Приличия города требовали, чтобы от помолвки до собственно свадьбы прошло не менее полугода. Традиция рода Рекотарсов была еще строже: девять месяцев, с тем чтобы обоюдное чувство успело вызреть, как младенец в чреве матери…
Думал ли я, наследник Рекотарсов, что придется поступить с традицией как с драной кошкой?
Обнаглевшая матросня причинила моему здоровью куда больший ущерб, чем показалось вначале. Я слег, как будто специально затем, чтобы Солли получили возможность трогательно за мной ухаживать; Алана приходила трижды в день, чистенькая, скромная и смирная. Ни один моралист не заподозрил бы эту чудо-невесту в болезненной тяге к кабакам, спиртному и разнообразным подонкам. Я и сам спрашивал себя, протирая воспаленные глаза: а было ли? Не примерещилось?..
Не примерещилось, утверждали раны и кровоподтеки.
Миновала неделя; едва поднявшись с постели, я вызвал будущего тестя на серьезный разговор и как дважды два доказал ему, что наша с Аланой свадьба может состояться уже через месяц-полтора. Если уж наследный Рекотарс во имя особых обстоятельств наступает на горло обычаям рода, то почему то же самое не сделать и Соллям?
Господин Эгерт не смог отказать будущему зятю. И боюсь, в основном из-за боязни, что за полгода Алана успеет влипнуть в новую историю. Воспитывать такую дочурку – все равно что кипятить молоко в горсти…
Вполне довольный судьбой, я вернулся в собственную комнату; непонятно, что за надобность заставила меня открыть дорожный сундук. И непонятно, почему замшевый мешочек для приданого оказался под крышкой, на виду, – я же помнил, что упаковывал его на дно!..
Россыпи бисера на мягком черном боку не складывались в рисунок. Я нахмурился, прикидывая, поместится ли в мешочке увесистый томик этой сомнительной книжки «О магах»; потом, будто желая проверить подарок Черно на вместительность, рассеянно сунул туда руку.
Я успел поразиться мягкому теплу, царящему в недрах черной замши. В следующее мгновение меня схватили за руку – цепко, холодной костлявой ладонью.
Я не завопил только потому, что дар речи временно меня покинул. И, по счастью, свидетелей тоже не было – иначе они изумились бы, увидев, как господин Рекотарс с выпученными глазами трясет рукой, заключенной, как в грубую перчатку, в мешочек из черной замши.
«Не ори».
– Отпусти, скотина, – сказал я шепотом, пытаясь сладить с дрожью.
Чужая рука, сжимающая мою ладонь внутри мешочка, стиснулась крепче: «Не дергайся. Тихо».
Голос принадлежал Черно Да Скоро. Хоть и звучал, кажется, исключительно в моем воображении.
Я зажал мешочек коленями. Поднатужился, пытаясь высвободить руку; со стороны, наверное, процедура выглядела комично.
«Ты можешь успокоиться и послушать?!»
– Отпусти!
«Если я отпущу, ты же ни хрена не услышишь, болван!»
Так, он обозвал болваном потомка Рекотарса… Нет, несвоевременная мысль. Черно, конечно, заплатит, но, вероятно, еще не сейчас. Сейчас надо взять себя в руки…
В руку. Дешевый каламбур.
«Ретано, когда я спляшу на твоей свадьбе?»
– Я тебя не приглашал, – пробормотал я, оглядываясь на дверь. Служанка решит, что я спятил и болтаю сам с собой.
«Пригласишь… К первому снегу ты должен быть дома, с девчонкой и книжкой. Поспеши».
– У меня еще восемь месяцев в запасе! – сказал я зло. – Не гони, не запрягал!
Голос в моем воображении хихикнул.
«Восемь месяцев жизни тебе хватит? Целая зима впереди, и целая весна, прекрасное время, когда так хочется жить?»
Наверное, он ощутил, как взмокла в его руке моя ладонь.
– Я тебе служить не стану, – сказал я хрипло. – Надо будет – другого найду.
«Ищи».
Я почувствовал, что рука моя свободна. Рванулся, сбросил мешочек на пол, поднес ладонь к глазам; на коже явственно проступали отпечатки чужих цепких пальцев.
Я долго, сладостно и жестоко топтался по беззащитной замшевой тряпочке.
На другой день назначена была помолвка.
Я глядел на сияющую Алану, наряженную по такому случаю во взрослое роскошное платье и потерявшую потому значительную часть угловатого подросткового обаяния. Я смотрел на довольного господина Эгерта, на насмешливую, но тоже довольную Танталь – и чувствовал себя подлецом, каких мало.
На церемонию приглашены были несколько семей – в том числе, оказывается, и городской судья, и бургомистр, и начальник стражи; все они относились к семейству Соллей с таким искренним почтением, что мой темный стыд перерос в тоску.
Все они смотрели на меня как на блюдо, поданное к столу. Как на диковинку, как на счастливчика, как на самозванца – потому что, оказывается, в этом городе имелось несколько высокородных оболтусов, желавших породниться с родом Соллей.
И сочувственные взгляды я ловил тоже. Вероятно, похождения Аланы давно были известны всему городу.
С трудом выдержав вечер, сохранив на лице скучноватую, но в общем-то пристойную мину, я наконец-то сослался на головную боль и удалился к себе – навстречу бессонной ночи; наутро, все обдумав, сообщил удивленным Соллям о своем отъезде.
Традиции рода, твердил я в хмурое лицо господина Эгерта. Время от помолвки до свадьбы жених проводит в пути, в поисках испытаний. Я вернусь так скоро, как только позволят обстоятельства.
Танталь что-то там пробормотала в адрес традиций – я счел возможным не расслышать. Алана хлопала влажными глазами – я нежно чмокнул ее в горячую щечку, вскочил на коня и был таков.
Кто ищет, тот просто обязан найти. Я, может быть, еще вернусь к бедняге Алане, но свободным человеком, а не рабом приговора. И уж тем более не прислужником подозрительного бритого пройдохи по имени Черно Да Скоро. «Подручный чародея» – должность не для меня.
С малых лет все ее чувства были преувеличенно сильными. Любая удача делала ее пьяной от счастья, зато любое огорчение, даже самое ничтожное, мгновенно распухало, будто тесто в печи, и заслоняло собой небо.
Из раннего детства она помнила только брата.
Сама не понимая, как это могло случиться, она раз за разом пыталась вспомнить что-то еще: мать у колыбели, руки отца; она знала, что и это было, но воссоздать в памяти не могла. Будто воспоминания о Луаре, тщательно хранимые, понемногу вытеснили из ее детства все прочее, съели, выжили, как, говорят, кукушонок выживает из гнезда сводных братьев и сестер…
Первое, что она помнила о мире-без-Луара, – поленница, корыто, смешное существо с фигой вместо головы, кукла, представление, театр…
Ей всю жизнь казалось, что театр – единственное спокойное место в мире-без-Луара. И, даже убедившись в обратном, она продолжала стремиться туда – из упрямства; платой был кошмар размалеванных повозок, качающаяся перед глазами дорога и грязные руки, от которых не уйти, не вырваться.
Если она чего-нибудь хотела – то до дрожи. Она могла упасть в обморок, если перед обедом ей запрещали есть сладости; если она не хотела ничего – сил оставалось только на то, чтобы лежать в кровати, лицом в подушку.
Сны о Луаре приходили нечасто. То были сны о Высшем Существе; проснувшись после такого сна, Алана много дней чувствовала себя счастливой.
Старая нянька отпаивала ее травами. Нянька уже давно не смела ей ничего запрещать; Танталь смела, и это было тем более обидно, что к Танталь, названой сестре, она испытывала сложные, противоречивые, совершенно родственные чувства.
Танталь была воспоминанием о Луаре. Танталь была как клинок, разорвавший ту давнюю безнадежность, когда Луар исчез и отец с матерью ушли каждый в себя. Танталь была символом того, что и в мире-без-Луара жить можно.
Алана обожала названую сестру – до того дня, когда выяснилось, что молодая женщина не может вечно жить соломенной вдовой.
Алане было уже десять лет. И она прекрасно все понимала; отец сказал тогда, что Танталь свободна и вправе распоряжаться своей судьбой. И мать – а тогда она еще говорила – благожелательно кивнула и сказала, что желает девочке счастья; Танталь была первой, кто перестал ждать Луара, и Алана не смогла ей этого простить.
Даже потом, когда Танталь вернулась…
Алана не понимала, как это можно – вернуться. Сама она на месте Танталь попросту кинулась бы в колодец.
Впрочем, это, самое простое в жизни, решение приходило к ней по любому поводу. Мысль о глубоком колодце казалась ей забавной. Спокойной и радостной. Естественной.
Но когда дело дошло до дела…
Сколько колодцев было на их пути? Когда, впервые в жизни избитая, она тянулась вслед за размалеванными повозками, под стражей длинных палок и острых взглядов, еще не веря, что все случившееся произошло именно с ней?..
Явление черноволосого человека со шпагой вывернуло мир, будто перчатку. Впервые в Аланиной жизни сон о Луаре, Высшем Существе, обернулся сном о Ретанааре Рекотарсе.
И теперь, глядя вслед уходящему жениху, она собиралась терпеливо ждать.
Как улитка в закрытой раковине. Как зерно в холодной земле. До весны.
Дом стоял на болоте.
Проводник остановился на развилке – тропинка раздваивалась змеиным языком, правая половинка вела дальше в лес и казалась достаточно утоптанной, левая сворачивала в сторону и почти терялась в траве.
– Далее не пойду, – сказал проводник шепотом. – На краю болота станете, ежели хозяин захочет принять – огонечки пустит, такие, знаете, чтобы не утопнуть… Хоть было как-то, пришел нехороший человек, с недобрым пришел, видимо, так хозяин его как раз в трясину и заманул… Только пузыри пошли. Вот.
Я прикрыл глаза.
Как мне это все опостылело. Колдуны и колдунишки, жабы, крысы, летучие мыши, и каждый из кожи лезет вон, чтобы нагнать страху, и проводник обязательно останавливается на полдороге и авторитетно заявляет: «Дальше не пойду…»
Парнишка получил монету, попробовал на зуб, остался доволен, удалился, то и дело оглядываясь через плечо; я посмотрел на лоскуток неба, проглянувший через сплетение веток, плюнул и пошел по тропинке налево.
Болото воняло.
Болото смердело, как труп; посреди ровного, чистого, предательски гладкого пространства темнело неуклюжее сооружение на сваях. Я остановился, демонстративно вытащил из кармана чистый платок и закрыл себе нос.
Если только волшебник, угнездившийся посреди трясины, хоть чуточку обидчив – наверняка заведет меня в топь.
– …Гордый ты.
– Гордый, а к тебе вот приперся, – возразил я ворчливо.
Старичок вздохнул.
Был он мал, сер, неухожен и волосат; по счастью, в поисках мага я привык не обращать внимания на внешность. Зловещие красавцы в черных плащах на поверку оказывались шарлатанами, а седобородые мудрецы – дураками, каких мало; этот же, хоть и почесывался время от времени, но глаза имел пронзительные, холодные как лед.
– Приперся, – повторил он, в третий раз проводя по мне неудобным, как железная гребенка, взглядом. – Ясно, припрешься тут, когда висит на тебе… – Он пожал плечами.
Я сглотнул.
Потому что это был первый после Черно маг, определивший, что на мне «висит». Прочие ждали, пока я сам посвящу их в свои проблемы, – и мне с порога становилось ясно, что время и нервы потрачены зря.
– Висит на тебе, – старичок прищурился, – вроде как мешки пустые, пыльные, скверные… Вроде как удавочка на шее. Удавочка со сроком: время придет – затянется…
– Сними, – сказал я просто.
Старичок прикрыл глаза.
Веки у него были желтоватые, прозрачные, как пленочка; казалось, он продолжает смотреть сквозь кожу.
– Снял бы, да… Не станет у меня силенок. Другой бы врал да плату требовал, а я прямо скажу – безнадежное это… дело. Я не возьмусь.
– А вот другой взялся, – сказал я, холодея. – Как думаешь – соврал?
Старичок зябко потер маленькие темные ладони:
– Не скажу… не знаю. Может, и соврал… кто проверит…
– Мне же помирать через полгода, – сказал я зло. – Может, ты бы поднатужился?
Он открыл глаза. Минуту назад они были зеленые, а теперь стали желтые, как засахарившийся мед.
– Нет. Не сдюжу. Надорвался… Давно…
– Тогда подскажи, кто бы взялся?
Старичок молчал.
По темной комнате плавал болотный огонь – выхватывая из полутьмы то пустую железную клетку, то мутное железное зеркало, то обломок мельничного жернова, странной прихотью заброшенный в угол ветхой избушки на сваях.
Праздник пронесся, устилая землю обрывками серпантина и россыпями несвежего конфетти. День Премноголикования, самый яркий, самый любимый горожанами день; дом семейства Соллей остался безучастен ко всеобщему празднованию. Не украшенный, вопреки традиции, цветами и фонариками, темный и пустой – слуги отпросились еще с полудня, – дом молча переждал бурление ликующих толп.
Утром на захламленных улицах хозяйничал туман. В серой влажной кисее терялся редкий шелест первых утренних метелок; по направлению к городской площади шагал, тяжело ступая, высокий светловолосый человек. Частью светловолосый, частью седой.
Эгерту Соллю некуда было спешить. Сегодняшний день – тихий, туманный и пустой – нравился ему куда больше, нежели предпраздничная лихорадка либо пьяная суета всеобщего ликования. Занятия в Корпусе начинались сегодня на час позже – незначительное послабление, учитывая, что большинство людей во всем городе станут отдыхать до самого вечера…
У Эгерта Солля был час для неспешной прогулки.
Он долго стоял на горбатом мостике – канал недавно чистили, и вода, прежде цвелая, пахла теперь свежестью и мокрым камнем. Уплывали вниз жухлые листья; десять лет назад, в такое же туманное утро, Эгерт Солль стоял на этом мосту вместе с сыном.
Каким он был бы сейчас – Луар, которому без малого тридцать?
Эгерт Солль дорого отдал бы, чтобы вернуть те дни.
Ему казалось, что, будь он умней, все сложилось бы по-другому…
Впрочем, он обманывал себя. Раз в год, стоя на горбатом мостике, он мог позволить себе роскошь самообмана.
Я вернулся за три дня до назначенной свадьбы – осунувшийся, побитый дорогой и, боюсь, не очень-то веселый с виду; Танталь, похоже, думала, что я вообще не вернусь. Или мне померещилось?..
Во всяком случае, когда она звала Алану, голос ее был вполне радостным:
– Скорее, невеста! Ну-ка, кто пришел?!
По крайней мере, девчонку они пока не потеряли. Девчонка не сбежала в лес, не ушла юнгой на торговом судне и не записалась в разбойники. Что уже неплохо.
Алана, пожалуй, даже похорошела. По-видимому, за ее угри серьезно взялись – во всяком случае, теперь их почти не было видно. В остальном невеста моя оставалась по-прежнему дитя дитем; я чмокнул ее в щеку, и щека была все такая же горячая. Мне показалось, что я вообще никуда не уходил. Только собирался.
Моя комната трогательно соблюдалась в неприкосновенности. И на столе лежали некоторые забытые вещи – в частности, замшевый мешочек, вышитый бисером; служанка, как оказалось, даже почистила его от пыли, стерла следы моих сапог…
Я запер за собой дверь и тяжело опустился в кресло.
Долгая зима – и весна, время, когда так хочется жить…
Рекотарсы никогда никому не служили. Оказать услугу – возможно, заключить сделку – куда ни шло…
Я взял мешочек в руки – почти с отвращением. Россыпи бисера казались реденькими, ни узора, ни рисунка…
Надо бы почитать книжку Аланиного деда. Относительно магов; пусть историю Дамира она замалчивает, но, может быть, другие полезные сведения…
Внутри мешочка было по-прежнему тепло. И совершенно пусто; я осторожно ощупал внутренние швы. Невинный мешочек. Маги? Кто такие маги?..
В дверь тихонько постучали:
– Господин Рекотарс… Господин Эгерт зовет отужинать, нынче на ужин молочный поросенок, рыба в муке с винным соусом, дыня, фаршированная клёрсами, грибы…
Надо будет спросить, что такое клёрсы, подумал я машинально.
И в этот момент рука моя, по рассеянности остававшаяся в мешочке, ощутила прикосновение.
– Да! – выкрикнул я громче, чем следовало. – Скажи господину Эгерту… сейчас иду!..
Холодная рука, обитающая в темноте по ту сторону замшевого мешочка, на мгновение исчезла. Секунду спустя я почувствовал, как за мой мизинец цепляется чужой, согнутый колечком палец; я обомлел: мири, мири навсегда…
«Поискал?»
– Ты врешь мне, Чер… Чонотакс. Ты не можешь отменить Приговор!
«Ты действительно не веришь в мои силы? А может быть, просто не хочешь платить, желаешь, чтобы я освободил тебя даром?»
Я молчал. Рука Черно приятельски пожала мою ладонь.
«Не морочь себе голову, Ретано. Делай, как я говорю. Ладно, пусть это будет не служба… Пусть будет помощь. Бери девчонку, бери книжку и возвращайся».
Я стиснул зубы и изобразил ответное пожатие. Не потому, что мне так уж этого хотелось.
Из вежливости.
Согласно приличиям, сопровождать новобрачную в дом молодого мужа полагалось кому-либо из родственников или домочадцев, в крайнем случае доверенному лицу; Солль, как мне объяснили, не мог ни на день оставить жену. Вот уже три года полковник не покидал города – с тех самых пор, как госпожа Тория перестала выходить из комнаты; Танталь нашла десяток предлогов, чтобы не сопровождать нас, а старая нянька была слишком немощна для долгого путешествия. Таким образом, после недолгого колебания и моих обещаний разбиться в пыль ради блага Аланы жену решено было поручить исключительно заботам мужа. Как то и должно отныне быть.
Солль предоставил нам дорожную карету и расторопного Клова на козлах. Хотел отправить с нами и служанку, но я отговорил его: в моем замке, сказал я небрежно, Алана не будет испытывать недостатка ни в чем. Ни в заботе, ни в любви, ни в слугах; полковник намеревался приставить к нам еще каких-то телохранителей, но я всерьез оскорбился: не знаю, как в роду Соллей, сказал я холодно, а в роду Рекотарсов муж считается достаточной защитой для собственной жены. Я вполне в состоянии доставить Алану до места – войны, слава Небу, не предвидится, а холодная зима еще не наступила.
Солль покусал губы и смирился.
Наша с Аланой свадьба получилась многолюдной и пышной. Весь город спешил принести свои поздравления, увитые цветами гербы – Рекотарсов и Соллей – украшали чуть не каждую площадь, я пил вино и до хрипоты клялся Алане в верности. То есть не самой Алане – а всем, кто оказывался рядом, – бургомистру, начальнику стражи, городскому судье, еще кому-то, еще, я очень убедительно клялся, я обещал отдать за Алану жизнь, быть достойным, оправдать, голову положить, лишь бы Алане было хорошо…
Потом все провалилось в темную яму, и я очнулся уже в супружеском ложе, и Алана сладко посапывала рядом, причем я – р-рогатая судьба! – никак не мог вспомнить, было что-то между нами или еще не было…
Теперь мы тряслись в карете по подмерзшим ухабам, и я снова и снова находил на багажной полке мягкий замшевый бок. Приданое. Тяжелый том в замшевом мешочке. Жизнеописание магов древности в исполнении декана Луаяна.
Молодая жена сидела напротив; карета снабжена была жаровней для обогрева, но Алана все равно мерзла, куталась в шаль и молчала. И я никак не мог понять, что стоит за ее молчанием, – обида? Или просто смущение подростка, оказавшегося ни с того ни с сего замужем за симпатичным, но – увы – почти незнакомым человеком? Или моя жена молчалива от природы? Качество для жены отнюдь не лишнее, но порой – сейчас, например, – здорово удручает…
Вспомнить бы, что там было в первую брачную ночь. Неужели я – пусть и пьяный до потери памяти – мог обидеть женщину?!
Я спешил. Дни стояли короткие, гостиницы сменяли одна другую; мы с Аланой ночевали в разных комнатах, как будто бы для ее удобства, а на самом деле я никак не мог решиться. Будучи ее законным мужем, я видел в ней почему-то племянницу, дальнюю родственницу, которую мне поручили доставить с места на место, вот я и везу…
Во всех без исключения гостиницах встречались аппетитные служанки. Как и в старые добрые времена, ни одна из них не умела устоять перед моей улыбкой; я останавливал себя лишь в самый последний момент. Служанки огорчались; удобнее было бы списать мое целомудрие на усталость и не до конца зажившие раны, но в глубине души я прекрасно знал, что останавливает меня темный стыд, тягостное чувство, природу которого я не желал исследовать.
Влюбленная Алана оставалась всего лишь фишкой в моей игре. Дальше так продолжаться не могло, мне немедленно следовало воспитать в себе супружеские чувства – хотя бы для поддержания самоуважения. И видит Небо, я старался. Я пытался увидеть женщину в хмуром подростке, желанную женщину, мою жену; ничего не получалось, я фальшиво улыбался, и фальшиво заботился, и вскользь обещал, что скоро, мол, доберемся до дому – и вкусим прелестей жизни, может быть, устроим охоту…
Алана молчала. Я по-братски целовал ее в щечку и спешил оставить в одиночестве.
В одно прекрасное утро – гостиница была скверная, из всех щелей тянуло холодом, я не выспался и чувствовал себя преотвратно – моей жены не оказалось в комнате. Более того – постель, небрежно постланная служанкой, не была смята.
Я не дал волю панике, и правильно сделал, потому что супруга моя обнаружилась почти сразу. Внизу, в пустынном обеденном зале, чадно было от горевших всю ночь свечей; в углу заседала азартная компания – трое плотных мужчин и моя женушка, девчонка Алана, с закушенной губой и веером карт в дрожащих руках.
Я сдержался. Подошел, удерживая на лице мину благожелательной скуки:
– Дорогая, через полчаса будет светло. Я велел Клову запрягать лошадей… Вы готовы?
Трое картежников переглянулись со странными улыбками. Алана долю секунды изучала карты, а потом подняла взгляд на меня, и я содрогнулся, потому что в ее глазах стояло почти такое же выражение, как в первую нашу встречу, на дороге, в присутствии оравы комедиантов.
Первая моя мысль была – они ее чем-то обидели. И, уже наливаясь яростью, уже вспомнив, что шпага осталась в номере, я провел взглядом по их бледным от бессонной ночи лицам.
Один был парень лет двадцати, с большим подвижным ртом, с нагловатыми острыми глазками; двое других, постарше, служили ему тем не менее свитой.
– Что случилось, Алана? – спросил я ровно, прикидывая тем временем, как бы поудобнее выхватить табуретку из-под ближайшего ко мне картежника.
– Я проиграла нашу карету, – сказала моя женушка со вздохом. – И карету, и лошадей… И еще сто золотых деньгами. Я очень хорошо играла поначалу, но потом…
Я быстро огляделся.
Собственно, мне требовалось еще минуты три, чтобы стоять с выпученными глазами, восклицать «что?», «какая бессмыслица!» и «ты сошла с ума». Я с удовольствием все это проделал, но времени не было; парень, душа и мозг противостоящей мне троицы, был, конечно же, шулером. Весь вопрос состоял в том, сумею ли я доказать его шулерство. Или недееспособность Аланы. Или еще что-нибудь предпринять, например, пока в зале пусто, придушить его ремешком…
Двое приятелей молодого человека, будто угадав мои намерения, одинаковым жестом положили руки на рукоятки невидимого под столом оружия.
– Разрешите представиться. – Молодой человек, напротив, радостно улыбнулся. – Кильт Варкронн, из старшей ветви Варкроннов, с севера… Возможно, с моей стороны было несколько вольно познакомиться с вашей супругой без вашего ведома, но все мы в дороге, а в дороге этикет…
– Особенно важен, – закончил я сухо. – Особенно в дороге. Особенно для благородных господ, к числу которых, несомненно, принадлежит господин Варкронн… – Я сделал вескую паузу и, сверля глазами подвижное лицо молодого человека, мысленно добавил: «И не стыдно тебе шулерством зарабатывать, ты, аристократ?!»
Господин Варкронн чуть порозовел:
– Разумеется, мы не позволили себе ни малейшей вольности… В отношении вашей супруги. Я был рад развлечь ее, и, признаться, ее живая натура и разумная игра доставили мне немалое удовольствие…
Я перевел взгляд на Алану. Живая натура сидела, втянув голову в плечи, и бездумно царапала ногтем столешницу.
Спутники Варкронна закивали. Один из них, светловолосый крепыш, вытащил из-за обшлага аккуратную стопочку бумаг.
– Сие есть расписки, данные госпожой Аланой Рекотарс в качестве заклада… Свидетелем выступал милейший хозяин постоялого двора.
– Я сперва выигрывала, – сказала девчонка зло. – Я выиграла пятьсот монет! А потом не шла карта, вы тоже, Ретано, не смогли бы… когда карта не идет…
Варкронн аккуратно собирал рассыпанные по столу карты. Лицо у него было как у доброго папаши: ничего, мол, не стоит огорчаться, со всяким бывает, когда карта не идет, за азарт ведь платим, азарт дороже денег, вот какую ночку госпожа Алана провела, на всю жизнь яркая память…
Плохо, что он оказался аристократом. Во-первых, это тем более оскорбительно, во-вторых…
Я вдруг понял, что опоздал. Что можно, конечно, объявить Алану сумасшедшей, да только вряд ли мне это поможет; можно обвинить Варкронна в нечестной игре – да только кто теперь докажет?!
Алана молчала, и лицо у нее было одновременно несчастным и вызывающим. Знаем уже, проходили – гордо задранный нос, холодное молчание, во всем, оказывается, виноваты карты…
– А во что вы играли? – услышал я собственный спокойный голос.
Варкронн тонко улыбнулся:
– В «Пятиглав». Госпожа Алана обожает сложные игры.
Я выдавил ответную улыбку:
– Я, признаться, тоже… Мне даже завидно. Госпожа Алана пережила столь сильные чувства, столь захватывающий азарт, в то время как я оказался обделенным… Вы меня обяжете, господин Варкронн, если согласитесь сыграть со мной несколько партий.
Некоторое время мы смотрели друг на друга. Молодой шулер не достиг бы успеха в своем деле, если бы не умел разбираться в людях; шулер понимал, что я – не столь нежная добыча, какой была Алана.
– Мы, признаться, должны уже ехать, – заметил светловолосый крепыш. – Мы и без того…
Господин Варкронн улыбнулся еще тоньше:
– Что вы, господин… Рекотарс. Это вы меня обяжете… Несколько партий. К сожалению, на более длительную игру у нас нет времени…
Обеденный зал понемногу наполнялся – спускались из своих комнат зевающие постояльцы, заглядывали в поисках завтрака новые гости. Господин Варкронн глядел мне в глаза, и во взгляде его был нескрываемый веселый вызов.
Щ-щенок…
– Госпожа моя супруга, – сказал я Алане светским до приторности голосом, – будьте добры, поднимитесь в свою комнату… И отдохните перед дорогой. Потому что, возможно, нам придется идти пешком.
Светлое Небо, она задрала нос до самого потолка. И удалилась наверх с видом вдовствующей королевы.
Я проводил ее взглядом. Обернулся к господину Варкронну, невозмутимо распаковывающему новую колоду карт. И снял с мизинца маленький перстень, единственную вещь, подаренную мне матерью, драгоценную игрушку с голубоватым, остро отсвечивающим камнем.
«Пятиглав» никогда не был моей любимой игрой.
С первой же сдачей мне пришла карта на «пустую клетку», это редкость, это почти верный выигрыш – если забыть об одной детали. В моем наборе не было красной семерки, называемой «ключиком», а значит, соперник легко мог насовать в мою «клетку» пять-шесть верных взяток.
В честной игре вероятность такого поворота ничтожно мала. Я тщательно следил за руками соперника, сдающего карты, я не поймал его ни на едином неверном жесте, но сейчас, глядя, как Варкронн почесывает кончик носа, я был уверен, что он знает мои карты до единой.
Говорят, есть шулера, способные видеть колоду насквозь. Спина моя покрылась потом; Варкронн рассеянно объявил, что сыграет «большой бал». Я преодолел искушение играть «клетку», сжал зубы и кивнул, выражая согласие; Варкронн сыграл чисто, как по писаному, и его белобрысый приятель отщелкал на маленьких счетах мой первый проигрыш.
Да. Алана знала, с кем сесть играть.
Пришла моя очередь сдавать; я прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.
Колода в моих руках. Прохладное прикосновение атласных карт; обеденный зал исчез, исчез стол вместе с шулером и его подельщиками, все на свете провалилось к псам, осталась колода и пестрое мелькание ярких рубашек. На обратной стороне карт изображен был вставший на дыбы конь.
Они только казались одинаковыми. Каждая рубашка имела свои неповторимые особенности; я чувствовал, как голову мою сдавливает будто железным обручем. Кони ожили, завращали выпученными глазами, тот, что нес на себе бубновую даму, имел белое пятнышко на крупе, тот, что прикрывал пиковую десятку, казался чуть размытым, будто действительно на скаку…
– Сдавайте же, господин Рекотарс!
Эдак меня самого запишут в шулера…
Я сдал.
Теперь рубашки Варкронновых карт не были для меня немыми. Но радости это не прибавило – на руках у соперника оказалась почти полная «поляна»; ну не умею я сдавать с выгодой для себя!.. Мы немного поторговались, для приличия, и я дал ему сыграть, и он опять все развел как по писаному. Щелкнули маленькие счеты; я щелкнул зубами.
Сдал Варкронн.
Голова моя ломилась; я глядел на рубашки его карт, и во вставших на дыбы красавцах-конях мне мерещились лошади нашей кареты. Я не мог узнать больше двух-трех – наверное, устали глаза.
Он заявил «малый бал». Я уперся и заявил «хоровод»; он подумал, хитро поглядел на меня и заявил «пустую клетку».
Против «клетки» у меня доводов не было.
Он начал, изящно растягивая в улыбке и без того большой рот; я мучительно вглядывался в карты, и чем дальше, тем больше уверялся, что его «клетка» ловится.
Вот она, возможность отыграть все и сразу. В его «клетку» входили все семь, нет, восемь взяток, если только…
– Ходите, господин Варкронн! – Я уже предвкушал торжество.
Он походил.
Этой карты не должно было здесь быть. Я прекрасно помнил, она ушла в «отбросы»…
– Что это за карта, господин Варкронн?
– Черная девятка. Вы разве не видите?
– Позвольте сосчитать ваши карты.
Он поморщился:
– Господин Рекотарс… Я понимаю, когда дело доходит до проигрыша, все мы становимся нервными, подозрительными… Но поверьте, не стоит так меня обижать. Пересчитайте карты здесь, – он кивнул на кучку «отбросов», – здесь, на столе, у себя, у меня… Или вы думаете, здесь несколько одинаковых?
И я понял, что он прав.
Что его «пустая клетка» сыграна чисто, а откуда взялась нужная карта – теперь уже не узнать, разве что он маг…
А если он маг?! Мелкий колдун, зарабатывающий картами? Кто докажет?!
Взять в руки карты считается позором для мага. Но ведь и для аристократа зарабатывать шулерством до недавнего времени считалось позором…
Я смотрел на свой проигранный перстень.
– Еще партию, господин Рекотарс? Или хватит?
Глаза Варкронна смеялись. Я заставил себя улыбнуться в ответ:
– Вы интересный противник… Еще.
Прикосновение карт приносило мне боль – будто кожа на пальцах стерлась до мяса. Я узнавал их на ощупь – красные были теплее, черные холоднее… Тяжелее, легче… Неприметные черточки, помогающие опознать каждого из почти четырех десятков поднявшихся на дыбы коней…
Я сдал.
И я твердо знал, что на руках у Варкронна нет полного «хоровода», – но он заявил «хоровод», и глаза его насмехались.
Кто-то, неуклюже проходивший мимо, задел меня за плечо; прикосновение показалось резким, как удар.
Шум. Звон посуды, чьи-то голоса, хлопанье двери… За спиной, оказывается, стоят штук шесть зевак, запах жареного, смех…
Я вылетел из мира карт, как пробка вылетает из бутылки. Я выпал во внешний мир – как раз вовремя. Потому что игра не всегда ограничивается одними только нарисованными фигурками.
Вот она, горка «отбросов». Вот длинный острый локоть, будто невзначай касающийся выбывших из игры карт, едва заметное движение, словно Варкронну тесно на скамейке…
В следующую секунду кинжал, сам собой оказавшийся в моей руке, вонзился в столешницу – с изнаночной ее стороны. Зеваки ничего не поняли и вздрогнули от глухого удара по дереву.
Я бил вслепую. Мог бы угодить и по руке, но попал по карте, теперь она пришпилена была к столу, прибита снизу, будто гвоздем.
Жизнь в обеденном зале шла своим чередом. За нашим столом стояла тишина; зеваки перешептывались. Мы с Варкронном смотрели друг другу в глаза.
– Ты хорошо играешь, – сказал он наконец одними губами. – Видишь рубашки… Мог бы зарабатывать.
Я пожевал губами, будто собираясь плюнуть ему в лицо.
Крик «Шулер!» обходится дорого. И шулеру, и, бывает, кричавшему. Охочая до расправы толпа не всегда умеет разобрать, кто прав, а кто провокатор…
Варкронн скосил глаза на белобрысого – осторожно, будто боясь выпустить меня из поля зрения:
– Отдай.
Тот набычился. Поерзал на табурете и передал мне под столом ворох подписанных Аланой бумаг – закладные…
И вся троица одновременно поднялась. Белобрысый подобрал счеты, Варкронн сгреб со стола карты:
– Спасибо, господин Рекотарс, за доставленное удовольствие… Выигрыш ничего не стоит. Всего дороже азарт… Примите заверения в почтении.
И трое двинулись к двери, сопровождаемые недоуменными взглядами, а я потихоньку, с усилием – надо же, нервы! – вытащил кинжал из столешницы.
Карта была пробита ровно посередине.
Как ни странно, происшествие с шулером не только не испортило наших с Аланой отношений – напротив, положило начало взаимопониманию. Когда я, пошатываясь, с пробитой картой в кармане, поднялся в ее комнату, когда она, злая на весь мир и готовая к скандалу, обернулась ко мне от мутного гостиничного окна, когда я, не отводя взгляда, молча положил на столик ее закладные расписки – да, эта минута стоила того, чтобы переиграть десяток шулеров. Или даже дюжину.
Мы тронулись в путь, и снова в молчании – однако все теперь было по-другому. Молчание как разновидность беседы; Алана молча меня обожала, а я дремал, откинувшись на подушки, и в дреме мне виделся родимый замок, населенный тихой, скромной, до гроба любящей меня женой.
В замшевом мешочке над моей головой дремала книга «О магах». Я все собирался открыть ее где-нибудь на постоялом дворе, но никак не решался. Если я вычитаю там нечто способное оскорбить память Мага из Магов Дамира, то осложнятся не только отношения с Соллями, но и, вполне возможно, с мерзавцем Черно Да Скоро…
Хотя, по правде говоря, куда больше страшил меня черный замшевый мешочек. Я не хотел себе признаваться, но, для того чтобы сунуть туда руку, мне потребовалось бы все мое мужество.
До родных земель оставалось несколько дней пути. Я уже узнавал знакомые места; погода стояла прозрачная и холодная, как ломтик льда, снега выпало чуть-чуть, будто для красоты, лошади бежали легко. Зима была свежая, едва наступившая, в ней было что-то от крахмальной сорочки с кружевным воротником; я жмурился, оглядывая из окна кареты все ее хрустящее великолепие, и Алана, видя мою радость, радовалась тоже.
От замка нас отделяли две ночевки, когда на одном из постоялых дворов случилась знаменательная встреча.
Оборвыш стоял снаружи, у входа, кутался в женский платок и жалобным голосом просил: «Услужить господам, хоть лошадь почистить, хоть дырку зашить, все за медную монетку». Молча удивившись, как хозяин гостиницы терпит под боком назойливого мальчишку, я прошел было мимо, но в последний момент оглянулся.
Оборвыш, воодушевленный моим вниманием, загнусавил живее:
– Господин, возьмите в услужение, все умею, хоть лошадью править, хоть дырку зашить…
Почему-то ему казалось, что зашивание дырок есть главная и насущная потребность всех в мире господ.
Да, вид он имел скверный. Отощал, глаза ввалились; во время нашей последней встречи он выглядел тоже неважно, но все-таки куда здоровее.
– Я еще и петь могу, – пробормотал парнишка, умоляюще заглядывая мне в лицо. – Возьмите в услужение, добрый господин, не пожа…
Его глаза округлились. И он меня тоже узнал.
– Привет, – сказал я небрежно. – Кливи, или как тебя там…
Тощее личико болезненно сморщилось, будто Кливи Мельничонок собирался зарыдать.
– Это кто? – спросила за моей спиной Алана.
Кливи всхлипнул и протянул мне свои руки – ладонями вверх.
Обе ладони были в старых шрамах и в свежих пузырях. Как будто Кливи вот уже полгода ловил рыбу в кипятке.
Чужие монеты жгли его, будто огонь. Как, впрочем, и было сказано.
Ничего другого он не умел. Всякая честная работа, за которую он с горя брался, выходила ему боком; его гоняли и били, с голодухи он снова принимался воровать, обматывал руки тряпками и даже однажды купил себе кожаные перчатки. Ничего не помогало; всякий раз, когда его рука касалась чужого кошелька, он едва удерживал крик боли, и, даже если везло, неделю после этого не мог «верите – даже справить по-человечески нужду». Руки покрылись ожогами – работник из него стал совсем уже никудышный, никто его не нанимал, никому он не был нужен, он зарабатывал жалобными песнями на ярмарках, но, во-первых, народ нынче на жалобное не падок, а во-вторых, его снова стали гонять, потому что разрешения «на нищенство» у него нету…
Все это он рассказал взахлеб, когда, заплатив хозяину две монетки, я устроил его на ночлег в сарае для сена. Кливи был счастлив по самую крышу – отогревшись и поужинав, он уверовал в собственную счастливую судьбу и, радостно улыбаясь, сообщил мне:
– А тот, помните, Ахар… По кличке Лягушатник… Одноглазый. Которому смерть через месяц… Так через месяц и закопали. Утопился, говорят, по-глупому, в луже, с коня упал и захлебнулся, и вроде трезвый был… Каково – в луже-то утонуть?!
Мне показалось, что мягкая ледяная рука приятельским жестом погладила меня по спине.
– Назначено так, – сказал я глухо. – Назначено было через месяц – он и в миске утопился бы, будь спокоен…
Кливи поскучнел. Губы его горестно поджались.
– Назначено… А тут с голоду подыхай…
И он уставился на свои несчастные руки.
Я раздумывал.
Хотя, собственно, и думать-то было не о чем. Если судьба расщедрилась и послала мне Мельничонка – значит, какие-то резоны у судьбы имелись…
– Поедешь со мной, – сказал я мягко.
Кливи оторвал взгляд от своих ожогов. Заглянул мне в глаза – сперва недоверчиво, потом радостно, потом подозрительно:
– Так ведь… Это… А вам когда помирать-то?
Славный мальчик. Добрый и непосредственный.
Больше всего я боялся, что на подъемном мосту нам встретится свинья.
Казалось бы, глупость, но всю последнюю перед возвращением ночь мне снилась эта жуткая картина: молодая жена впервые видит замок благородного мужа, подъемный мост навеки опущен, и посреди проезда стоит немыслимых размеров свинья, которую не сдвинуть с места без хорошего заряда пороха…
Я проснулся в холодном поту.
Мы добрались до замка к полудню; как только за деревьями показались башни, я оседлал лошадь и поскакал вперед.
Свиньи не было. На покосившихся стенах лежал снег, белая блестящая маска скрывала от посторонних глаз щели и выбоины, скрадывала ветхость и запустение; во внутреннем дворе стояла вечная осень, было слякотно и грязно, и мощно воняло навозом.
– Итер! Итер!!!
Через час, когда карета въехала на подъемный мост, свинью уже резали. По всему замку носились нанятые в деревне горничные и слуги, в покрытой пылью кухне развели огонь; молодой муж выехал навстречу женушке на белой как снег, молодой кобыле.
Алана осторожно выглянула из-за бархатной занавески. За моей спиной ждал приговора замок – дряхлая развалина, обиталище призраков…
Я боялся, что она скажет: «И это – твердыня Рекотарсов?!»
– Как красиво, – шепотом сказала Алана.
Отсюда, с пригорка, поселок выглядел игрушкой – белые крыши, сизые ниточки дыма над крышами. Дни стояли слишком холодные, слишком суровой обещала быть зима, во всем поселке топились печки.
И только над крышей дома на пригорке небо было девственно чистое и прозрачно-голубое. Чонотакс Оро не разводил огня.
– Я… это… Господин Ретано, я магов-то боюся, можно, я во дворе пережду?
Кливи согрелся, пока мы поднимались в гору, и бесстрашно подставлял розовое лицо царствующему на пригорке ветру.
– Нельзя, – сказал я сухо. – Мужик он хороший, бояться нечего, о тебе же думаю, дурья башка!
Я врал. Как раз о Кливи я совершенно не думал, а думал исключительно о себе.
Калитка даже и не думала запираться. Во дворе было пусто – ни собаки, ни дров, ни вообще признаков ведения хозяйства… Хотя дрова Чонотаксу и не нужны…
– Тут никто не живет, – радостно сообщил Кливи. – Съехал, видать, ваш маг-то…
Будто в ответ на его слова пронзительно скрипнула входная дверь. Я был готов к встрече, но все равно вздрогнул.
– Входите, – сказал Черно.
Он был завернут в лохматую шубу до пят, но голова его, вызывающе нагая, ловила глянцевой поверхностью отсветы зимнего дня. Черные, малость сумасшедшие глаза глядели безо всякого выражения; я невольно вспомнил хватку холодной руки в глубинах замшевого мешочка.
Мы вошли, причем Кливи пришлось тащить едва ли не силой.
Внутри огромного дома было даже холоднее, нежели снаружи. В уже знакомой мне зеркальной комнате потолок покрыт был инеем, а сами зеркала подернулись изморозью, красиво и жутковато. Кливи начал дрожать – все сильнее и сильнее, вроде бы от холода, хотя щеки у него горели, как манишки снегирей.
– С возвращеньицем, Ретано.
Чонотакс уселся, похожий в своей шубе на лесное чудовище из детской сказки. Из объемистых рукавов вынырнули тонкие белые руки; Черно Да Скоро сплел пальцы и уперся локтями в колени, чтобы было куда водрузить чисто выбритый подбородок.
– Рад тебя видеть, – солгал я с улыбкой. – Я свое обещание выполнил.
Бледные губы Черно растянулись, будто резиновые. После такой ухмылки уже не требовалось ничего говорить – она была красноречивее речи.
– Надеюсь, ты тоже выполнишь свое обещание? – спросил я вкрадчиво.
И без того узкие глаза господина мага сощурились еще больше.
– А почему ты не принес… вещь? О которой сговаривались?
Я улыбнулся еще шире:
– Не все сразу… то есть, конечно, она твоя. Но вот в чем загвоздка… Есть мнение, что выполнить услугу, о которой мы с тобой договаривались… что выполнить ее в принципе невозможно, – я перевел дыхание, потому что слова эти были, по сути, моим приговором.
В лице Черно ничего не изменилось. Как будто я говорил с железной болванкой.
– Я хочу быть уверенным, что ты в состоянии выполнить обещанное, – сказал я уже с нажимом. – Как твой… клиент, я имею на это право.
Кливи, молча дрожащий в углу, нервно потянул носом. Чонотакс медленно перевел на него взгляд – парнишка испуганно икнул.
– Имеешь, – подтвердил Черно все так же бесстрастно. – Собственно, я с самого начала понял, зачем ты притащил сюда этого… Мельничонка. Поди сюда.
Последние слова относились к мальчишке; Кливи дернулся и подошел – будто его тянули на веревочке.
Не обращая внимания на икания, сопение и прочие производимые парнем звуки, господин маг взял его руку и обернул ладонью к себе. Тихонько присвистнул:
– Да… Ретано, ты пришел ко мне вроде как с ультиматумом. Докажи, мол, маг, свою невшивость, тогда посмотрим, иметь ли с тобой дело…
Я открыл рот, будто желая возразить. Черно покачал головой:
– Да ладно, молчи… Ничего особенного в этом нет. Никакой это не ультиматум. Так, нормальные деловые отношения… Можно, в принципе, представить себе колдунишку, который объявит тебе, что приговор снят, ты полгода прогуляешь в счастливом неведении, а тут трах-бах, несчастный случай…
Я проглотил слюну.
– Да, – продолжал Чонотакс, задумчиво глядя на Кливи, – я знаю, что мне надо от тебя, ты должен понимать, насколько я состоятелен… Парень, подойди, будь добр, к тому вот зеркалу и подыши на него.
Кливи повиновался – как кукла, которую дергают за ниточки. Старательно вытянул губы и подышал на изморозь; белая струйка пара моментально проела зеркальную полынью, но не круглую, как следовало ожидать, а какой-то грибоподобной неправильной формы.
– Ладно. – Чонотакс снова опустил подбородок на сплетенные пальцы. – Иди, Ретано… Иди к жене, завтра получишь своего воспитанника… Парню повезло. Он тебе по гроб должен сапоги лизать, эдакий подарочек… задаром…
Я помедлил, потом, строго кивнув на прощание, двинулся к двери; на пороге меня догнал отчаянный вопль Кливи:
– Господин Ретано! Не оставляйте меня! Заберите меня, я не хочу!..
В крике был такой непритворный ужас, что моя занесенная нога так и зависла в воздухе.
– С ума сдурел, – невозмутимо констатировал Чонотакс. – Эх, парень, тебе бы знать свою выгоду…
Я ушел, неся в груди неприятное сосущее чувство.
Как будто я отдал живое существо алхимику для опытов.
Кливи дотопал до замка наутро – голодный, ошалелый и совершенно ничего не помнящий. Последним его воспоминанием был двор, пустынный и как будто безжизненный; о чем мы говорили с Чонотаксом, что и как проделывал господин маг с ним, непутевым Кливи, – ничего этого он не знал и сам здорово удивлялся.
Надо сказать, что к этому моменту благоустройство замка, начатое с таким размахом, понемногу затихло – кончились деньги. Идею большого пира в честь приезда молодой жены пришлось отложить до лучших времен; по счастью, Алане замок нравился несмотря ни на что. Она находила удовольствие в том, чтобы блуждать по стылым комнатам, подниматься на башни и изучать покрытые паутиной святыни древнего рода; я немного опасался, не встретится ли ей в ее странствиях призрак. То есть бояться, конечно, было особенно нечего, но и радости мало, я не имел понятия, каким образом такая встреча может на моей жене сказаться…
Между нами установились вполне приятельские, но странные для мужа и жены отношения. Я по-прежнему не входил к Алане в спальню, но теперь для этого была новая внутренняя отговорка: прежде чем вкусить радости супружества, я должен избавиться от приговора Судьи и свернуть отношения с Чонотаксом. Я все время порывался придумать какое-то объяснение и для Аланы – обычаи рода, что ли, которые запрещают мужу касаться жены на протяжении всего медового месяца… Подобную чушь мой язык отказывался произносить; Алана воспринимала мое отчуждение внешне спокойно, кто их знает, этих пятнадцатилетних жен, может быть, ей вполне достаточно дружеского похлопывания по плечу…
Был ясный зимний день, Кливи отправился в поселок; я заранее позаботился о том, чтобы никто нас не видел вместе. Пикантное знакомство с Кливи Мельничонком мне было как-то ни к чему.
Первым делом я зашел в трактир – и не ошибся.
Кливи был здесь.
Прежде безденежный, он восседал теперь за ломящимся от снеди столом. Пряный соус стекал по тощим рукам; Кливи ел, облизывал пальцы, чмокал и чавкал, и во всем его облике было неприкрытое, кипящее, вопиющее блаженство.
Толстый кошелек дался ему охотно и без труда.
Я прислонился к стенке. Ноги мои подкосились – как будто воплощенное могущество Чонотакса Оро явилось предо мной в дыме и пламени, явилось, чтобы усесться на скамейку рядом с жующим Кливи и подмигнуть узким, малость сумасшедшим глазом.
Кливи наслаждался жизнью.
Из трактира, уже сытый по горло, он отправился на базар, и я своими глазами видел, как он вытащил монету из кармана зазевавшегося сапожника. Снова и снова исчезая в жидкой вечерней толпе, он выныривал еще более счастливый, пьяный без вина, потирающий руки…
Через три дня непрерывного воровства его поймали в ближайшем городишке. Я узнал об этом от Итера, а тот, в свою очередь, от поставщика, привозившего в замок продукты. По его словам, изловили на горячем какого-то шустрого мальчишку, у которого при обыске обнаружилось чуть не целое состояние; ограбленные, вот уже два дня плакавшие по пропавшим кошелькам, гурьбой сбежались в управу и припомнили воришке все, и даже больше, и тамошний бургомистр чудом сумел предотвратить самосуд. Воришку приговорили по всем правилам и отправили на каторгу, и поделом; выслушав эту историю, я поблагодарил Итера и тут же, пожаловавшись на головную боль, удалился к себе.
Мне было скверно.