…Какой бы безразмерно долгой ни была жизнь – стоит ли тратить ее на бросание камушков с моста? Даже если мост здорово смахивает на вечность, горбатую вечность с широкими перилами и замшелым брюхом. Столько лет прошло – а мост остается прежним, и он, Руал, остается прежним, а значит, они в чем-то родственны…
Он углядел среди ряски коричневую жабу, аккуратно прицелился – и сдержал свою руку. Стыдно. Бродячему всеведущему старцу не пристало обстреливать жаб… Хотя он не всеведущ, конечно. Что есть его знание? Эдак любой мальчишка предскажет вам будущее: если в жабу, мол, швырнуть камнем, то она плюхнется и нырнет…
…А что станет с жабами? Что станет, когда откроется Дверь?
Он с трудом оторвал взгляд от канала; мимо по мосту прогрохотала карета, и лакей на запятках удивленно покосился на странного старика, чей плащ воинственно оттопыривался скрытым от глаз эфесом.
Отворила горничная. Безукоризненно чистый передничек и красные, опухшие, но ошалелые от счастья глаза.
– Нету… Не принимают. Никого…
– Я подожду. – Он усмехнулся, и горничная оробела под его взглядом. – Время еще есть… немного. Я подожду. Проводи в гостиную.
– Не принимают же! – крикнула она, уступая тем не менее дорогу.
В доме пахло сердечными каплями.
Поднимаясь по лестнице, он насчитал пятнадцать ступенек. На верхней площадке кто-то стоял; он увидел сперва башмаки, прикрытые подолом, потом тонкие пальцы, терзающие шнуровку платья, и уже после бледное перепуганное лицо. Танталь. Девчонка. В доме Соллей. Тем лучше.
– Не принимают? – спросил он деловито.
Она прерывисто вздохнула:
– Вас… примут. А…
Она запнулась. Пальцы ее оставили шнуровку и принялись за пуговку на поясе.
– Жив. На свободе.
Ее ресницы часто заморгали – как у человека, который режет лук. Он взял ее за локоть:
– Пойдем. Позови мне Эгерта.
Танталь шла рядом, странно скособочившись, боясь шевельнуть рукой, будто оцепенев от его прикосновения. Он чувствовал, как частит ее пульс; в его жизни была бездна прикосновений, правда, все в далеком прошлом. Странное создание человеческое сердце. Страх ли, страсть ли – один и тот же бешеный ритм…
Они вошли в гостиную; он выпустил ее руку и уселся на подлокотник кресла. Девчонка осталась стоять.
– Позови же. – Он закинул ногу на ногу. – Позови мне Эгерта. Давай.
– Он сейчас придет, – сказали у него за спиной. Он обернулся.
Тория стояла, придерживаясь рукой за портьеру; лицо ее оставалось вполне спокойным, но обман разрушали глаза – красные, как у горничной, и напряженные, как у Танталь.
– С парнем все в порядке, – сообщил Руал сухо. – Со всеми остальными дело хуже… Тория, я не уверен, что тебе следует слушать наш с Соллем разговор.
Она резко выдохнула воздух – не то всхлипнула, не то хохотнула:
– Речь пойдет о моем сыне?
Сделалось тихо. Губы Танталь беззвучно произнесли имя.
Руал нахмурился:
– Не стоило давать ему такое имя. Это неудачная мысль… Вы думали о декане Луаяне, а получился Руал-перевертыш.
– Какой Руал? – жалобно спросила Танталь. Тория, вздрогнув, бросила на нее быстрый предостерегающий взгляд.
Он криво усмехнулся:
– Руал – это я. Руал Ильмарранен по кличке Привратник.
Ветер. Сквозняк, пахнущий пылью и старыми книгами. Тень в конце коридора; звук закрываемой двери, торопливые шаги, сейчас случится встреча – но нет, снова только тень.
Узор сплетенных веток. Полураскрытое окно, запах сырой земли и жухлой травы…
Мой отец в земле. Стальные клещи останутся в его могиле даже тогда, когда тело обратится в прах.
(Да.)
Кресло посреди пустого зала. Пустое кресло, и зачем-то колодезная цепь на подлокотнике. Цепь соскальзывает с тусклым бряцанием, сворачивается на полу в клубок, будто живая…
Какой странный дом. Оплывшая свечка внутри стеклянного шара… И молчит под слоем пыли запертый клавесин. И половицы, скрипящие на разные голоса, но каждый скрип неприятно похож на слово, повторяющееся слово…
Звук захлопывающейся двери.
(Извне.)
Ступеньки под его ногами стонали, повторяя одно и то же непонятное словосочетание, не то жалобу, не то угрозу. Прорицатель…
– Я никогда не прорицал, – сказал Луар вслед ускользающей фигуре.
(Но ты видел Великого Лаш.)
– Но ты видел Великого Лаш, – укоризненно повторил голос из-под капюшона.
В ровном и мягком голосе неуловимого собеседника Луару померещилась ирония. Немудрено, что Фагирра владел умами, – такие точные и такие тонкие интонации…
– Безумного Лаш, – произнес Луар медленно.
Фагирра кивнул:
– Он мог сделать это уже тогда.
(Уже тогда.)
Удаляющиеся шаги. Бесшумно поворачивается дверная ручка; на старых ступеньках толстым слоем лежит песок. Ракушки и сухие водоросли, будто по лестнице давно и долго бежал ручей… А потом высох.
– Где буду я, когда ты войдешь?
(Всюду.)
– Где будешь ты?
(В тебе.)
– Как в оболочке?
(Как в ладони.)
Луар опустился на ступеньку. По столбику перил спускалась многоножка.
(Ты преемник. Сила Луаяна и воля Фагирры, твоего отца.)
– Мой отец…
По песку шелестнул подол длинного плаща. Луар поднял голову; плащ полностью скрывал фигуру, а капюшон закрывал лицо, и только рукав, откинувшись, обнажал узкую белую руку с татуировкой на запястье. Цеховой знак учителя фехтования.
– Зачем? – спросил Луар шепотом. – Мор… Эта колоссальная могила… Зачем?
Плащ взметнулся, будто потревоженный ветром, – но ветра не было. Многоножка сорвалась с перил и превратилась в засохший пустой колосок.
– Ты поймешь, – глухо сказали из-под капюшона. – Ты поймешь. Я не умел.
(Ты наследуешь.)
– Безумию? – удивился Луар.
Стоящий перед ним человек сбросил капюшон. Луар оцепенел, встретившись взглядом с печальными серыми глазами. Опущенные уголки губ, налипшие на лоб светлые пряди. Отец.
– Отец… – сказал Луар шепотом.
Фагирра слабо улыбнулся. Повернулся и пошел прочь, подметая краем плаща обрывки паутины. Снова звук закрывающейся двери – но уже нет сил бежать следом.
(Впусти.)
– А…
(Ты рожден быть Привратником.)
– А ты…
(Не я. Ты.)
– Перемена, да? Мир наизнанку? Другой мир, да?
(Ты сам решишь.)
– А что будет с…
Смешок.
Он поймал рукой Амулет; стиснутый в мокрой ладони, ржавый медальон запульсировал – не то предостерегая, не то, наоборот, подстрекая. Он выронил его и закрыл лицо руками; красная темнота перемежалась белыми сполохами. «С неба содрали кожу… и вода загустеет, как черная кровь… петля тумана на мертвой шее… гляди, леса простирают корни к рваной дыре, где было солнце…»
– Так будет?
(Идут перемены.)
– Перемены – так?
(Перемены. Впусти.)
– Но…
…Страшно и сладко. Как тогда, когда мышка… Он боялся, что она выскользнет. Он долго привязывал ее к ножке стула, и замирало сердце: он вершит. Некто целиком находится в его власти… Целиком. И, может быть, насладившись властью, уже и не стоило браться за щипцы – но он жаждал испытать еще и это. Страшно и сладко…
И глаза матери. И тот ее голос…
Это – было.
(Ты поймешь и оценишь. Ты для этого рожден. Предначертание.)
…Тяжелый канделябр, разбивающий лицо. Всем приносишь несчастье…
– Я для этого рожден… ублюдком?
Смешок.
(В жерле вулкана горячо.)
Луар содрогнулся. Закрыл глаза:
– Горячо…
…Его кожа сделалась застывшей коркой магмы, невыносимый жар, взрыв – и красная лавина, сладострастно прильнувшая к покорному, слабо вздрагивающему телу горы…
Совсем не похоже на те ночи с Танталь. Там он боялся обидеть или поранить… А лава не может не жечь. Лаве вкусно обращать в пепел.
Стекающий по ступенькам песок.
(Там, на склоне… муравейник. Помнишь?)
– Нет, – честно признался Луар.
(Три сотни жизней… Помнишь?)
– Нет.
Раскаленный язык, вылизывающий земную плоть. Невыносимо прекрасно, как утоление жажды, нет – как наивысший момент любви…
Отдаленные шаги. Шелест плаща. Пристальный взгляд.
Ржавая пластинка Амулета качнулась на цепочке; он накрыл ее ладонью, как ту давнюю бабочку:
– Я понимаю, о чем ты. Понимаю.
Он говорил медленно и будто через силу; каждой следующей фразы приходилось ждать минуту, и Солль успевал сделать новый круг по комнате, а Тория – глубоко, прерывисто вздохнуть. Я стояла за спинкой ее кресла и видела полоску бумажно-белой шеи над строгим темным воротником.
Скиталец говорил, и крылья тонкого носа хищно раздувались, а прозрачные глаза изучали попеременно Эгерта и Торию; на меня он не смотрел, и я тихо радовалась. Хвала небу, что не выгнал прочь. Хвала небу, что не замечает.
Он говорил что-то о Двери, о Пришедшем Извне, о надвигающемся конце света; нечто подобное пророчили, кажется, воины Лаш – «Окончание времен». Слова Скитальца звучали как страшная сказка для непослушных детей. Жутковато, но – не верится…
Луар.
Он тоже рассказывал сказку – а меня тогда, помнится, больше волновал вопрос о половой принадлежности этого грядущего супостата – «она», Сила, или «он», Пришедший Извне?
Губы мои расползались в нервную, резиновую улыбку. Хоть руками стягивай – лезут к ушам, радостно улыбающиеся губы, и это тогда, когда от слов Скитальца ползет по шкуре ледяной, могильный холод… И Луар. О Луаре. О нем…
…Потом заговорила Тория. Кажется, она плакала; кажется, она взваливала на себя какую-то вселенскую вину, вину и за Луара, и за грядущий конец света – тоже…
Скиталец оборвал ее сразу и жестко. Пойди на кухню, сказал он, и сунь руку в очаг… И насладись самоистязанием, а потом возвращайся…
Он видел мою улыбку. Он точно ее заметил, хоть я прикрывалась и отворачивалась. От тщетных стараний укротить собственное лицо у меня болели губы; я улыбалась, как кукла или мертвец.
Тория замолчала. Эгерт попытался что-то спросить – и осекся. Рука его бессознательно терзала лицо, царапала щеку от скулы до подбородка.
– Мне должно быть все равно, – медленно признался Скиталец, и прозрачные глаза его чуть прикрылись кожистыми веками. – Решаете вы… Стоит ли этот мир… таких усилий? Может быть, Луару… лучше остаться тем, кем он есть? Привратником?
Паршивый мир, подумала я. Флобастер с перерезанным горлом…
Тоска упала на меня, как мешок. Вернуться назад. Вернуться в тот день, День Премноголикования, когда мы прибыли в город, исполненные надежд… Вернуться бы, да там и остаться. А Луар…
– А почему вы не открыли? – спросила я шепотом.
Напрасно спросила. Здравый смысл запоздало заткнул мне рот: дура! С тобой ли говорят! Придержи язык!..
Скиталец медленно повернул голову, но так и не взглянул на меня. Его глаза остановились на Тории:
– Зря вы так его назвали. Теперь он повторяет… Но в отличие от меня – доведет до конца. Ничтожный шанс… Но он ваш. И мир, в общем-то, скорее ваш, нежели мой…
– Наш сын, – сказал Эгерт чуть слышно. – Наш.
Тория поднялась; на бумажно-белую шею упал черный завиток.
– Нам не страшно и умереть, – сообщила она почти весело. – Мы уже столько раз…
– Решайте, – уронил Скиталец и поднялся тоже. – А я, с вашего позволения, хочу пить.
Он жестом остановил Эгерта, потянувшегося было к колокольчику; шагнул к двери, взялся за ручку – и оглянулся на меня. Ох, как он умел все объяснить взглядом. Коротко и ясно.
Меня будто ветром сдуло. Следовало уйти раньше, надо было сообразить самой и оставить их наедине.
Закрыв за собой дверь, я обеими руками вцепилась в свою судорожную улыбку, пытаясь сорвать ее прочь; тут-то и выяснилось, что Скиталец никуда не ушел, что он стоит рядом. В полутьме коридора тускло поблескивал витой эфес; я отшатнулась.
– Тебе действительно интересно почему? – Его прозрачные глаза оказались совсем рядом. – А как по-твоему… Мир действительно так плох?
Деваться было некуда. Я перевела дыхание:
– Но ведь другого нет…
– А был бы? Вдруг?
Хороший мир, подумала я горько, это мир, где Флобастер жив и Луар меня любит…
– Представь себе, – в полутьме блеснули его зубы, – что вот десяток кроликов резвится на полянке… И всем хорошо. Вот приходит лис… И перегрызает кому-то горло. Страшно, кровь на траве, хруст костей… А что другие, те, кто остался в живых? Радуются. Потому что острее чувствуют жизнь… Насыщеннее. Мир, где невозможна смерть… пресен. Так?
– Не знаю, – сказала я глухо.
Далла удивленно смотрела на нас с нижней лестничной площадки. Кролики радуются жизни… но если уж лис повадился, то завтра может быть чья угодно очередь. Кролики-то все одинаковы… А люди подчас не могут жить, потеряв того, кто рядом. И думают: лучше бы это был я.
Скиталец смотрел и молчал. Я тоже молчала под его взглядом; наконец его рука ухватила меня повыше локтя.
– Я хочу пить… Пойдем на кухню, а ты скажи мне пока… Была бы ты Привратником – открыла бы?
Я глядела под ноги. А что мне, в самом деле, этот мир? Кладбище добрых намерений… Та широкая лужа на распутье, сузившиеся глаза Луара… Тарелочка с медяком на донце. Примятая трава перед логовом Совы…
– Не знаю, – я проглотила ком. – Но вы-то не открыли?
Он звякнул кружкой о стенку ведра с водой. Запрокинул голову; смотреть, как он пьет, было одно удовольствие. Флобастер сказал бы – «артистично пьет». Смачно, красиво и вместе с тем жадно – глядя на него, мне тоже захотелось воды. Бесстрастный старик – и жизнелюб, оказывается…
– Я хотел тебе сказать, – он вытер губы, – только тебе… Если он пойдет к Двери, но не выполнит… не свершит, не откроет… Тогда его ждет смерть. И жуткая смерть. Я знаю… меня вытащил из Преддверия Ларт Легиар. Но я – не Ларт, я так себе, маг не маг… Я его не вытащу. Решай ты тоже. Или он откроет и… сольется, соединится с Тем… Или умрет, как я сказал. Ты думаешь… что лучше?
С опущенной кружки в его руке капала вода. Каждая капля расплывалась на полу, как маленькое черное солнце.
– Не знаю, – сказала я сухим ртом. – Не знаю.
Три свечи на низком круглом столике. Прогибающиеся под ногами половицы. Он чувствовал себя тяжелым, непривычно мощным и оттого неповоротливым – а медлить нельзя, некто, поселившийся в сознании, торопит и подначивает, скорее, скорее, вот уже от нетерпения дрожат руки, как будто шел по безводью и встретил ручей…
Три огня срослись в один. Вот. Вот оно; Амулет на мокрой ладони. Фигурный вырез, залитый огнем. Светлые ворота…
Нужно только сделать шаг. Первый шаг.
Огонь окутал его с ног до головы. Ажурные языки сплетались, как стебли вьюнка, ложились на плечи царственной мантией, спадали, подобно складкам невиданного одеяния… А потом огненные ворота остались позади, снова на ладони, но уже позади, и Амулет бессильно закачался на своей цепочке.
Луар стоял перед бездной. Справа и слева темнели застывшие водопады тканей, а над головою не было ни неба, ни потолка. У ног – четыре круглые медные монетки, приколоченные в ряд к старым, рассохшимся доскам, темным, бесшумно принимающим каждый шаг.
скорее. скорее. я так спешу
Царапающий червячок в душе: скорее! Скорее утоли свою жажду. Сейчас…
Он обернулся.
Дверь. В конце длинного коридора между падающих теней. Там…
скорее. но не оборачивайся. сделав шаг, не оборачивайся, только вперед. ступай
И он ступил. Под тяжестью его доска напряглась, как натянутый лук.
не оборачивайся
Вот так. И жил мальчик, и был он счастлив… А у порога его дома… Милый, симпатичный щенок посреди стужи нашел в сугробе окоченевший кошачий труп… Он думал, это игрушка. И он играл…
Море любви. И вот тебя вышвырнуло на камень, потому что ты не дельфин, а крыса… Сдохни.
Или вот, груда мусора, и на краю какого-то ящика – высохшая роза. Черной головой вниз, сухими шипами врастопырку, со стеблем толстым, как трость… При чем?
Солнце, красное, как колесо. Мать возвращается домой, и солнце лежит у нее на голове, будто красный поднос. Тонкие руки, тонкие пальцы, белые и холодные, запах зимы и свежести, и – «погоди, простудишься, я с мороза»…
А там щенок играет кошачьим трупом. И долго, долго будет играть… Но я не увижу. Окно в изморози…
Свечку задули… Да, я помню. Имя – как звук капели. Полустертый грим на щеках… Я буду носиться над землей, я буду Тем, Кто Пришел Извне, – но тебя я буду помнить, и каждая погасшая свечка вернет мне твой запах. Я буду специально гасить их, буду задувать костры и пожарища – но и ты все сказала, разве не так?.. Я не в силах изменить то, в чем ты упрекнула меня. Я вообще ничего не в силах изменить…
дверь
Ого, еще как в силах. Одна большая измена… или перемена. Одно и то же. Изменивший… Изменяющий… Небо, сохрани мой разум. Ты, Сила, помоги мне…
дверь!
А ты, сестренка, – ты не поймешь меня. Ты слишком мала… Оставайся такой. Как бы я хотел быть таким, как ты… Твоим братом, но близнецом. И вечные пять лет…
Последний шаг. Так близко… Исполинский ржавый засов льнет к рукам. А там, за Дверью…
это я. это я жду тебя. это ты ждешь себя обновленного, себя настоящего. ну
Скопище короедов в теле этой двери.
Хочу послушать, как скрипят твои петли.
…И Алана тоже чувствовала – а потому была непривычно тиха и покладиста; все мы сидели, плотно прижавшись друг к другу.
Скиталец стоял к нам спиной, а его обнаженная шпага лежала на полу, будто стрелка башенных часов.
Последние минуты.
Прерывисто вздохнула Тория.
О чем он подумает в тот момент? Прежде чем стать чудовищем? О чем вспомнит и вспомнит ли вообще? И о чем подумаю я, когда мир накренится, как шахматная доска за миг до падения?
Я смотрела на его лицо будто с высоты птичьего полета. Пологие холмы, два серых озера и запах дыма… И я оставила все, что любила, да так и не дождалась прощения…
Шпага Скитальца вздрогнула на полу – или мне показалось? Дернулась в моей руке ладонь Аланы; Скиталец наступил ногой на клинок.
Что-то глухо проговорила Тория; мне почудилось имя Луаяна.
Темное напряжение. Неведомым мне образом высокий старик искал в паутине времен и пространств одного-единственного человека; этот труд был тяжел. Все мы ощущали каторжные усилия Скитальца; вслед за ним и я напряглась, потянулась, желая помочь, принять на себя часть… ноши… груза… впрячься в эту лямку, ощутить плечи Эгерта и Тории, увидеть впереди прыгающий хвостик бегущей Аланы…
Секунды тянулись, как резиновый жгут.
– Зовите, – проронил Скиталец сквозь зубы. – Зовите его… Ибо он уже в пути. Он в преддверии. Зовите же!
Молчаливое мгновение тянулось долго, будто всех нас поместили на картину, и мы сидим безмолвные, как на парадном портрете, и только губы Эгерта…
– Луар! – громко крикнула Алана, и ее крик отозвался во мне эхом, как в пустом огромном зале. – Луа-ар!
И снизошла темнота.
Моего мужа не вернуть. Никогда… Ибо Тот, Кто Извне, не оставит в нем ни капли человеческого… Или – ужасная смерть. Гибель Луара против гибели мира…
…Мне плевать на мир. Но ты – ты должен остаться прежним. Я… таким, какой ты есть. Чтобы ты жил, но… не становись Им! Я не могу выбирать… Я хочу от тебя… пусть он будет внуком Фагирры – мне плевать, но не… Луар, услышь. Услышь…
Твое дыхание. Дыхание бесконечно усталого и счастливого человека. И моя гордость – а ведь я тебя спасла…
Спасла?!
И тогда все, что родилось во мне, сплелось в мучительный горячий клубок.
Слепая пленка, разделявшая нас с Луаром. Пленка, залепившая глаза. Пелена времен и расстояний, Дверь на ржавом засове, но то, что во мне, рвется, прорывается, как трава сквозь камень, как птенец из скорлупы, нет ничего сильнее жизни, а моя жизнь – это…
…Они ворвались ко мне в сознание, как врывается ветер в распахнутое окно. Мысли Тории казались синими, горы темно-синих волн, силой и волей своей сравнимых с океанскими. В душе Эгерта жило красно-желтое с черными впадинами месиво. Горячее и больное желание – умереть за другого и тем самым вернуть его… Алана чувствовала зеленым и теплым, она хотела смотреть и касаться, ощущать руки на плечах – и еще какой-то пруд, кораблик на воде, белые гуси…
Тория
…Я помню, как твое сердце билось внутри меня. Оглянись.
Струйки теплого молока брызжут, стекают на дно стакана… пополам с кровью. Как клубника со сметаной. Растрескавшиеся соски и ежедневная боль – почему ты снова не допил, ведь грудь еще полна?.. Потеки молока на полу… Закрываются глаза. И падает тяжелая голова, опрокидывая стакан с белым молочным донцем… Сколько еще сцеживать. Спи.
Все, что я помню о тебе, все, что я знаю о тебе, все, что я о тебе чувствую, – во мне, как плод, навеки. Никакой кровавый инструмент не избавит меня, мальчик, от этого сгустка. И я зову – оглянись.
…Отец Луаян. Смилуйся над нами. Приди из холма, где стережешь Мор… Приди из-под стального крыла, закрывшего тебя от солнца… Приди, пощади своего внука. Своего внука…
Эгерт
…Оглянись. Ты, который стоит между мной и моей смертью. Ты, который не носит в себе моей крови. Мой сын. Я много раз умирал за тебя – смогу и еще. Я предавал тебя – но есть черта, за которой и предательства бессильны. Я готов принять на себя все твои шрамы – только оглянись, сынок…
Скиталец
…Очень большая горькая чаша. Ничего, он пивал кое-что погорше… За всю его жизнь сладкого было всего ничего. Какие-то форели в светлой речке, какие-то муравьиные сражения на горячем белом песке, чьи-то руки на глазах, чьи-то губы…
Она ждет. Она на пороге.
Всю жизнь его награждали ни за что и ни за что наказывали… От него ждали не того, что получалось потом. После давних потрясений его жизни текли, переливаясь одна в одну, без неожиданностей, ровно, как ухоженная дорога… Жизни, потому что их было, кажется, несколько, он сбился со счета еще в первый раз… А теперь, возможно, наступает конец…
…Я червяк. Мокрица. Ларт, помоги…
Теперь тот, другой, мальчик с похожим именем, стоит на извечном кольце… Он изберет свой путь, кольцо изменит форму, мир изменится либо погибнет…
Ох, как надоели эти патетические фразы. Гибель мира… Гибель…
Небо, опять. Душно… Не надо!.. Ларт… Помоги. Явись сейчас и помоги мне, я слаб… Я стар и слаб, я не маг… Ларт, приди, явись из могилы, останови!..
И я тоже билась о свою пленку. Все мы бились о свою пленку, пытаясь прорваться туда, где был сейчас он; наши души расшибали себе голову, подобно мухе перед закрытым окном.
И был Скиталец. Он видел больше – но стоял к нам спиной, и только короткие смутные обрывки…
«И она войдет, и Привратник откроет, и станет ей слугой и наместником…»
«Петля тумана на мертвой шее. Видишь, с неба содрали кожу… И вода загустеет, как черная кровь…»
«И она войдет!»
«И она войдет!»
«И она…»
И тогда клубок, стоявший во мне, ринулся наружу.
То, за что не страшно умирать. За что даже весело умирать – да хоть сейчас, только…
К одному существу.
Четыре других существа…
И этот, Скиталец с выжженной душой, в бреду повторяющий имя…
…которого я никогда не слышала.
И ящерицы. Маленькие золотистые зверьки на полу, на столе, на моих коленях…
Ящерицы из чужого бреда.
…и чем больнее, тем крепче сплетаются пальцы.
Обречены. Навсегда. Обречены на эту боль…
…и слава ей.
Праматерь дверей.
Грань между миром и тем, что Вне.
Прообраз твой – у каждого порога. За порогом – Дверь.
И на пороге – Привратник.
Я, Привратник, хочу услышать, как скрипят твои петли.
Я хочу увидеть, что будет с миром и что станет на его месте.
Я хочу…
не оборачивайся. там пепелище. поздно
…Обуглившийся сад с горелыми трупиками соловьев. Так устроены пауки, живущие в этой банке, такой огромной, что горлышко ее кажется небесами… Вот тянется доверчивая рука, желая, может быть, коснуться или погладить, – и вот ее прижигают каленым железом. Вовеки… Ибо тот, кто я, никогда не будет понят тем, кто не я. И каждый из нас иголка в теле другого, иголка, способная испытывать боль…
Подушечка со смеющейся рожицей. Иглы в щеках, иглы в глазах…
С тех пор как я потерял себя… я потерялся. Часть меня осталась там, в залитой солнцем комнате, где можно петь, смеяться и плакать, зная, что тебя услышат…
Как тяжело идет засов. Как тяжело ты дышишь – там, за Дверью; ты устал ждать? Ты проявляешь нетерпение? Ты, у кого в запасе вечность?
вечность – как пустая комната. унылое занятие – слоняться там из угла в угол
У меня дрожат руки… И тоже не терпится. Маленький червячок в душе – тот самый. Мышка, привязанная к ножке стула; ее боль – моя власть. Палач, сын палача…
А почему ты до сих пор не здесь? Столько раз являлся? И никто не открыл?
мгновения как песок. вчера я войду, завтра родился ты
Никто не возжелал править миром? Вместе с тобой? «И Привратник откроет и станет ей слугой и наместником»? Где твои наместники, Сила?
только дважды. третья попытка – волшебная
Ты шутишь… Ты не любишь магов. Они противны тебе… Но я ведь так и не стал магом до конца. Я – маг не маг… Как Руал Ильмарранен…
огненную лаву он променял на слезы и сопли
Если я не пущу тебя… ты придешь снова?
пустишь. ты для этого рожден. у тебя нет другого пути. скорее
Признайся – придешь?
я войду. я войду! кто бы ни был… ты играешь не с огнем даже, а… не шути. скорее, луар
Не злись… Конечно, я открою. Один только раз оглянуться.
не оглядывайся. там пусто
Один взгляд в эту пустоту, которая когда-то была жизнью.
нет
Один взгляд…
нет!
Там…
ничего. пепелище. нету! не…
Взрыв.
Треснула пленка. Треснула и расползлась, скатываясь трубочками, оседая, уходя…
У ног Танталь упал зазубренный осколок зеркала.
Исступленный зов. Зов из последних сил – Луар…
Он обернулся.
Призрак ладони на залитом дождем стекле. Ниточка дыма над погасшим светильником. Влажный песок, ноги проваливаются по щиколотку, книжная пыль, звон клинков… Узкий гроб, плывущий над лестницей, башни, отражающиеся в реке, мокрый флаг, облепивший лицо знаменосца…
Белая до голубизны подушка. Складка…
Морщина на ее лице. Хрупкие суставы белых пальцев.
Из последних сил протянутые руки. Дотянуться…
Смятая трава. Щепка в потоке…
Луар!!!
– …Спаси! – кричала я Скитальцу.
Губы старика беззвучно шевелились, и я понимала слова. Два пути. Только два… Впустить или умереть. И если он изберет…
Каждое утро, когда теплые лучи, когда теплые губы, когда рука, откидывающая занавеску… Каждый вечер, когда костер во дворе, когда книги и лампа, голоса, желтый свет твоих окон… И все это…
Два пути.
Остановись!..
Засов замер, потом в последний раз скрежетнул…
…и упал, освобождая вход.
Скиталец отшатнулся, закрывая глаза руками. По моим мыслям резанул его беззвучный крик; волна ужаса, серого и жесткого, как наждак. И детская рука в моей ладони сразу сделалась холодной как лед. И шпага на полу забилась, будто удушаемая змея.
«И деревья поймают в липкую паутину ветвей… И земля закричит разверстыми ртами могил…»
Далекий, невыносимо жуткий звук. Затыкай уши.
Дверь открылась…
Дверь.
Теперь ты взрослый, сказал Фагирра. Теперь ты пришел туда, куда я всю жизнь мечтал добраться. Теперь ты – преемник мне; я желал стать Привратником и совершал ради этого кровавые глупости, но Пришелец Извне не стоял в ту пору на пороге, и я проиграл. Но ты – ты продолжение меня, ты совершил то, к чему я стремился и за что я умер, ты стал тем, кем мне стать не довелось. Я горжусь тобой, сын. Ты достоин могущества…
Засов скрежетнул и упал, освобождая вход.
Дверь качнулась.
Никто не любит пустоты. Сосуд должен быть заполнен, а ты, Луар, сосуд…
Не здоровайся через порог.
Скрип… этих петель…
…Мышка, привязанная к ножке стула.
Луар, Луар, Луар…
Вы зовете меня. Я чувствую всех вас, но Дверь – Дверь уже отперта. И ржавый засов не задвинуть назад… И Ты, который на самом деле я, уже делаешь свой первый шаг – войти и воцариться…
…воцариться в моей душе.
Ты, Пришедший Извне. Ты думаешь, что тот, кто зачал меня в подземелье, уже свил гнездо для тебя? Он ждал тебя и пытался призвать – и в награду получил смерть, и теперь вселился в меня, преемника? Привратника? И теперь вы встретитесь наконец, воссоединитесь – во мне? Именем замученной мышки?!
И, ослепленный болью и яростью, я впущу тебя в свою душу? И отрекусь?!
Скрип этих петель. Как холодно снаружи. Как холодно.
И тогда человек, стоящий на пороге, вскинул руку.
Медальон, Амулет Прорицателя, золотая вещь… Бурая вещь. Скрытая ржавчиной пластинка. Самое дорогое, что…
Нет, это не так уж и дорого.
Мама… я хочу быть дождем и смыть твои слезы. Я хочу быть травой и стелиться тебе под босые ноги, чтобы ни камушка не попадалось тебе на пути.
Эгерт… Я приду в твои сны. Я стану лампой на твоем столе и сожгу твою боль. Посмотри на фитилек долгой зимней ночью – и ты услышишь, как я говорю тебе: отец.
И ты, чье имя похоже на мое собственное, вывернутое наизнанку; ты, скитающийся по дорогам спасенного тобой мира. Я преклоняюсь, Скиталец, но не в состоянии повторить твою судьбу.
Танталь… Нет, я ничего не скажу тебе. Ты знаешь сама.
…Вот я бегу по весенней улице.
(СЛУШАЙ МЕНЯ, ПРИШЕДШИЙ ИЗВНЕ, СЛУШАЙ ПОСЛЕДНЕГО ПРОРИЦАТЕЛЯ.)
Мокрая мостовая посверкивает каждым камнем… И в каждом отшлифованном камне отражаюсь я.
(СНЯВ ЗАСОВ, ЗАПИРАЮ АМУЛЕТОМ. ЗАКРЫВАЮ СОБОЙ.)
А ты бежишь навстречу… И смешной старушечий плащ в твоих руках всплескивает пришитыми седыми космами – как знамя.
А ты – ты ждешь, смеешься и ждешь… На твоей шее созвездие родинок, и в волосах твоих не видно седины. Ни единой ниточки. В мире нет никого красивее тебя.
И ты тоже ждешь. Ты, когда-то поднявший над башней осажденного города мою детскую рубашку. Возьми Алану на руки. Чтобы я лучше видел ее.
(СОТВОРЕННОЕ В ВЕКАХ И ПРОНЕСЕННОЕ ЧЕРЕЗ ВЕКА, СОКРОВИЩЕ ПРОРИЦАТЕЛЕЙ, ТВОЯ СИЛА.)
Идите ко мне. Идите все ко мне… Дождь будет только вечером, а до вечера так далеко… И весна еще долго не кончится… И чистые камни. И чистые стекла. И ручей под твоим каблуком.
(ЗАКРОЕТ НАВЕКИ И СОХРАНИТ.)
И небо. Небо.
(Я СТАНОВЛЮСЬ НА СТРАЖЕ ПОДОБНО ДЕДУ МОЕМУ, ЛУАЯНУ. УХОДИ ЖЕ, ЯВИВШИЙСЯ ИЗВНЕ, – ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕТ ДВЕРИ!)
Я… очень… всех…
(ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕТ ДВЕРИ. ЗДЕСЬ ВЕЧНОЙ СТРАЖЕЙ СТОИТ ПОСЛЕДНИЙ ПРИВРАТНИК, ПОСЛЕДНИЙ ПРОРИЦАТЕЛЬ…)
…и твой, Эгерт, сын.
(НАВЕКИ!)