я перестану чувствовать и видеть; там, наверху, уже понимающе переглядываются.
– Может быть, подымать? – негромко спросил кого-то палач. Его голос без труда прорывался сквозь пелену общего гула, вроде как черная нитка в сплетении белой пряжи…
Я опустил веки.
Мне давно пора быть мертвым. Меня казнили; я никогда не дождусь весны…
– Рета-ано…
Этот голос был едва слышным, но из прочих голосов выпадал, вырывался, новая нитка в клубке белой пряжи, но теперь красная.
Я разлепил веки.
Неподалеку, у самой стенки, в полумраке змеиной ямы, вились спиралью два зеленоватых тела. Этой парочке плевать было на приказ герцога, на публичную казнь и на общее змеиное дело; две змеи предавались самому важному, с их точки зрения, занятию – страстно любили друг друга…
– Подымайте!
В яме стало темнее, шум отдалился. Меня ухватили за бок железным крюком; с самого начала казни это была первая боль. Я машинально выругался и вцепился в железо, желая ослабить хватку; наверху теперь было совсем тихо, только два голоса обменивались короткими, неразборчивыми репликами.
Странное орудие потащило меня наверх; я удерживался за древко, изо всех сил желая избежать кровоподтека на боку. Белесое небо рывками приближалось – и наконец затопило все вокруг, мне померещилось, что весь мир завален бесцветным талым снегом…
Подо мной оказалась рогожка. Все лучше, чем на голой земле.
– Господин лекарь, именем закона засвидетельствуйте смерть…
Я поднял голову.
Тучный длинноволосый мужчина стоял в двух шагах, глядел на меня округлившимися, но не утратившими властности глазами:
– Господин лекарь! Именем закона, властью герцога Тристага… засвидетельствуйте смерть!
Сильный человек. Волевой.
Господин лекарь приблизился; был он мал ростом, худощав и перепуган донельзя. Дрожащей рукой потянулся к моему запястью, но не решился коснуться, умоляюще оглянулся на мужчину с цепью.
– Именем закона! – грянул тот. Лекарь втянул голову в плечи и, содрогнувшись, взял меня за руку.
Вслед за ним я смотрел на собственную ладонь.
Просто рука. Моя рука. Безо всяких следов змеиного произвола. Чистая кожа… Красноватая от холода. Длинные пальцы. Аристократ, р-рогатая судьба…
А выше, на поддернутом манжете, – чуть проступающий из-под ткани серебряный стерженек. Оборотная сторона приколотой к рукаву булавки…
– Да, – еле слышно пробормотал лекарь. – Свидетельствую… приговор свершен. Преступник мертв.
Я сглотнул слюну; где-то там, в отдалении, стражники с копьями выталкивали со двора протестующую толпу. Палач отводил глаза, младший подручный его икал, старший угрюмо глядел в раскисшую землю. Лекарь прерывисто вздохнул.
– Закон свершен, – торжественно провозгласил обладатель цепи. Пожевал губами, проводил взглядом ворону, неспешно пересекавшую небо над двором; посмотрел мне прямо в глаза:
– Колдун?
– Нет, – сказал я одними губами.
– Властью герцога Тристага, – последний раз повторил наместник. В его голосе явственно слышалась усталость.
Больше всего я боялся, что вот так, пряча глаза, меня и похоронят на тюремном дворе. Приговор свершен. Преступник мертв.
По счастью, законопослушность наместника не простиралась так далеко. Темной морозной ночью меня вывели на пустырь и свистящим шепотом сообщили, что, если я еще когда-нибудь попадусь на землях герцога, меня попросту повесят без суда и следствия…
Тот, кто изгонял меня, с удовольствием затянул бы петлю на моей шее, и не откладывая, прямо сейчас. Возможно, только страх перед законником-герцогом избавил меня от самосуда; как бы то ни было, но я бежал, бежал по подмерзшему снегу, по толстому скрипучему насту, бежал так, что перехватывало дыхание.
– Ты гениальная актриса, – сказал я глухо.
Дорога была широкой и накатанной, настоящий тракт; повозки, ставшие теперь санями, катились почти бесшумно. В широких серебряных лентах, тянущихся по снегу за полозьями, поблескивало солнце. Мы с Танталь сидели спиной к вознице и смотрели, как все дальше остаются земли герцога Тристага.
– Ты гениальная актриса. Я почти поверил.
– Играть в жизни – распоследнее дело, – нехотя призналась Танталь.
– Но иначе бы меня…
– Да.
Я потрогал булавку на рукаве.
Мне не хотелось, чтобы Танталь знала о моем разочаровании. Потому как что взять со смертника: в какой-то момент мне захотелось поверить, что она любит меня и оплакивает. Она все-таки незаурядная женщина… Я был… как бы сказать… польщен.
– До сих пор не могу понять, как работает эта штука, – пробормотал я, глядя в небо. – Где сила? Где власть? Надо полагать, если бы змея укусила меня в лесу, я бы помер? И никакая булавка…
Танталь усмехнулась:
– Меня сто раз змеи кусали… скверно. Разрезать ранку, отсосать яд, прижечь…
Меня передернуло.
Танталь перестала улыбаться.
– Змеи… были орудиями герцога. Выполняли его волю. ВЛАСТЬ, Ретано…
– Вот если бы приговор был справедлив, – пробормотал я еле слышно. – Справедливый… Приговор. Не просто власть… Некое абсолютное… Правосудие…
Танталь поджала губы.
– Абсолютного правосудия не бывает. Тристаг взял да запретил поединки… Кто-то разрешил… В городе Каваррене, например, поединки – традиция, дело чести… Эгерт Солль когда-то тоже убил на дуэли человека и получил за это заклятие, да такое, что…
Я поперхнулся, как всегда, в самый неудачный момент. Закашлялся, отстраняясь тем не менее от Танталь, которая хотела хлопнуть меня по спине.
– Я… его… этого… кха… не убивал!
Она вздрогнула. Уставилась на меня с недоверием.
– Да не… убивал же! – повторил я, налившись кровью от кашля и несправедливости. – Не убивал! Все эти свидетели… Поклеп!
– Правда? – спросила Танталь, и голос ее прозвучал почему-то жалобно.
– Клянусь Магом из Магов! – сказал я искренне. И, показалось мне или нет, но моя спутница вздохнула с облегчением.
Мы огибали земли герцога Тристага, и этот вынужденный крюк сулил нам лишнюю неделю пути; по ночам Алане снились кошмары. Днем я сидел рядом с ней на повозке-санях и рассказывал свои истории, и с каждым днем они давались мне все труднее, тем более что Алана, кажется, совсем не слушала.
В первом же большом селении я спросил лекаря, и мне с готовностью указали на богатый дом на главной улице, напротив дома старосты. Господин лекарь гордился своей ученостью, был румян и важен, и запросил немалую плату, и долго разглядывал бледную руку безучастной Аланы, и наконец авторитетным голосом рекомендовал кровопускание. В следующую секунду спесь сбежала с его лица вместе с румянцем, потому что я взял его за шиворот, обозвал шарлатаном и потребовал свои деньги обратно. Кровопускание, сказал я зло, кто угодно может прописать, вот хотя бы и я, и беспомощному в своем ремесле медику оно принесет куда больше пользы, чем любому из его обманутых пациентов!
Кинжал выглянул из ножен и спрятался опять; лекарь молчал, бледнее моли. Алана оставалась вполне безучастной; я разжал пальцы, выпуская кружевной лекарский воротник.
– Медицина бессильна, – сообщил лекарь, пытаясь собрать остатки былой важности. – Ежели вы, господа, такие нервные… так и идите к старухе за околицу. К знахарке то есть. Она погадает… на жабьей лапке… с тем же успехом, но дешевле!
Я сгреб со стола свои монеты, взял под руку Алану и вышел вон.
…«Старуха» не была стара. Сообразно профессии она жила на отшибе, сообразно званию рядилась в грубое полотно, и тяжелый платок закрывал ее лоб до самых бровей, но возрасту в ней было едва за тридцать, уж от меня-то еще ни одна женщина не сумела скрыть своих лет.
Она долго заглядывала Алане в глаза, бормотала, потом пускала паука бегать по зеркалу, потом порывалась задавать вопросы, но я пресек эти попытки. Знахарка помрачнела, пожелала осмотреть пациентку наедине – я опять-таки не позволил. Не хватало еще оставлять жену с глазу на глаз с подозрительной шептухой, тем более что в успех визита я с самого начала почти не верил и все злее ругал себя за столь неудачную, подсказанную лекарем идею…
В конце концов «старуха» попросила разговора со мной, и я мягко выпроводил Алану во двор, благо ветра не было и утро стояло погожее.
– Таите, – сказала знахарка с обидой. – Утаиваете… Где была да что с ней стало… А только уходит она. Далеченько уже ушла. Как бы потом… догнать успеть бы.
– Че-го? – спросил я с изрядной долей презрения, в то время как внутри у меня сделалось холодно и пусто.
– Зацепите ее, – сказала знахарка шепотом. – Чтобы ей… чтобы удержать. Зацепите, что вам… вы ведь красивый…
Последние слова сказаны были вовсе не со старушечьей интонацией. Знахарка смотрела из-под тяжелого платка, и я вдруг увидел, что глаза у нее голубые и глядят с горечью.
Она вздрогнула от моего взгляда. Поспешно отвернулась:
– Удержите… Да… Ведь вы можете… ЗАЦЕПИТЬ. Вроде крючочком…
– Что ты болтаешь, – пробормотал я в замешательстве. – Уходит… куда?!
Она прерывисто вздохнула:
– Сделайте… чтобы ей было хорошо. Пусть… вернется.
– Алана, чего бы ты хотела?
Она ничего бы не хотела. Она смотрела сквозь меня, глаза были пустые и спокойные. «Далеченько уже ушла»…
– Алана, мы скоро приедем… отец соскучился… и ты, наверное… да?
Она молчала. Ей было все равно.
Тогда, отчаявшись увлечь ее историями, я отыскал в комедиантских сундуках некоторое количество хлама и, сам не зная как, соорудил цветного хвостатого змея. Сказались, видно, какие-то детские опыты…
День был ветреный; змей поднялся высоко. Яркая точка в небе, белесом, как в день моей казни; оказывается, и суд и приговор от Аланы скрыли. Не хотели тревожить – и правильно, наверное, сделали…
Алана подняла голову. Возможно, и ей парящее в облаках чудище напоминало о теплом, домашнем, неомраченном; губы моей жены дрогнули, готовясь сложиться в улыбку, – в этот момент бечева лопнула, змей оборвался и, отнесенный ветром, шлепнулся в низину.
– Другой будет, – сказала Танталь.
Лошади еле тащились; я бегом обогнал караван и, вздымая белые тучи снега, сбежал по откосу вниз.
Здесь лежала река, неподвижная, белая, с темным пятном полыньи у противоположного берега. Ветер лениво волочил моего змея по ноздреватому снегу, по волнистому льду. Захлестывала поземка.
Я приостановился. В отдалении скрипели полозья – караван уходил все дальше и дальше; я соскочил на лед, намереваясь ухватить змея за украшенный бантиками хвост.
Не вовремя.
Возможно, здесь брали воду. Или глубокую трещину замело снегом; как бы то ни было, но мерзлая река разинула темный рот, и я провалился по самую макушку.
Перехватило дыхание; не было возможности не то что крикнуть – схватить воздух ртом. Я барахтался в сизой ледяной каше, и ногти мои и края полыньи ломались с одинаковой легкостью.
– Рета-ано!..
Танталь бежала по склону, слизывая снег темным подолом плаща. Приостановилась; замахала руками, призывая кого-то на помощь, метнулась, не зная, куда бежать – то ли к Бариану за подмогой, то ли ко мне…
Я хотел сказать «не подходи», но горло не слушалось. Танталь почти ползком подобралась к крошащемуся краю полыньи; глаза ее, и без того безумные, вдруг прямо-таки вылезли на лоб.
– Ретано… ты… булавку сними!
– Что? – выдохнул я.
– БУЛАВКУ СНИМИ! ОН до тебя не может… ОН тебя спасет! Снимай же!
Сапоги, полные ледяной воды. Вобравшая воду одежда; упрямое течение небольшой реки, все увереннее и увереннее увлекающее меня под лед…
Секунды. Мгновения. А ведь обещали еще весну…
Я знал, что пальцы не послушаются. Я знал, что расстегнуть серебряный замочек на рукаве, пытаясь при этом удержаться на поверхности, – заранее обреченное предприятие; протянутая рука Танталь была страшно далеко. Чтобы дотянуться до меня, требовались руки в два раза длиннее.
Длинные… руки…
Булавка щелкнула, размыкаясь, отвечая не столько на мое усилие, сколько на горячее желание – снять; свежемороженое тело уже ничего не чувствовало, но зрение оставалось на диво острым, я видел, как булавка вырывается из ткани, соскальзывает в воду, серебряным мальком уходит на дно…
Длинные руки, невообразимо длинные руки ухватили меня не за запястья, как я ждал, а за щиколотки. И рванули не вверх, к небу, – вниз. В глубину. Под лед.