Перед выступлением Эгерт собрал свой отряд, намереваясь произнести короткое слово.

Он хотел подбодрить своих бойцов накануне трудного и опасного похода – однако при виде угрюмых либо равнодушных лиц вдруг озлился, и речь его обрела совсем иное направление.

И в лучшие времена полковник Солль горазд был насмешничать; теперь он просто брызгал ядом, хлестал подчиненных едкими и жестокими упреками, язвил и издевался – и в конце концов горько пожалел, что не погиб во время Осады вместе с последними достойными воинами городского гарнизона… Ибо счастье им, так и не дожившим до великого позора, а потомки их, те, кто носит оружие теперь, годны разве что на посмешище да на расплод…

Тут полковник, осененный новой мыслью, пообещал обратиться к городскому начальству с инициативой – оскопить наиболее трусливых и глупых стражников, дабы не плодить на земле бездарность. Трое дамочек вольного поведения, традиционно прикрепленных к гарнизону и потому ставших свидетелями Соллевой речи, переглянулись с мрачными усмешками; стражники потели, играли желваками и с ненавистью поглядывали на начальника – ибо друг на друга они смотреть и вовсе избегали.

Наконец Солль выдохся, с презрением оглядел свое покрытое красными пятнами воинство и приказал выступать.

Стража на воротах отсалютовала товарищам, отправляющимся в поход; закрыв глаза, Солль вообразил ниточки слухов, выползающие из ворот вслед за отрядом… а то и впереди него. Сеть слухов, как круги по воде, вестники и шпионы, пробирающиеся с хутора на хутор, несущие сведения Сове…

Он закусил губу. Если отряд за его спиной казался подобравшимся, злым медведем – то в подчинении у Совы озверевший осиный рой. И нет другого выхода – взять или погибнуть, причем второе лучше, мертвый Солль вряд ли сможет вернуться в город и арестовать собственного сына… То есть того, кто считался таковым без малого двадцать лет.

Ни с того ни с сего он пришпорил лошадь; бойцы его, ругаясь сквозь зубы, поспешили следом. Сквозь редкие тучи пробилось наконец солнце, осветив расстеленную перед полковником цветную тактическую карту: рощу вдалеке, перекресток дорог да отдаленное селение. Даже не закрывая глаз, Эгерт видел теперь и сокрытое горизонтом – зеленый шелк с вышитыми на нем перелесками и полями, деревнями и хуторами, рекой и ручьем, стенами глухого леса – разбойничьего угодья…

Эгерту снова показалось, что он раздвоился. Что вот он идет на смертельную охоту – и он же мрачно затаился, собирает вести, поджидает охотника…

Эгерт хрипло крикнул и снова дал шпоры. Те, что ехали за его спиной, проклинали всех на свете сумасшедших полковников.

Сова, как выяснилось вскоре, и не думал таиться. Во всем мире он знал одного лишь охотника – себя; к полудню второго дня пути Эгертовы воины почуяли запах дыма.

Так не пахнут костры, и не такой дым поднимается над печными трубами; угрюмый Соллев отряд безошибочно нашел дорогу к пожарищу, ставшему к тому времени пепелищем.

Хутор на развилке дорог – всего несколько домов и обширное хозяйство; под копытами лошадей металась с лаем обезумевшая собака. Куры как ни в чем не бывало искали пропитание на истоптанном огороде, бродил растерянный теленок с обрывком веревки на шее, большой хлев был пуст, и ветер теребил клочки грязной соломы посреди пустого двора.

Дом сгорел наполовину; огонь почему-то пощадил его и не уничтожил дотла. Труп хозяина, висящий на дереве перед окном, пострадал куда больше – Эгерт глянул и тут же отвел глаза.

Люди – всего несколько десятков – стояли, сбившись в плотную молчаливую толпу. Их дома и их жизни остались в целости; глядя на обезображенный огнем труп, они смирились с потерей денег и скота, муки, запасов и прочего своего достояния, и только средних лет женщина билась о дорогу над телом девушки лет шестнадцати – щуплой девчонки с широко раскрытыми мертвыми глазами и бурыми пятнами крови на рваной юбке…

Отряд Солля остановился, сбившись, в свою очередь, в бряцающую железом стаю; хуторяне молчали, глядели исподлобья, решая, чего ждать еще и от этих – новой беды?

Рыдания женщины на дороге на минуту стихли – и слышно стало, как в траве надрываются, стрекоча, разомлевшие кузнечики.

Женщина на дороге подняла лицо; в какой-то момент Эгерту померещилось, что глаза их встретились, – но то был самообман, женщина не видела никого и ничего, и Солль с его вооруженным до зубов отрядом был для нее так же безразличен, как эти кузнечики…

Хуторяне смотрели. На стражников, на женщину, на кидающуюся под копыта собаку и на черный обезображенный труп.

Тогда полковник Эгерт Солль вскинул над головой руку, повернул коня и поскакал, увлекая по горячему следу свой онемевший отряд.

Ночь положила конец преследованию.

Сова – а Эгерт скоро уверился, что сидит на хвосте у самого Совы, – неприкрыто издевался. Разбойники уходили врассыпную – уведенный с хутора скот непостижимым образом потерялся среди больших и малых поселений, жители которых клялись чем угодно, что никаких разбойников не видели ни разу в жизни. Озверевший Эгерт закатил оплеуху здоровенному парню, который явно лгал, бегая глазами, – парень охнул, облился кровью и жалобно запричитал о доле земледельца, землепашца, которого всяк норовит обидеть…

Под вечер отряд вошел-таки в лес – но сгустившаяся темнота скрыла даже те скудные разбойничьи следы, которые удавалось высмотреть Соллевым разведчикам. Полковник сжал зубы и скомандовал привал.

В затухающем костре подергивались черные угольки прогоревших веток; Эгерт смотрел, как чья-то рука в задумчивости ворошит угли тонкой палкой с горячей искрой на конце. Ему вдруг ясно представилось, что это Луар сидит рядом с ним у огня – тот любил в свое время и ночные костры, и такие вот прутики с угольком, и красные узоры, на мгновение зависающие в темном воздухе…

Эгерт поднял голову. Молодой стражник поймал его взгляд, смутился и отвернулся, бросив палочку в огонь.

Это был на редкость молчаливый привал – не было сказано ни слова, только скрипела и возилась ночь, вышагивали часовые да трещал огонь. Ночной костер виден издалека, Сова опять знает больше, нежели полковник Солль; Сова снова хозяин положения, не зря так торжествующе ухают среди черного леса его лупоглазые тезки…

Эгерт подмостил в изголовье седло и лег, укрывшись плащом. Над ним висела многослойная темнота – беззвездное небо, затянутое тучами, невидимые кроны, неведомая ночная жизнь…

Он глубоко вдохнул запах земли и леса – и тогда пальцы его, судорожно сжавшись, вцепились во влажную шкуру травы.

Муравей на огромной карте, где вышит шелком ночной лес, где не отмечены тропы и тропинки, где тут и там торчат булавки с красными головками костров… И крыши деревень, и ниточка ручья, протянувшаяся к синей ленточке реки… Спинки шелковых мостов – здесь и здесь… И ниточка парома. И очертания оврагов. И буреломы, которых нет на карте… Хлещут по щекам ветки. Чужая воля становится своей, Эгерт Солль сидит, ухмыляясь, в своей берлоге и ждет, когда поутру другой Эгерт Солль, считающий себя охотником, совершит очередной безнадежный бросок… Безнадежный, потому что…

Эгерт сел. Лейтенант Ваор, прикорнувший неподалеку, испуганно вскинулся:

– А?!

Медведь в погоне за стаей шершней. Очень отважный, очень глупый мишка…

Эгерт кивнул лейтенанту и улегся снова; в прореху облаков над ним заглянула одна-единственная, тусклая звездочка. Эгерт с удивлением понял, что она не белая, а зеленоватая, как кошачий глаз.

Он закрыл глаза – и на черном небе собственных век увидел созвездие. Россыпь родинок на высокой шее. Не сейчас… Нельзя.

Наутро отряд был шокирован приказом своего полковника. Презирая здравый смысл, Эгерт Солль повелел бросить преследование по вчерашнему свежему следу и круто повернуть на север – к реке.

Стражники роптали. Стражники скрежетали зубами и переглядывались, даже лейтенант Ваор, боявшийся Солля как огня, осмелился на некое подобие бунта: как же… след же… хутор же… Господин полковник, да видано ли?!

Господин полковник оскалился и выхватил меч. Лейтенант Ваор отшатнулся – но полковник всего лишь вскинул оружие над головой, поклявшись, что следующий, кто задумает обсуждать с ним его приказы, повиснет на первом же крепком суку.

Лейтенант Ваор притих – однако недовольство не улеглось. Никто из следовавших за Соллем людей не сомневался теперь, что по возвращении в город полковника ждет открытый бунт; играя желваками и переживая предстоящее поражение, стражники влачились за Соллем – а он, окончательно спятив, погонял и погонял. Скоро отряд несся сквозь лес, оставляя на сучьях обрывки одежды, и ни у кого не осталось времени даже на ругань – все силы уходили на то, чтобы обогнуть и прорваться, не налететь на ствол и не изувечить лошадь…

Потом лес поредел, и обезумевший полковник пустил свою лошадь в галоп.

Вскоре между стволами впереди замелькало небо; через несколько минут отряд вырвался на открытое место, к реке. Вдоль берега тянулась дорога, а поодаль виднелась и переправа – широкий паром успел добраться уже до половины реки, и был он перегружен. Более десятка лошадей и столько же спешившихся всадников, паромщику приходится несладко…

На берегу ожидали переправы еще всадники – несколько десятков, как сосчитал про себя Эгерт. Ему показалось, что все это уже было когда-то, что в каком-то сне он видел и этот паром, и эти обернувшиеся к нему лица – а выражение их казалось у всех одинаковым, впрочем, издалека не разглядеть…

За спиной у него кто-то ахнул. В ту же секунду над рекой грянул пронзительный, раздирающий уши свист, и там, на пароме, панически заржали лошади.

Попал, подумал Эгерт с удивлением. В детстве он забавлялся, бросая камушки с закрытыми глазами, и иногда – нечасто, но все-таки – ухитрялся попасть в узкое горлышко глиняного кувшина… Это вслепую-то… И всякий раз испытывал такое вот радостное удивление – попал…

Но на этот раз он не был слепым. Чувство, приведшее его к парому в этот день и в эту минуту, казалось более зрячим, нежели чьи угодно глаза; он знал, что так будет, – и все же успел удивиться.

Паром тяжело закачался посреди реки – забегали люди, забеспокоились лошади, присел, закрывая голову руками, пожилой паромщик. Те, что оставались на берегу, сбились в плотную кучу; уже на скаку Эгерт понял, что это не напуганная толпа, а отряд, готовый к бою. Хорошо, подумал Эгерт почти с уважением. Сова на берегу, стало быть… Без Совы они бы разбежались. Врассыпную – ищи ветра в поле… Хотя нет. Теперь нет, слишком близко, как на ладони, выходит, поздно им бежать…

Он думал, а вскинутая над головой рука сама собой отдавала приказы, не требующие уже и голоса. За спиной его разворачивались и перестраивались, вздымали пыль копыта и скрежетала извлекаемая из ножен сталь; на скаку он успевал оценить силы противника и просчитать варианты боя – но и свои и чужие бойцы в тот момент были ему странным образом безразличны. Небо, неужели Луар…

Солль не знал, что сталось бы с ним, если б в толпе этих убийц обнаружилось знакомое лицо. Но Луара здесь нет – он понял это с первого же взгляда, но, собственно, он знал это и раньше… Так-то, судья Ансин. Нет его здесь и никогда не было. Мое дело – Сова.

Теперь Сова, думал он, вглядываясь в белые лица всадников у парома. Только Сова. Сам. Своей рукой.

Разбойники уступали числом; часть их застряла посреди реки, решая, очевидно, прийти ли на помощь либо дать деру. Паромщик, увидел Эгерт боковым зрением, лежал на досках, и безжизненно отброшенная рука его касалась воды. Зачем, подумал Эгерт. Зверье, его-то зачем?

Уже через мгновение он понял зачем. Разбойникам просто некуда было отступать – привычные жить на пороге смерти, приноровившиеся убивать, они и умирать умели. Да не в петле на площади, а в схватке, пусть даже с превосходящим противником, лишь бы утащить за собой как можно больше чужих жизней… Они будут резать всех подряд, подумал Эгерт. Они бы и лошадей перерезали.

А стражники – что ж… Им тоже некуда отступать. После той убийственной Эгертовой речи, после той мертвой девочки на дороге, обуглившегося хозяина под окнами собственного сожженного дома… Никуда не денутся. Вперед…

И два отряда сшиблись жестко и беспощадно.

Эгерт врезался в схватку все глубже и глубже – не отдавая себе отчета, он лез прямиком на клинки. Он ловил своим телом смертоносные острия, и подспудная тяга к самоубийству, со стороны казавшаяся нечеловеческой отвагой, заставляла трепетать даже бывалых душегубов. Короткий меч – оружие стражи, которое Солль никогда не любил, – успел тем временем окраситься кровью.

Перед глазами его стремительно проносились земля, нещадно изрытая копытами, небо с тонкой сеткой перистых облаков, потом лицо с выпученным глазом, на месте другого – кровавая рана, потом другое лицо, рот перекошен криком, видно гнилые пни зубов… Потом снова земля с валяющимся на ней кистенем, потом топор на длинной рукоятке, медленно-медленно падающий сверху, – и удивленная волосатая харя, и собственная рука с мечом, сильный толчок, едва не сносящий с седла, – небо с перистой сеткой… Визг обезумевшей лошади. Падение тяжелого тела; хрип. Проклятия; он в последний момент отразил два сильных последовательных удара – справа-плечо и справа-пояс. Шипастый шар на длинной цепи, слившийся в один размазанный круг, просвистел прямо перед его носом – ему показалось, что он слышит запах мокрого металла…

Запах смерти. Кровь и мокрый металл; металлический привкус во рту, солоноватый вкус крови. Как он ненавидит все это. Как сильно…

Тогда, в дни Осады, он не искал гибели. Тогда он твердо знал, что должен выжить и спасти Торию, спасти сына… а с ними и город. Тогда все было по-другому… Был смысл… Цель…

Сова! От этой мысли он заметался как ошпаренный; походя отшвырнул в сторону чей-то занесенный клинок, завертелся, высматривая среди сражающихся тайного или явного предводителя. Бой растянулся вдоль берега, теперь каждый бился за себя, но Эгерт видел, как попытавшегося ускакать разбойника настигают двое с короткими мечами… И сразу возвращаются, оставив на произвол судьбы волочащееся за разбойничьей лошадью тело…

Он мрачно усмехнулся. Здорово он подготовил своих людей… Здорово разозлил. Впрочем, и Сова их разозлил тоже. Никто не уйдет…

Царство смерти. Чтобы остановить смерть, надо убивать во множестве, и лучше сейчас, иначе случится площадь с шеренгой виселиц…

Он скрежетнул зубами. Светлое небо… Он один знает, как тошнотворно пахнет эта ярость, эта жажда разворотить от плеча и до седла. Это хуже, чем запах крови. Что за отвратительное месиво чувств владеет сейчас сцепившимися людьми…

Он закричал; крик помог ему овладеть собой. Он воин; если время от времени ему открываются чужие боль и ярость – тем хуже…

Снова кинувшись в схватку, он давился боевыми кличами и искал Сову; чья-то рука перерубила веревку, соединяющую берега, паром медленно, но неуклонно сносился течением – но никто не уйдет… Ряды разбойников поредели, песок покрылся темными пятнами, а у самой воды уныло стоял конь под опустевшим седлом, переступал копытами и смотрел на реку…

Эгерт увернулся от удара – и даже не оглянулся на нападавшего. Конь под пустым седлом… Больше десятка их носится по берегу, испуганных, с боками, испачканными чужой кровью… Холеный, породистый, замечательный конь…

Вновь вырвавшись из схватки, Солль сощурился, как близорукий, шаря глазами по водной глади. Нет? Померещилось, нет?

У противоположного берега покачивалась под ветром плотная стена камыша; паром сносило все дальше и дальше, а берегом уже спешила погоня… Но померещилось или нет?!

И он дождался. Доля секунды – черная голова, показавшаяся из-под воды и скрывшаяся снова. И конь под пустым седлом…

Эгерт знает. Вся его хваленая интуиция вопит и велит действовать. И каждая секунда промедления…

Он сразу вспомнил, как плавают. В штанах и рубашке было неудобно – но куртку и сапоги он догадался оставить на берегу. Вместе с мечом – лишняя тяжесть…

Противоположный берег не желал приближаться. Раз или два ему показалось, что он видит над водой голову плывущего впереди человека; потом он захлебнулся, закашлялся и едва смог справиться с дыханием. Течение сносило его вслед за паромом.

Ансин, думал Солль, рывками проталкивая свое тело сквозь желтоватую, как мед, речную воду. Судья Ансин… Я выполню. Выполни и ты… Я привезу в цепях… Но ты – ты отдай мне сына… Что за вздорные обвинения, ты сам увидишь… А я – я исполню…

Стена камыша была совсем рядом, когда твердые от мышц, мокрые, цепкие руки явились из толщи вод и вцепились Соллю в глотку.

Перед глазами его поплыли цветные пятна; светящиеся искорки засновали вверх-вниз, поверхность воды отдалилась и сделалась похожей на мутную пленку рыбьего пузыря. Могучие руки на его шее сжимались все сильнее, Эгерт почувствовал, что теряет сознание, из последних сил изогнулся рывком и впервые так близко увидел Сову – черные волосы и борода шевелились, как водоросли, злорадно горели прищуренные глаза, а из широких ноздрей один за другим вырывались пузырьки.

Слабеющая Соллева рука нащупала у пояса кинжал.

Злорадное лицо перекосилось яростью и болью; вода замутилась, и хватка на Соллевой шее ослабла. Сквозь темноту в глазах он сумел-таки прорваться к солнцу; он дышал и дышал, со всхлипом, со свистом, хватая воздух носом и ртом, порами кожи и опустевшими легкими.

В следующую секунду рука его перехватила руку Совы с зажатым в ней лезвием; Солль не мог разглядеть оружия, видел только блики солнца на металле, белые блики среди желтой воды. Над поверхностью Сова не казался таким зловещим, волосы липли ему на лицо и мешали смотреть…

Некоторое время они молча боролись, то уходя в глубину, то снова поднимаясь на поверхность. Сова был силен, ухожен и сыт; противником Совы был человек, всадивший клещи в грудь Фагирры, дорогого «господина». Атаман узнал Солля сразу. Ничтожная рана, нанесенная Эгертовым кинжалом, злила – но не более того. Вот только вода все время мутится…

Но и Эгерт тоже был силен; смятение от первых минут схватки сменилось свирепой радостью действия – наконец-то. Столько долгих пустых дней, столько бесплодной борьбы с самим собой – и вот перед ним настоящий враг, явный и мощный, и не надо больше копаться в собственной душе, следует лишь слушать приказы тела… А тело его – воин, вышколенный с детства, наделенный и силой и нюхом, следует лишь дать ему волю…

Эгерт с трудом оторвал от своего горла цепкую волосатую руку. Весь смысл борьбы заключался теперь в одном простом действии – схватить воздух самому и не дать вздохнуть противнику, удушить, притопить, дождаться, пока объятия врага ослабеют; при этом ярость или страх уменьшают шансы на победу, ибо хладнокровный, уверенный в себе человек способен дольше сдерживать дыхание. Тут у Солля было преимущество, ибо Сова не был хладнокровен. Сова ненавидел, он был горяч и азартен и потому скорее начинал задыхаться – но в последний момент всегда вырывался наверх, и Солль никак не мог подмять под себя эту мощную жизнелюбивую тушу.

И Эгертов кинжал, и мясницкий нож Совы давно почивали на дне; вцепившихся друг в друга противников вынесло на мелководье, и борьба продолжалась в черной илистой мути. Сова ухитрился встать на ноги, захватить мертвой хваткой Эгертовы плечи и всем весом навалиться сверху, но Солль поднырнул под противника и сбил его с ног, лишив преимущества, снова окунув в непроглядную муть…

Камыш стоял совсем рядом – в рост высокого человека. В какое-то мгновение Эгерт потерял противника, заметался в панике – и тут же снова обнаружил его, уже выбирающегося на берег; Эгерт решил было, что враг бежит, – однако Сова просто видел то, чего не заметил полковник Солль. В камышах застряла лодочка – наследство от сбежавшего в панике рыбака; проваливаясь по колено в илистую кашу, Сова добрался до лодки и схватил лежащее на корме весло – широкое, как лопата, с тяжелой толстой ручкой.

Силы тут же сделались неравны; Сова наступал на Эгерта, и огромный рот его тянулся от уха до уха. С черной бороды ручьями лилась вода, глаза горели злобно и победоносно – Сова не только защищал свою жизнь и свободу, он мстил за давно погибшего «господина».

Ноги обоих увязали в иле; то тут то там плюхались в воду потревоженные лягушки, над теплой тиной вилась мошкара. Эгерт чувствовал, как сквозь босые пальцы ног продавливается нежная грязь, – давно забытое ощущение, что-то из детства, как странно и некстати…

Сова усмехнулся и ткнул веслом – умело ткнул, без размаха, коротко и сильно; Эгерт Солль, прославленный фехтовальщик, увернулся. В следующую секунду Сова ударил понизу – Эгерт не мог подпрыгнуть, ноги его увязали в иле. Угадав движение противника, он всеми силами попытался уклониться – но Сова все равно попал.

Весло угодило Эгерту выше колена; на мгновение он потерял способность видеть и соображать, и после секундного провала в памяти обнаружил, что лежит на спине, что высоко-высоко в синем небе парит голова Совы – мокрая, лохматая, с необъятным ощеренным ртом, и рядом – весло, видимое с торца, занесенное и уже падающее в ударе…

Солль перекатился. Весло ударило в тину, Сова зарычал – и лицо его сразу оказалось близко, так что стали видны черные точечки в коричневых с ободком глазах:

– А-а-а… Ща-а…

Весло легло Эгерту поперек горла; захрипев, он беспомощно ударил руками – и правая ладонь его натолкнулась в тине на круглое и острое, как осколок зеркала. Судорожно сжав находку в ладони, Солль вслепую ударил туда, где должно было быть нависавшее над ним лицо.

Сова взревел; Эгерт ударил еще и еще. В руках у него был осколок большой раковины – неправильной формы перламутровый нож. Сова понемногу ослабил хватку – из его шеи лилась кровь, красные ручейки из глубоко рассеченного лба заливали глаза и скатывались по бороде.

Рванувшись из последних сил, Эгерт оттолкнул от своего горла душившее его весло, полоснул Сову по протянувшейся руке, откатился в сторону и встал на четвереньки. Раковина раскололась на два красивых и бесполезных перламутровых осколка.

Сова рычал, зажимая рану на плече. Черные сосульки волос падали ему на лицо, и сквозь них, как сквозь лесную чащу, проглядывали полные боли и ненависти круглые глаза.

– Сдавайся, – сказал Эгерт хрипло.

Сова рывком поднялся на ноги и вскинул весло:

– А-а ща-а…

Удар его получился выше, чем следовало; Солль поднырнул под весло, схватил Сову за ноги и резко дернул на себя – разбойник грянулся спиной в мутную жижу. Эгерт прыгнул, да так удачно, что ручка весла оказалась теперь уже против горла Совы.

Дальше было просто. Эгерт давил и давил, пока глаза его противника не сделались из злорадных отчаянными, а из отчаянных мутными и не закатились под лоб. Сова захрипел, и лицо его покрылось наплывающей со всех сторон тиной.

Некоторое время Солль бессильно сидел на теле своего поверженного противника; потом со стоном поднялся, ухватил Сову за бороду и рывком выдернул его голову на поверхность. Атаман не подавал признаков жизни.

Хромая и со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, Солль добрался до лодки и нашел на дне ее рыбацкую сетку и моток веревки. Вернувшись к Сове, он с натугой перевернул тяжелое тело на бок и связал за спиной толстые, как окорока, безвольные руки.

Потом стянул с плеч рубашку – когда-то белая, она походила теперь на пиратский флаг. Солль методично прополоскал ее в относительно чистом месте, выкрутил и разорвал на полосы.

Сова лежал, и тина вокруг него пропиталась кровью. Эгерт сжал зубы и крепко перевязал атаманову рану; на окровавленной шее Совы болтался шелковый шнурок, и Солль бездумно заглянул в пришитый к нему кожаный мешочек.

Камушек с дырочкой, тусклая монетка и круглая пряжка, кажется, от плаща. Память? Талисман? И это он таскал при себе как святыню? Святыня – у Совы?!

Порыв ветра сухо зашелестел в камышах; Эгерт вздрогнул, опомнился и только теперь посмотрел на противоположный берег.

Бой был давно закончен; луг и дорога являли собой жутковатое зрелище. Стражники сваливали трупы на чью-то телегу; оставшиеся в живых разбойники сидели поодаль – спина к спине, и рядом, картинно опершись на копье, стоял часовой. Снесенного парома не было видно; некий толстяк – Эгерт издалека узнал лейтенанта Ваора – размахивал руками, указывая на реку, камыши у дальнего берега, Эгерта, Сову…

Атаман зашевелился. Глаза его, снова обретшие осмысленное выражение, обрели вместе с тем и ненависть. Если бы можно было задушить взглядом, то Сова обвил бы его, как удавку, вокруг Соллевой шеи.

– Вставай, – сказал Эгерт одними губами.

Сова обнажил зубы и не шелохнулся. Солль встал, прихватив весло.

– Вставай, падаль! Ну?!

Сова завозился, рывком попытался освободиться, зарычал от боли; с третьей попытки тяжело поднялся, пошатнулся и едва не рухнул снова.

– В лодку, – бросил Солль.

Сова смотрел на него устало и мрачно. Во взгляде его не было ни тени смирения – атаман не собирался сдаваться.

Эгерт толкнул его веслом между лопаток – и потом долго смотрел, как связанный Сова пытается влезть в лодку, как сопротивляется неустойчивое суденышко и шумят под ветром камыши.

Наконец Сова тяжело перевалился через борт, покосился на Солля сузившимся глазом и завозился на дне, устраиваясь; Солль вытолкнул лодку на чистую воду и, зашипев от боли, забрался на корму.

Пострадавшая нога его понемногу отекала, становясь толстой и неуклюжей; Эгерт греб, закусив губу, греб медленно и неумело – лодку сносило течением, даже распоряжающийся лейтенант Ваор того и гляди скоро скроется из виду… Лейтенант проявлял рвение, отдавая неслышные приказы, желая и не умея помочь своему командиру; представить к капитанству, подумал Эгерт вяло.

Ладони его оказались порезанными – не то о раковину, не то о мясницкий нож; Сова сидел напротив, привалившись спиной к скамейке, и не сводил пристального, сосущего взгляда. Волосы атамана, борода, усы – все слилось в одну неопрятную массу, и Эгерту пришел на ум дохлый волк, виденный однажды в каварренском лесу. Свалявшаяся шкура… Мутный глаз… Все, подумал Эгерт. Дело сделано. Что ты теперь скажешь, Ансин, теперь ты будешь…

Во взгляде Совы что-то изменилось. Кажется, расширились зрачки; Эгерт успел ощутить беспокойство и напрячься.

Резко откинувшись назад, Сова ударил Солля ногами.

Лодка заплясала, черпая бортами воду; Эгерт согнулся от боли, и Сова ударил снова – головой. Третий удар мог оказаться для Солля последним – но атаман потерял равновесие и с рычанием выпал за борт.

Суденышко, лишившееся большей части груза, подскочило, как поплавок, и повернулось почти на целый оборот; там, где ушел под воду связанный Сова, поднимались к поверхности пузыри.

Что ты теперь скажешь, Ансин, отрешенно подумал залитый кровью Эгерт.

…Лохматая борода очень удобна, если хватать за нее утопающего. Эгерт захлебывался и задыхался, плыл, оставаясь на месте, – пока чьи-то руки не подхватили его и не подтянули к берегу, где суетился лейтенант Ваор, где глядели во все глаза молодые стражники, где угрюмо отворачивались уцелевшие разбойники и молча лежали на траве пятеро Соллевых бойцов, не доживших до победы…

Утопшего Сову с трудом подняли за ноги четыре человека; из него, как из огромной бочки, извергся целый поток воды, после чего атаман закашлялся, и стражники победно закричали.

Эгерт сидел на траве, бессмысленно глядя на красного с черным жучка, украшавшего собой раздавленный лист подорожника. То простое и опасное, что было целью, обернулось теперь победой; пытаясь поудобнее пристроить отекшую ногу, Солль признался себе, что этой удаче предпочел бы смерть. Потому что теперь не за что прятаться – ни перед собой, ни перед судьей Ансином.

И придется смотреть в глаза.

* * *

Луар проснулся от шороха и возни за дверью кабинета. «Он там?» – явственно спросил чей-то сдавленный шепот. Луар с трудом поднял голову и в задумчивости потер онемевшую щеку. Вчера он заснул за столом, и массивный магический том, послуживший ему подушкой, оставил на лице теплый рубец.

За дверью деканова кабинета ходили и шептались; не вставая с кресла, Луар потянулся к чернильнице на краю стола, задел ее кончиками пальцев и сбросил на пол.

Последовал грохот; в коридоре послышались быстрые удаляющиеся шаги. Луар перегнулся через стол и посмотрел на дело рук своих.

Медная чернильница лежала на боку, и черная лужа вокруг напоминала очертаниями танцующую женщину. Луар даже протер глаза – вскинутые руки, развевающаяся юбка…

Он тяжело поднялся, обошел необъятный стол, выглянул в коридор; ему показалось, что в одной из ниш кто-то прячется. Проверять он, впрочем, не стал. Пусть суетятся…

Он вернулся к упавшей чернильнице. Встал перед ней на колени и медленно, но без усилия втянул черную лужу обратно в медное горлышко, так что пляшущий силуэт на полу потерял очертания и пропал.

Зачем, подумал Луар устало.

Чернильница вскочила обратно на стол; медная крышечка на шарнире со звоном захлопнулась. Луару неизвестно почему сделалось противно.

Чуть приоткрыв темную штору, он долго стоял у окна, подставив лицо горячему летнему солнцу; университет давно был пуст, студенты разбежались на вакации, и только старенький университетский служитель никак не может смириться с тем, что кабинет декана сделался жилищем его внука…

Следовало позавтракать. На тот случай у него припасены были хлеб и копченая куриная нога; развернув тряпицу, в которой они хранились, Луар понял, что не голоден.

Нахмурившись, он долго вспоминал, когда в последний раз испытывал нечто похожее на голод или жажду; не вспомнил, обеспокоился и заставил себя поесть.

Утоление желаний доставляет удовольствие, думал он, вытирая руки о тряпицу. Худо, если желаний нет совсем. Ни тебе чревоугодия, ни тем более сладострастия – ничего не хочется, и даже жажда знаний притупилась. Он ест через силу и через силу читает – скоро придется признать, что и живет-то он через силу, по привычке, стыдясь прошлого и боясь будущего…

В серебряной чаше посреди кабинета стояла вода. Луар задумчиво сунул в нее руку; сколько же труда отняло это Зеркало Вод. Он обошел пять источников с пятью баклажками, он два дня провел в заклинаниях, он успел десять раз отчаяться и взять себя в руки, прежде чем поверхность воды потемнела и на ней проступили тени…

И тогда он что есть силы ударил по воде ладонью. Теперь чаша стоит бесполезная, и поверхность ее слепа…

Луар в задумчивости подобрал с пола упавший белый листок и смастерил кораблик. Края бумаги должны идеально совпадать – иначе суденышко получится кривобокое… Ох, как ругала его когда-то мать – бумага служит не для того, зачем ты испортил целый лист, больше никогда так не делай…

Почему он все-таки разбил свое Зеркало? Страшно, или стыдно, или не на что смотреть?

Небо, как он хочет увидеть мать. И Танталь. И сестру. Ведь хочет же, истово хочет – почему разбил?!

Магические книги смотрели на него строгими внимательными корешками. Щерилось чучело крысы, закованное в цепи; весь кабинет глядел испытующе, как судья или экзаменатор.

Нечего пялиться, сказал Луар. Я думал, что магия поможет мне, – фитюлюшки, как говаривала моя старая нянька. Фитюлюшки, зря надеялся, из меня такой же маг, как из этой крысы… То есть, конечно, зарабатывать на ярмарках я мог бы – запихнуть в чернильницу расплескавшиеся чернила… Изготовить зеркало в обыкновенной чашке, а потом маяться и мучиться, заранее боясь того, что оно мне покажет…

Ублюдок, укоризненно сказала крыса. Тебя не должно было быть… Ты занял место их сына – сына Эгерта и Тории, это был бы добрый мальчик, приносящий счастье… Ты выжил его с этого света, ты убил его тем только, что родился… На тебе печать, лапушка. Потому Танталь тебя прокляла. Потому даже твоя мать отреклась от тебя – а как ей поступать с убийцей собственного законного сына?! А Фагирра в земле. Фагирру так и похоронили – с клещами… И такие же клещи готовят тебе. Доберутся до тебя, лапушка, и правильно ведь доберутся, тот самый добрый дядя, что мастерил тебе кораблики, что носил тебя на плечах и учил владеть шпагой, и ты еще звал его «папа»…

Луар медленно вытянул руку.

Пальцы его напряглись и задрожали; из кончиков их вырвался белый летучий огонь и хлестанул крысу по ощерившейся морде.

Кабинетом прошелся ветер; где-то хлопнул ставень, звонко разбилось стекло, завыл чей-то пес. Чучело – или Луару показалось – сверкнуло глазами в немыслимой злобе; сразу после этого цепи со звоном упали, но и чучело повалилось тоже, обернувшись просто пустой истлевшей шкуркой.

Луар осел на пол; руки его дрожали. Он совершил нечто большое и страшное – и совершенно зря, ведь не крыса разговаривала с ним, ох, не крыса, он сам наконец-то сказал себе правду… большую часть правды. Кто знает, сколько лет простояло здесь это дохлое животное, а он убил его снова, теперь уже навсегда…

Шкурка потрескивала, сворачиваясь, как в огне; через несколько минут среди цепей лежала только щепотка пепла. За окном быстрее, чем следовало, собиралась гроза.

Ты силен, с уважением сказал Фагирра.

Я слаб, подумал Луар. Я жалок. Мне нигде нет места…

За окном бледно полыхнула молния. Гром ударил глухо и с опозданием – будто неповоротливый хозяин гоняет на кухне таракана, и деревянный башмак его бьет в то место, где усатая тварь была секунду назад…

«Нет места в этом мире, но, может быть…»

По стеклу забарабанил дождь, тут же обернувшийся ливнем.

Как, почему ты не хочешь быть магом, удивился Фагирра.

Луар подошел к окну и оттянул в сторону занавеску; мир по ту сторону стекла утопал в серой мути. Самое время подсесть к огоньку, прижаться к теплому отцовскому боку и послушать историю о славных подвигах, о боях и походах, о разящем оружии и поверженных врагах…

Но-но, ублюдок, сказал призрак крысы. К чему эти сантименты… Дождевая вода размывает глину, где-то на склоне оврага обнажаются кости егеря, загрызенного волками в позапрошлом году…

Рука Луара нащупала на груди медальон.

Молния вспыхнула одновременно с ударом грома, и Луар разглядел на небе голубую сетку вен; в свете следующей вспышки он увидел Амулет на своей ладони – он был изъеден ржавчиной почти полностью.

Следующую молнию он увидел уже через прорезь. Гром оглушил его, как дубина.

…Человек сидел за клавесином; руки его неподвижно лежали на клавишах, и мелодия звучала сама собой. Старинная пастушья песенка, исполняемая с торжественностью гимна.

– Уймись, – сказал человек с кривой улыбкой. – И оставь меня в покое.

Один глаз его был живой и смотрел с мрачной насмешкой; другой, мертвый и неподвижный, казался осколком стекла. Мелодия смолкла; теперь сидящий просто стучал по клавишам длинным сухим пальцем, и звук получался нудный, немузыкальный и однообразный.

– Спроси его, – пробормотал человек, рассеянно наклонив голову к плечу. – Он должен знать… У него большое преимущество – он жив… Хотя это как расценивать… М-м-м… Рано или поздно… А я уже успел. – И он ударил по клавишам, извлекая полный диссонансов аккорд.

– Вы кто? – спросил Луар и не услышал себя.

Человек за клавесином пожал плечами:

– Зачем они извратили его имя… И дали его тебе. Перевертыш… – Он вдруг захлопнул крышку и навалился на нее локтями. Луар отшатнулся – так пристально смотрел единственный зрячий глаз. – Не обижайся… – Незнакомец вздохнул. – Но если ворону вывалять в муке – она все равно не станет лебедем, верно?

– Да, – сказал Луар.

Незнакомец вдруг усмехнулся:

– Разве небо покрыто кожей? Голубой кожей? И кровь и сукровица? И пылающие книги? Я знаю, ради чего… Но и он ушел. Да. – И незнакомец печально покивал.

– Я пойду, – шепотом сказал Луар.

– Да кто ж тебя держит, – рассеянно пробормотал незнакомец, снова открывая крышку клавесина.

За спиной у него оказалось огромное, до потолка, зеркало; в зеркале отражался печальный черноволосый мужчина с больными, почти собачьими глазами. Предыдущий Прорицатель, Орвин…

– Свечи только зажги, – сказал человек за клавесином. Пастушья песенка грянула снова – надсадно, как похоронный марш.

…Он открыл глаза.

В кабинете было темно, и за окном лил дождь. На письменном столе оплывала невесть откуда взявшаяся свеча.

* * *

В полдень весь город бросил работу, и развлечения, и любовь; недоеденные обеды стыли на столах. Потрясающий слух выгнал на улицу торговцев и белошвеек, студентов и мясников, простолюдинов и аристократов, взрослых, детей и стариков; огромная толпа хлынула по направлению к городским воротам, и, чтобы сдержать столпотворение, стражникам не раз и не два пришлось пустить в ход древки копий.

Слух был прост и ошеломляющ: везут Сову!

Свидетели исторического события знали, что обо всем увиденном они рано или поздно расскажут внукам.

Ворота оказались забиты народом – стража кричала до хрипоты, замахиваясь, а то и охаживая древками чьи-то спины. Толпа, возбужденная и потому не особенно робкая, наконец-то уступила место процессии; Сова сидел на телеге, надменный, как король, которого встречают подданные.

В толпе случилось братание.

Люди вопили и целовались, поздравляли друг друга, бросали в воздух шляпы и обливались слезами облегчения; как-то само собой оказалось, что Сова был чуть не единственным горем большинства горожан и жителей предместья, – теперь, говорили они друг другу, теперь-то мы заживем. Теперь все беды позади, эко его, душегуба, и поделом…

Шея Совы была обвязана грязной тряпкой; закованный в цепи, он смотрел по сторонам холодно и высокомерно, и те из горожан, кому выпало несчастье встретиться с ним взглядом, поспешно отводили глаза.

Впереди и позади телеги ехали победители, одолевшие легендарного разбойника и истребившие его шайку; толпа ревела от восторга, а цветочницы бросали в стражников свой товар, не заботясь о потерянном заработке.

На другой телеге везли работу для палача – спутанных сетью разбойников, схваченных живьем. Эти смотрели вниз, и кое-кому из наиболее смелых горожан удалось даже метко запустить в них камнем.

Наконец, замыкал процессию полковник Эгерт Солль. Толпа впала в экстаз.

Даже измученный, даже раненый – а чуть напряженная посадка его выдавала рану, – Солль оставался потрясающе красив. Победа наложила на его благородное лицо некий царственный отблеск – впечатлительные дамочки лишались чувств, те из них, кто был покрепче, отбивали ладони и срывали голоса в приветственных криках. Мужчины бросали вверх шляпы и выкрикивали здравицы, не упуская случая поцеловать на радостях хорошенькую соседку; город исходил благодарностью, и множество младенцев, рожденных в последующие дни, наречены были Эгертами.

Солль в который раз подтвердил свое право называться гениальным военачальником, и многие в тот день вспомнили Осаду. Слава! – летело над головами толпы; слава! – звенели стекла, и гремели барабаны, и рекой лилось вино – как на День Премноголикования, нет, обильнее…

Солль, кричали благодарные горожане. Слава Соллю, слава, слава…

Сова молчал, и рука его теребила кожаный мешочек, висевший на обмотанной тряпками шее.

Три дня город радовался и пьянствовал; на четвертый день к победителю Соллю явился с визитом городской судья.

От лейтенанта Ваора, явившегося с докладом, несло, как из винного погреба; встретившись глазами со старым знакомым Ансином, Эгерт почел за благо притвориться пьяным.

Судья кивнул в ответ на его благодушную улыбку:

– Поздравляю…

Солль потупился, как невеста.

Не говоря больше ни слова, судья положил на стол перед полковником обрывок колодезной цепи.

Несколько минут в комнате висела тишина; Эгерт глядел на цепь, и лицо его понемногу становилось не просто трезвым – угрюмо-трезвым. Не дожидаясь приглашения, судья уселся в кресло для посетителей и сложил руки на животе.

– Опять? – хрипло спросил Солль.

Судья кивнул.

– Когда?

Судья поиграл сплетенными пальцами:

– Да вот как раз сегодня ночью… Девочка. Десять лет.

Эгерт смотрел в стол. Ему казалось, что его грубо выдернули из забытья и ткнули носом в свинцово-тяжелое, холодное, неотвратимое. Что теперь?

– Что теперь? – спросил он глухо.

Судья построил из пальцев некое подобие шатра.

– Теперь, Солль… Теперь показания служителя…

Эгерт подскочил:

– Что?!

Судья бледно улыбнулся:

– Университетского служителя, Эгерт. Не служителя Лаш… Такой смирный старичок, преданный старым стенам… Впрочем, что это я тебе-то рассказываю. – Судья взглянул испытующе.

Эгерт вспомнил. Действительно, неприметный старикашка, благоговеющий перед госпожой Торией…

Эгерт закусил губу:

– И что?

Судья вздохнул:

– Старичок явился с доносом… Сын невесть куда пропавшей госпожи Тории поселился в кабинете декана Луаяна, невзирая на его, старичка, протесты… Более того – юноша активно занимается магией, и служитель опасается, что его упражнения вредны и направлены на зло – старик своими ушами слышал гром и видел молнию… И так далее.

– Думаю, – медленно сказал Эгерт, – что парень имеет право на наследство, оставленное его дедом… Что до грома и молнии… Огненные нетопыри не летали? Дракон не появлялся?

Судья усмехнулся. Длинно и пристально посмотрел Соллю в глаза:

– Эгерт… Мои люди допросили поодиночке всех, кого вы взяли… Кроме, пока что, Совы. Но прочих – всех.

Солль почувствовал, как внутри его нарастает страх, железной лапой сжимает горло, оборачивается почти что паникой.

– Ну и что? – Вопрос получился резким, Эгерт не хотел идти на конфликт – но дрожь в голосе еще хуже. Он будет владеть собой до конца.

Судья расплел свои пальцы, подался вперед; глаза его глядели с непонятным выражением.

– А то, что все они, вне зависимости друг от друга, одинаково ответили на один вопрос: да, был. Беседовал с атаманом; атаман называл молодого человека «господин Луар» и был с ним вежлив… чтобы не сказать почтителен. Вот эта почтительность их поразила, они запомнили и все как один повторяют… впрочем, неважно. По словам некоторых из них, молодой человек принимал участие в похищениях женщин, грабежах и разбое… Но тут нет такого единодушия в показаниях. Зато все как один твердят: юноша получал от Совы подношения. Или передачи… Некие предметы, какие – Сова хранил в тайне…

Судья помолчал. Потом осторожно коснулся Соллевой руки:

– Ты можешь ходить? Сильно хромаешь? Пошли кого-нибудь. Хочешь – я все сделаю сам… Но это надо сделать, Эгерт.

– Это не он, – сказал Солль одними губами. В боку у него родилась острая, непривычная, незнакомая боль; он скорчился, пытаясь продохнуть. Подумать о другом… Небо, было же что-то хорошее в его жизни, был маленький Луар, веселая Тория… Какие-то кораблики в бочке… Ничего не вспоминается. Все обернулось болью. Алана, маленькая девочка, которую он предал… А Тория…

Он с трудом сдержал стон. Не сейчас, не на глазах у Ансина… Лучше бы… Лежал бы сейчас с почестями… и горя не знал бы…

– Это не он, – повторил Солль хрипло. – Мой сын… не…

Судья снова сцепил пальцы.

– Он не твой сын, Эгерт. Я все время хочу объяснить тебе… Я все знаю. Знаю, когда это раскрылось. Послушай, я ведь тоже ношу это в себе… Все эти месяцы.

Солль закрыл глаза. Перекошенная рожа Совы, занесенный нож… Звенит, переливается вода, поверхность далеко, а воздуха больше нет…

– Это не он. – Эгерт услышал свой голос будто со стороны. – Что бы там ни было… Но я же вырастил его, Ансин. Это не он.

– Ты давно его не видел, – глухо отозвался судья. – Он очень похож… знаешь на кого. Сова признал его… А Сова, смею тебя уверить… был слугой Фагирры. Личным слугой. Преданным, как раб.

– Я допрошу Сову. – Эгерту показалось, что перед ним ниточка, ведущая к надежде. – Я сам допрошу и…

Судья звякнул обрывком цепи:

– Солль… Мы медлили, и эта новая загубленная жизнь… на нашей совести. Больше ни дня. Или ты берешь Луара – или я его возьму… Это хуже, но раз ты ранен…

– Я сам, – беззвучно сказал Эгерт.

Судья сцепил пальцы в замок.

– Да… Ты сам. И знай – он больше не Луар. Он теперь призрак Фагирры – и будь осторожен, Солль, Сова рядом с ним – всего лишь служка. Я дам тебе своих людей – в помощь…

– Не надо, – сказал Эгерт шепотом. – Я справлюсь.

Двадцать лет назад отряд городской стражи явился в университет арестовывать дочь декана Луаяна, Торию. Эгерт помнил тягучий ужас тех дней; сейчас он сам шагал во главе красно-белого отряда и с точностью до шага повторял путь тех своих предшественников, уведших Торию на расправу. Шаг в шаг…

Он не выкажет слабости. Горожане расступаются в почтительном поклоне, женщины приседают – идет сильный человек… Победитель Совы, герой Осады, идет полковник Солль, шляпы долой…

Железная змея и деревянная обезьяна воротили морды. Насилие – в этих стенах?! Это храм науки, господа, сюда не ходят с оружием…

Он поклялся себе, что не остановится перед фасадом и не поднимет головы, – но все же остановился и поднял. Вот окно. В то утро она распахнула его – и он, несчастный заклятый Солль, встретился с ней глазами…

Стражники за его спиной почтительно ждали. Полковнику Соллю простительны любые странности – если он смотрит вверх, значит, так надо…

Служитель ждал; служитель засеменил впереди, и Эгерт с ненавистью смотрел в его розовую лысину. Предатель… Будь проклята твоя верность университету. Будь проклята твоя верность семье Соллей…

Дорога к кабинету декана. Столько раз пройденная дорога – и со страхом, и с надеждой, и в тоске, и в радостном предчувствии… Пока жив был Луаян… Пока он был жив… А кабинет остался их домом, но Тория не разрешала одного… Кабинет декана – святое… А он так любил целовать ее именно там – среди загадочных магических предметов… Ах, если бы она разрешила, но нельзя – святое… Два кресла с высокими спинками… Чернила и книжная пыль…

Стражники остановились по сторонам двери, обнажив мечи. Зачем, подумал Эгерт вяло. Не будет же он сопротивляться, в самом деле…

Старичок вертелся рядом, заглядывая Эгерту в глаза. Он что-то говорил – прислушавшись, Солль понял: старичок удивлен обнаженному оружию. Он искренне надеется, что с господином Луаром все будет в порядке, он ведь не преступник, однако его деяния… надо пресечь для его же блага… Во благо молодого господина Луара, только для него… И ведь кабинет декана – святыня, и оружие…

– Уйдите, – уронил Солль. Старичок исчез.

Эгерт поочередно оглядел всех своих солдат – все были преисполнены долга и ждали только приказа. Убить Луара – убьют. Спасти Луара – спасут. Ломать дверь – нет ничего проще…

– Отойдите на лестницу, – распорядился Солль глухо. – Ждите в готовности… Явитесь, когда позову.

Стражники повиновались, и если они были удивлены, то ничем не выказали этого удивления. Шаги их стихли за углом коридора.

Тогда Эгерт устало прислонился к косяку. Ему снова двадцать лет, на щеке шрам, а в кабинете – декан Луаян, маг, страшный и непостижимый человек…

– Луар, – сказал Эгерт тихо. – Это я. Открой, пожалуйста.

Ни звука. А есть ли там кто, подумал Эгерт с внезапной надеждой. Может быть, кабинет-то и пуст…

Он напрягся, вслушиваясь до боли в ушах. Там, за дверью, ему померещились шаги. Тихие и неторопливые; он вспомнил, как ступали по полу подземной темницы мягкие сапоги Фагирры. Ненужное воспоминание.

– Луар, – сказал он устало. – Мне и раньше приходилось стоять перед этой дверью… Но всякий раз, когда я осмеливался постучать… твой дед позволял мне войти. Он был… я не умею объяснить. Он бы смог помочь тебе, Луар. Ты – его внук… Тебя назвали в его честь… И ты правильно пришел сюда, Луар. Теперь я прошу – впусти.

Молчание. Где-то там, на лестнице, переминались стражники – сопели и покашливали, тихо позвякивая оружием.

Тогда Эгерт привалился спиной к двери кабинета и медленно сполз на пол.

– Много лет назад… я убил на дуэли человека, который был женихом твоей матери. Это было непоправимо… И что случилось потом, казалось непоправимым тоже. Это был долгий мучительный путь… А в конце его родился ты. Я подумал, что вот, я искупил наконец… свою страшную вину…

Он перевел дыхание. Попытался представить себе внимательное лицо Луара – и не смог. Зажмурился, вспоминая солнечный день и танцы на теплом песке, – и не вспомнил. Набрал в грудь побольше воздуха.

– Вот… Оказалось, что путь мой не пройден. И твой… только начинается. Так принято, Луар… В жизни то и дело случается страшное. Но это ничего… Все можно пережить в конце концов. Но я не переживу, если ты… Если ты унаследуешь… имя и дело… человека, который тебя зачал. Человека, который виновен в пришествии Мора… Который пытал твою мать…

Ему померещилось движение по ту сторону двери; он откинул голову и прижался затылком к потемневшему дереву.

– Луар… Ты помнишь… тот день, когда мне пришлось тебя наказать… Ты сам просил, чтобы я, а не мама… Ты не знаешь, чего это мне стоило. Лучше бы я этой розгой… себя по голому сердцу. Потом мне снилось, и не раз… Неужели нельзя было обойтись без этого?!

Он закусил губу. Глухо колотилось сердце; он несколько раз глубоко вздохнул – чтобы успокоить его – и продолжал вполголоса:

– Твой дед… Он никогда не видел тебя. Он умер, чтобы мы жили. Твоя мать, и я, и ты, и город… Он умер, сражаясь с Мором. И он не думал… – Он что есть силы ударил в дверь кулаком: – Открой, я хочу тебя видеть! Неужели ты… Мне верить?! – Эгерт кричал шепотом, он не хотел, чтобы слышали на лестнице, а кроме того, у него перехватило горло. – Скажи мне, что все это бред, просто по старой дружбе, пожалей, пусть я чужой тебе человек – но человек же!.. Сова… Это же чудовищно, Луар, понимаешь?.. Не молчи, пожалуйста. Открой.

В кабинете по-прежнему было тихо, зато на лестнице заговорили сразу несколько голосов. Кто-то рыкнул, приказывая молчать, и Эгерт услышал приближающиеся по коридору шаги. Он встал – резко, даже поспешно, не обращая внимания на боль в ноге; из-за поворота вынырнул озабоченный стражник, вслед за ним трусил служитель.

– Я приказал ждать! – рявкнул Солль. Стражник отшатнулся, убоясь командирского гнева, – но старичок не смутился ни капли, руки его возбужденно жестикулировали.

– Господин Эгерт, в библиотеке же… Там… Иду – вижу, лежит… Откуда, светлое небо, никого же… Не было никого, а – лежит…

– Разрешите доложить, – хрипло попросил стражник, и Солль только сейчас заметил, что в кулаке его зажат обрывок серой стальной цепи.

Пол под его ногами качнулся. Лодка посреди реки. Весло в онемевших пальцах. Стена камыша…

– Откуда? – услышал он собственный ровный голос.

Стражник сглотнул и раскрыл было рот – но служитель опередил его:

– В библиотеке, господин Эгерт! Слыхано ли… Не было никого, никаких цепей не было… Только что гляжу… Я не стал бы, да только… Ну, вы знаете что… Все знают… И не входил сюда никто. Чем хотите поклянусь… Пустой ведь университет, лето…

…Тебе плохо? – участливо осведомился Фагирра.

Никакого проявления слабости. Два свидетеля, и третий, самый страшный, невидимый, – свидетель, которого нет…

Я есть, сказал Фагирра. Я буду вечно. Род декана Луаяна теперь сплетен с моим, и этот узел не разрезать, не порвать… Но ты забыл четвертого свидетеля – твою так называемую совесть. А?

Солль смотрел на узор прожилок, покрывающих высокую дверь кабинета. Раньше он не замечал… Как дороги на карте, как морщины на лице…

Как же ты видишь, тут же темно, удивился Фагирра. Ты обманываешь себя, Солль, постыдись, нельзя всю жизнь себе лгать… Вот сейчас ты подумаешь, что цепь – не доказательство, что плащ – совпадение, что у Совы ты сражался с совсем другим человеком… А цветы на могиле – так это его право… На могиле хорошо расти, Солль. Много пищи для длинных корней…

– Ломайте дверь, – шепотом приказал Эгерт.

Засуетился старичок; шаги. Топот; Солль отошел в сторону, отыскал в стене нишу и прижался щекой к прохладному камню.

Все по правилам: сперва громкий стук и грозное: «Именем правосудия!» Потом мерные удары – в дверь деканового кабинета ломятся сильные плечи, а дверь стара, вот уже трещина поползла от верхнего косяка до самого пола, и скоро вылетит засов… Хотя крепкая, надо сказать, дверь, самая крепкая, самая уважаемая дверь старого университета…

Простите, декан, мысленно взмолился Эгерт. Простите это насилие, это кощунство… Что же делать, если…

Стражники запарились. Остановились, вытирая пот; служитель ожидал сбоку, и в руках у него шевелилась цепь – будто сама шевелилась, как гадюка.

Небо, неужели это правда?!

Эгерт шагнул вперед, как слепой. Отодвинул с дороги чье-то плечо; прочие расступились сами, почтительно, даже, кажется, испуганно.

Солль остановился перед дверью. Фагирра улыбался: да, Эгерт. Да. Вперед. Давай. Я снова здесь. Померяемся силами.

У него свело челюсти – он вспомнил Торию после пыток.

– Ты откроешь, ублюдок? – спросил он громко и холодно. – Или мне взяться за тебя самому?

Из кабинета донесся не то вздох, не то смешок.

Тогда Эгерт Солль сжал челюсти и что есть силы ударился о дверь так, будто хотел проломить собственную судьбу и выскочить по ту сторону…

Дверь деканова кабинета не выдержала. Она простояла в целости многие десятилетия – а тут не выдержала и раскололась, слетела с петель, вдавившись вовнутрь; обсыпанный пылью и древесной трухой, Эгерт влетел в деканов кабинет, куда не осмеливался раньше войти без стука.

Внутри резко пахло паленым. На кресле с высокой спинкой лежал серый плащ, и пустые рукава его напоминали издевательски раскинутые руки: а вот на-ка, выкуси…

Пол посреди кабинета был размалеван сложными странными знаками. В центре рисунка валялась свечка, и фитилек ее тонко дымился; на столе грудой лежали книги, их золотые обрезы, уголки и замочки казались бурыми, изъеденными ржавчиной.

Окно оставалось плотно зашторенным; юноша пропал бесследно.

* * *

На просторном дворе играли дети; странный пришлый человек, присевший отдохнуть у забора в тени старого дерева, краем глаза следил за веселой возней. К нему уже привыкли и не обращали внимания – он сидел неподвижно, почти сливаясь с темной ноздреватой корой, и казался таким же древним, как этот ствол за его плечами.

А на самом деле дерево было моложе. Он помнил его голым прутиком – а может быть, не помнил. Но мог бы помнить – если б в те далекие времена был чуть наблюдательнее…

Во двор вышла женщина. Прикрикнула на расшалившихся детей; искоса взглянула на незнакомца, и в ее темных внимательных глазах ему померещилось беспокойство.

…А дом уже стар. То, что осталось от дома; все эти пристройки появились позже, они сбивают с толку и мешают вспоминать. Ступеньки из красного кирпича…

– Господин кого-то ищет? – спросила женщина. Услыхав ее голос, он вздрогнул.

Господину нечего здесь искать. Пусть поищет в земле; та, кого он знал когда-то, существует теперь только в его памяти. Только в памяти – теплая река с резвящимися рыбинами, муравьи на горячем песке и ладони на горячем лбу…

Женщина во дворе нахмурила брови:

– Господин… Может быть, принести воды?

Он покачал головой:

– Нет… Спасибо. Я сейчас уйду – только отдохну вот…

Она кивнула и скрылась в доме – а ведь он «отдыхает» уже не один час, она не могла не заметить… Впрочем, все равно. До вечера есть время, и можно спокойно прислониться к стволу, прикрыть глаза и хорошенько повспоминать…

И слушать голоса ее правнуков. Той единственной женщины, которая…

Сухой смешок внутри головы. И сразу же – тяжелый взгляд.

(Ты мог бы обладать ею. Ты дурак, ты сам так выбрал.)

Старик решил не отвечать – ребятишки увидят, что он разговаривает сам с собой, и испугаются.

(Теперь ты видишь, что кругом проиграл. Ну как, дать тебе последнюю попытку? Откроешь мне Дверь? Впустишь?)

– Чего ради? – спросил он шепотом. – Что ты можешь мне предложить? Мне уже ничего не нужно…

Смешок.

(Ах да. Ты сам себе господин… Тебе не нужно – и ты не нужен, Руал. Новый Привратник скоро встанет у Двери.)

Долговязая девчонка гонялась по двору за своим братом – тот отобрал у нее… что-то отобрал. Наверное, ленту.

– Как же так? – спросил он, едва шевеля губами. – Тебе ведь нужен маг, лишенный могущества? Маг и не-маг? Я?

Тот, кто смотрел на него из бездны, хохотнул.

(Ты не нужен.)

– Зачем же ты говоришь со мной? – удивился Руал.

Девчонка наконец настигла обидчика и повалила его на землю, пытаясь выдернуть из кулака ярко-зеленый атласный лоскуток. Пухлый пацаненок, наблюдающий за свалкой, задумчиво подобрал валяющуюся в траве падалицу. Вытер о полу, задумчиво укусил, скорчил кислую гримасу; запустил яблоком в дерущихся, норовя попасть в брата.

(Ты – мой родич, Руал. Я ненавижу тебя – но ты один меня слышишь. Все, что есть у тебя сегодня, – мой подарок.)

– У меня ничего нет, – Руал пожал плечами.

(Твоя долгая жизнь. Твоя сила. Все это – я. Ты несешь меня, ты отягощен мною, как самый светлый день бывает отягощен предстоящей ночью.)

Ему вдруг сделалось холодно. От сырой земли потянуло гнилым, промозглым ветерком.

– То, что ты несешь этому миру, – спросил он медленно, – это ночь?

(Ночь – сейчас.)

Руал передернулся от чужого страстного напора, проникшего в его сознание вместе с этими словами.

(Ночь – сейчас. Будет день. Ты глуп. Ты боишься… Кто боится темноты, тот никогда не поймет света. Что выиграли живущие от того, что ты не впустил меня? Что отказал мне и обманул мои надежды? Что выиграл ты сам? Эта твоя жизнь… Ты муравей, ползущий по яблоку. Я познаю вечность, думает букашка. Яблоко круглое… бесконечный путь. Ты бесконечно ничтожен и бесконечно велик, потому что несешь частицу меня.)

– Ты нескромен, Пришедший Извне.

Смешок.

(Мы скоро увидимся, Руал. Увидимся воочию.)

Его снова передернуло. И тело его, и разум помнили пережитый когда-то ужас.

(Не бойся. Просто будь готов.)

Девчонка наконец-то отвоевала свою ленточку; давешние противники теперь мирно договаривались о правилах метания костяной биты. Пухлый мальчишка начертил в пыли кривую линию; совсем маленький пацаненок сосал палец, наблюдая, как сестра его втыкает в землю длинные тонкие щепки.

Руал пересилил себя. Поинтересовался с усмешкой:

– А что же твой Привратник?

(Да. Да. Он скоро созреет. От него отвернулись, его предали, его прокляли… Как когда-то тебя.)

– Ты ищешь отторгнутых, – пробормотал он раздумчиво. – Тебе нужны озлобленные…

(Не озлобленные. Свободные.)

– Я ведь хотел еще и мстить.

(Это тоже.)

– Не понимаю. – Теперь он расслабился, закинув ногу на ногу. – В мире полно сволочей, готовых впустить тебя и без весомой на то причины… И задаром, просто от скуки. А?

(Ты думаешь, это всякому под силу?)

Руал усмехнулся, оценив чужое возмущение:

– А разве нет?

(Ты не смог.)

Дети по очереди швыряли костью в частокол из щепок – пухлый мальчишка был точнее и удачливее всех, брат его все время заступал за линию, а девчонка всякий раз шумно уличала его. Маленький пацаненок задумчиво слюнявил пятерню.

– А он, – шепотом спросил Руал, – этот новый Привратник… Он сможет?

Будто ветер прошел по верхушкам деревьев; в траве застучали упавшие яблоки, и дети прервали игру ради свалившегося на них лакомства.

(Он сильнее тебя. Он наследник Фагирры и Луаяна. Он Прорицатель по праву. Он наказан без вины, предан и проклят. Он свободен и зол… Он станет мною, и силы наши сольются.)

На пороге дома показалась темноглазая женщина; мельком глянула на сидящего под деревом старика, утерла слюни младшему мальчишке, позвала остальных обедать. Долговязая девчонка заупрямилась и получила несильный, но решительный и звонкий шлепок.

– И что тогда? – медленно спросил Руал.

(Тебе-то что? Твои воспоминания останутся с тобой, а больше у тебя ничего нет)

– А вот они? – спросил он снова, глядя в закрывающуюся за детьми дверь.

(Ты не понимаешь. Перед тобой прекрасный храм – а ты считаешь мокриц под ногами. Потому ты глуп, потому ты не сумел.)

– Ты – прекрасный храм?

(Я зодчий. И я же – строитель.)

– А он? Привратник?

(Он станет мною.)

– А я?

(А тебе нравится быть наблюдателем. Ты привык.)

Женщина вышла снова. Звякнула ведром у колодца; с грохотом откинула крышку, пустила разматываться ворот – все это не сводя с Руала настороженного и не очень приветливого взгляда.

(Все изменится, Руал. Только ты останешься прежним. По старой памяти… Хоть вряд ли это тебя обрадует. Тяжело быть прежним в мире, который меняется.)

– Меняется – в угоду тебе?

Кажется, он спросил слишком громко; женщина услышала его голос сквозь натужный скрип ворота, услышала и вздрогнула.

Смешок.

(Мир должен измениться. Потому что он несовершенен. Ты дурак, Руал, но не настолько, чтобы отрицать это.)

Женщина наклонилась, подхватила за дужку показавшееся из колодца полное ведро – и в этот момент мучительно напомнила Руалу ту, другую, которая приходилась ей бабкой. Даже взгляд – серьезный и настороженный…

– Ящерица, – сказал он шепотом.

(Ты много потерял, Руал.)

По верховьям деревьев снова прошелся резкий, неожиданный ветер. Руал почувствовал, как бегут по коже ледяные мурашки.

– Да, – сказал он чуть слышно. – И это не последняя потеря.

* * *

Эгерт не любил подземелий. Кто их, впрочем, любит – наверняка не узники, годами гниющие в каменных мешках либо неделями дожидающиеся пыток… А Солль слишком хорошо помнил, как шел этим коридором в сопровождении Фагирры и городского палача, и как пахло в пыточной, и какие крики доносились сквозь толщу стен…

Палач поднялся навстречу; был он удивительно похож на своего предшественника, двадцать лет назад раздувавшего для Солля жаровню. Впрочем, Эгерта раскаленный металл не тронул… А Тория…

Внутри его захлопнулась некая дверца: запрещено. Не сейчас, в самом деле… Не думать…

Он кивнул сопровождавшему его тюремщику; тот передал свой факел палачу и исчез в боковом коридоре. Палач, с виду похожий скорее на мастерового, вопросительно склонил голову к плечу; Солль кашлянул, прочищая горло:

– Ну?

– Готовый, – отозвался палач степенно. – Ждёть.

Низкая железная дверь гостеприимно распахнулась перед господином полковником; наклонив голову, Солль шагнул в камеру пыток – ту самую, где много лет назад говорил с ним Фагирра.

Два факела, укрепленные в железных кольцах, давали даже больше света, чем хотелось бы Соллю. Жаровня на трех ногах подмигивала красным; у стены стояли кресло с подлокотниками и низкая круглая табуретка. Перед жаровней помещался широкий топчан; сейчас он жалобно поскрипывал под грузом мощного обнаженного, покрытого потом волосатого тела. Запах дыма в камере мешался с ядреным духом немытого мужика.

Солль передвинул кресло подальше и сел, положив руки на подлокотники. Палач принялся отбирать инструменты. Солль не глядел в его сторону; слушая отвратительный лязг, он вспомнил задумчивые глаза судьи Ансина: «Это не твое дело, Солль… Но я понимаю, почему ты за него берешься».

Сова ждал. Глаза его больше, чем обычно, напоминали круглые желтые плошки на морде хищной птицы; кожа на лбу разошлась, открывая длинную рану – последствие удара, спасшего Соллю жизнь. Руки и ноги атамана были намертво прикручены к топчану. Бороду и волосы палач успел умело обкорнать; неглубокая рана на плече уже затянулась, но шея по-прежнему была обвязана тряпкой, и тряпка пропиталась кровью.

Палач закончил приготовления и встал за спинкой кресла, ожидая распоряжений. Мысли Эгерта оказались непривычно тяжелыми и вязкими – он никак не мог придумать вопрос. Впрочем, так вот сидеть и молчать – тоже разновидность пытки…

Сова чуть пошевелился и сдавленно вздохнул. Ребра его поднялись и опали; поперек груди тянулся старый сизый шрам, внизу живота курчавились нетронутые палачом волосы, и небывалых размеров мужское достоинство безвольно свешивалось набок.

Эгерт отвел взгляд – но Сова успел перехватить его, и, к своему удивлению, Солль заметил на дне атамановых глаз искорку самодовольства. Палач переступил с ноги на ногу.

Сова смотрел теперь прямо Эгерту в лицо; это не был взгляд жертвы. Атаман смотрел бы точно так же, глядя из удобного кресла на привязанного к топчану Солля. Эгерт снова удивился – Сове можно было отказать в чем угодно, но только не в мужестве.

Клещи в жаровне приобрели малиновый оттенок. Солль представил себе запах горелой плоти и болезненно поморщился; Сова расценил это как проявление слабости, и во взгляде его снова проскользнула тень удовлетворения. Эгерт разозлился.

Не так давно они сидели рядом – самец-убийца и мальчик, которому Солль когда-то дал имя. Они говорили – о чем? Луар принимал из этих рук нечто – что именно? «Господин Луар»… «Вежливо, чтобы не сказать – почтительно…» Почтительный Сова? Кланяющийся кому – Луару?!

– Вот что, – голос его звучал холодно и ровно, как он того и хотел. – Вот что, Ишта…

Палач шагнул вперед, приготовившись исполнять приказ. Эгерт дернул уголком рта:

– Отдохни, Ишта. Постой за дверью, дабы мне не мешали. Никто. Ты понял?

Палач смутился; очевидно, распоряжение полковника полностью шло вразрез с приказаниями, полученными от судьи.

Солль нахмурился; некоторое время они с Иштой смотрели друг на друга, и палач решал, стоит ли возражать. Прошла почти минута, прежде чем он отказался от такой попытки, поклонился, с сожалением глянул на жаровню – и бесшумно скрылся за низкой дверью.

Эгерт проследил, плотно ли закрыта железная створка; вернулся, прошелся вокруг треноги, стараясь не глядеть на Сову. Сейчас тот снова убедился в его, Солля, уязвимости: полковник желает знать – и не хочет, чтобы знали другие. Тайна, известная Сове, была теперь единственным оружием атамана – и этому оружию противостояли малиновые клещи, полученные Соллем в наследство от палача…

Солль круто повернулся. Взгляд его встретился со взглядом Совы, и разбойник, кажется, на секунду смутился.

– Правда ли, что ты служил Лаш? – уронил Солль негромко.

Сова через силу ухмыльнулся. Эгерт, впрочем, и не ждал от него легких ответов.

– Твое время не безгранично, – заметил он, разглядывая приготовленные палачом приспособления. – Твоя смерть может быть легкой… Предел мечтаний. Легкая смерть. Будешь говорить?

– Буду, – сказал Сова неожиданно. Голос его осип, но звучал вполне внятно. – Ты, полковник… еще упрашивать меня будешь: замолчи, мол. Я-то скажу, а ты вот… не боишься?

Эгерт с трудом сдержал желание ударить лежащего. Прошелся, слушая собственные шаги; уселся на подлокотник кресла.

– Я вот не боюсь, Сова. Пуганый я. О себе думай.

– Обо мне уже подумали. – Атаман громко сглотнул. – Мне все одно… Да вот только… – Он замолчал, глядя на Эгерта с нескрываемой издевкой, явно ожидая вопроса.

– Не «все одно». – Эгерт снова встал. Подошел к жаровне, потрогал пальцем рукоять клещей, отдернул руку. – Не «все одно», Сова… Я ведь на части тебя порежу. Все, что висит, повырву с корнем… И язык тоже. И не будет «только» – одно мясо бессловесное, подавишься своим «только»…

Сова часто задышал:

– Запаришься… Грязи побоишься, полковник. Измараешься по уши… Хотя… – он хрипло хохотнул, – и так ты получаешься в дерьме, полковник… Как я.

Солль мысленно выругал себя за недостойную уязвимость. Слова Совы не должны волновать его – а вот донимают, жгут, будто он, Эгерт, – пытаемый…

Он отыскал среди палачова имущества кожаные рукавицы – засаленные, неоднократно бывавшие в деле; при мысли, что придется сунуть в них руки, его жестоко передернуло.

– Говори, падаль, – он шептал, не разжимая стиснутых зубов. – Говори, служил в ордене?

– Так и ты ж собирался служить, – Сова усмехнулся. – Я тебя сопляком помню… Господин тобой как чуркой игрался. А мог бы и плащом одарить – так побоялся ты, полковник, обгадился, сбег… Ничего-о… – И атаман многозначительно прищурился.

Солль потратил несколько секунд на то, чтобы успокоить дыхание. Кровь бешено стучала в ушах – небо, где же все его хладнокровие?! Зачем он тянул эту падаль со дна, что он хотел услышать?!

– Ничего-о, – протянул он в тон Сове. – Что с хозяином случилось, помнишь? Только ты, дружок, так легко не отделаешься. Говори!..

Уже придуманный было вопрос не уместился у него на языке, не пожелал быть высказанным вслух; он сверлил Сову взглядом, надеясь, что тот сам по себе выболтает нечто, интересующее допросчика.

Сова прекрасно понял, о чем его хотят спросить. Эгерт похолодел при виде атамановой улыбки; Сова аккуратно облизал губы:

– Что?

Издевается, подумал Эгерт и ухватился рукавицами за рукоятки клещей. Вот оно, дожили – полковник Солль как заплечных дел мастер… А клещи уже были. Только там были отточенные, как шило, длинные ручки – Фагирра напоролся, острия вышли из спины… Удивительно, это какая должна быть сила, чтобы пробить насквозь… Неужели…

– Говори, скотина. – Голос Эгерта казался ему чужим, но тем не менее вполне внятным и вполне спокойным голосом. Клещи в руках не дрожали; их малиновый клюв дымился.

Мышцы связанного Совы сами собой напряглись – но на лице не было страха.

– Что? – снова спросил не без ерничества. – Что говорить-то, полковник, ты спроси-ка!

Теперь Солль смотрел на Сову из-за малинового клюва клещей; такой ракурс придал ему уверенности.

– Про мальчишку. Все. Когда, зачем, о чем…

– Про какого мальчишку? – Глаза Совы насмехались. – Имечко пожалте, полковник, мальчишек много было для разных надобностей… – Он ухмыльнулся так отвратительно, что Эгерта чуть не стошнило.

– Луар Солль его имя, – выдавил он, с ненавистью глядя в желтые с ободком глаза. – И если ты соврешь, падаль…

Сова захохотал.

Он смеялся, запрокинув голову и ударяясь затылком о топчан; Эгерт стоял над ним, сжимая в руках клещи, хватая спертый воздух ртом.

Сова отсмеялся. Прищурился, заглядывая Эгерту чуть не в самую душу:

– Да, полковник… Лучше бы тебе… Лучше заплатил бы мне… за молчание… Потому что мальчишка этот… – Он лукаво прищурился, выдерживая почти театральную паузу. Солль удерживал ставшие вдруг непомерно тяжелыми клещи и с ужасом ощущал мутную волну, зарождающуюся на дне его сознания.

Если Луар… Нет. Он, Эгерт, не сможет жить и секунды. Если окажется, что Луар…

Мертвая девушка на дороге. Бурая кровь на босых ногах, дым, обгорелый труп…

…Мокрый сверток в руках. Мутные глаза и прожорливый рот, и разочарование, в котором даже себе стыдно признаться: и это – сын?!.. Зеленая шишка и живой перламутровый жук… Я хочу быть как ты… Но я никогда не буду фехтовать, как ты…

– Мальчишка этот, – Сова перевел дух, – еще покажет тебе, что и в какую цену, полковник. Он… поди возьми его. Проткни его, попытайся… Того проткнул – а этот тебя нанижет, как лягуху… Ты б видел, что он творил. – Глаза Совы мечтательно закатились. – Я ведь всем расскажу, что он творил-то, сынишка твой… – Глаза откатились обратно и издевательски сузились, он попытался приподняться на локте, но цепи опрокинули его обратно. – Да мне как сказали, что он вроде как твой… Дохохотался до пуза, чуть штаны не промочил… Не сопи, полковник, что уж, с кем не бывает… Не сопи и зенками не бегай. Подгуляла твоя баба, ай-яй-яй, с господином подгуляла, можешь теперь и бабу проткнуть… А про мальчишку – расскажу, отчего не рассказать… Только ты судью позови. Да писца, да кого хочешь, да хоть на площади… – Он вдруг оборвал себя, с трудом придавая своему лицу непривычное, почти участливое выражение. – Только жаль мне тебя, полковник. Баба-курва и сыночек-пащенок… Отомстил тебе господин. И за меня тоже. Как совьешь себе удавку – вспомни Сову… А мальчишка… – И он смачно щелкнул языком. – И петли, и угольки, и колодцы, и железо, и бабы, и девчонки… Ой, мальчишка твой, жаль, не увижу я… как он тебя прищучит, полковник. Папашку-то…

– Врешь, – сказал Эгерт глухо. – Скажи, что врешь, падаль, или…

– Или что? – усмехнулся Сова. – На, жги! Господин вот тоже жег, и меня научил, а уж я… хе-хе, я его научил, и он…

– Врешь!

Пламя факелов, кажется, содрогнулось. Соллев голос раскатился по закоулкам подземной тюрьмы, многократно повторяясь, ударяясь о стены, путаясь в лабиринтах и замирая в тупиках. Где-то за толстыми стенами вздрогнули узники и повели мордами жирные тюремные крысы.

Сова не отвечал. На дне его глаз светилась победа.

Мутная волна, поднимавшаяся из Соллевой души, встала во весь рост и захлестнула и мысли его, и чувства, и память.

В эту секунду он на миг понял Фагирру. Понял всех на свете палачей – как сладостно оборвать эту ухмылку. Как сладко оборвать это грязное торжество, не отыграться, так хоть отомстить… И не важно, что правда, а что ложь. Есть только желтые с ободком глаза и волосатое тело, способное испытывать боль. И оно испытает ее – море боли, океан страданий, из часа в час, изо дня в день, Солль не устанет, у них впереди долгая жизнь, долгая пытка…

В лицо ему ударил удушливый запах горящего мяса. Желтые глаза Совы вдруг сделались черными – так расширились зрачки; первые секунды он еще сдерживал крик, притворяясь равнодушным, – но уже спустя мгновение стены пыточной потряс дикий вопль, сменившийся хрипом. Узники за толстыми стенами содрогнулись, а городской палач, стороживший под дверью, уважительно покачал головой.

…Эгерт опомнился. Уронил клещи, закашлялся от горелой вони; кашель перешел в позывы на рвоту – зажимая локтем рот, Солль отошел в дальний угол пыточной. Там, по счастью, обнаружилось ведро воды.

Сова хрипел; с каждым хрипом у него в груди будто лопались пузыри. Зачем он врет?! Ведь это ложь, теперь, ткнувшись лицом в мокрые ладони, Солль понимал это яснее ясного. Ложь – и отвратительный удушливый смрад. Паленым. И какое-то воспоминание, которое ходит вокруг да около, и не разглядеть, не схватить, ускользает, как прерванный сон…

Черные волосы и чистая белая кожа. И уродливый приземистый топчан… И жаровня. И крючья. И обугленная плоть. И…

…Зимний день. Снег… Снежинки на ее плечах… Искрящиеся грани невесомых кристаллов – и прозрачные грани бесконечного мира. Ветер…

Солля трясло. Мокрый и обессиленный, он твердо знал, что, обернувшись, увидит распятую на топчане Торию. Что они с ней проделывали?! Она никогда не рассказывала до конца, не желала помнить… Тория… Созвездие родинок на высокой шее. И клещи… Небо, а он не защитил, не избавил… Не избавил тогда, не избавил сейчас… И это его хваленая любовь?! Его отречение от самого святого, его предательство, грязь на белом…

Он зажмурился и застонал; осознание ошибки и вины заставило его впиться зубами в собственную руку. Рот его тут же наполнился кровью; слизывая соленые капли, он прислушивался к благодатной боли – будто налипшая на его душу короста, которую он привык считать собственной кожей, разом опала, обнажая голые нервы и освобождая от гнили, гноя, мерзости…

– Мерзость, – сказал он шепотом. – Тор, я был мерзавец… Но Тор, я же уже иду… Я иду… уже…

Сова прерывисто, с хрипом вздохнул – Солль даже не взглянул в его сторону. Железная дверка скрежетнула на заржавленных петлях.

И когда дверь закрылась за Соллевой спиной, Сова невесть почему понял, что проиграл.

* * *

Погожим теплым днем мы с Аланой прогулялись на рынок в ближайшую деревню; ей доставляло явное удовольствие глазеть на людей, в особенности на деревенских ребятишек, заинтересовавшихся Аланиной личностью и сопровождавших нас на порядочном расстоянии. Моя строптивая спутница ухитрилась показать язык самому здоровенному мальчишке, видимо вожаку; тот скорчил ответную рожу, но дальше этого дело не пошло.

На перекрестках чесали языки: Сова-де пойман, зато в городе свирепствует неведомый убийца, удушающий детей колодезной цепью. Первое известие показалось мне слишком благостным, а второе слишком кровожадным; я не поверила ни тому ни другому.

Рыночная суета неожиданно растревожила меня. Тут и там представлялись подмостки, и я невольно выбирала лучшее место для повозок и прикидывала, какой на эту публику пошел бы репертуар; грезы ушли, оставив разочарование и тупую боль. Я как могла быстро закончила покупки – полная корзина у меня и маленькая корзинка в руках Аланы – и поспешила обратно.

По дороге домой Алана предложила сделать привал и поиграть в Луара и волшебника; Луаром, конечно, была она, мне же выпала роль злого колдуна.

Побросав корзины, мы выбрали себе оружие на куче хвороста. Алана имела неплохое представление о том, как фехтуют, – во всяком случае, она знала об этом больше, чем я. Раздухарившись, она выкрикивала оскорбления в адрес колдуна и наседала как бешеная, мне оставалось только пятиться и жалобно просить пощады…

Наконец я упала на траву и скончалась в судорогах, после чего мы возобновили путь, вполне довольные друг другом.

Но отступившие было мрачные мысли явились снова; входя во двор, я до мелочей вспомнила и расположение повозок, и смех гостей, и последовательность пьес, и неудачный дебют Луара… Или такой дебют вправе считаться удачным? Спектакль в спектакле: сыграем, Алана, в «отречение от сына» или в «смерть Флобастера»…

Нянька не могла нарадоваться, принимая от нас покупки; я дождалась, пока она соберет на подносе приготовленный для Тории обед, – и неожиданно для себя попросила:

– Дайте мне.

Слова мои оказались тихими, как пение мухи, – но старушка услыхала и вздрогнула:

– А… Ты?

Я неуверенно кивнула:

– Попробую… Если нет, то… Но вдруг?

– Как бы хуже не было. – Нянька в задумчивости покачала головой.

– Куда уж хуже, – сказала я шепотом.

Нянька поколебалась – и неохотно протянула мне поднос.

…Путь наверх оказался неожиданно долгим; остановившись перед закрытой дверью, я долго переступала с ноги на ногу и слушала скрип половиц. Страшная женщина – Тория Солль. А сумасшедших я вообще боюсь…

Так зачем, спрашивается, напросилась?!

«Пойди к ней, а я не могу… Пожалуйста».

На подносе остывала похлебка. Все равно, подумала я жестоко. Пусть стынет, Тория все равно не будет ее есть…

– Войди, – сказали за дверью, и я чуть не выронила поднос.

Дверь оказалась незапертой; я толкнула ее носком ноги и неуклюже, боком, протиснулась внутрь.

– Поставь на пол.

Тория сидела у окна. Я видела ее спину и черные, бессильно рассыпавшиеся по плечам волосы.

Стакан качнулся и чуть не упал. Звякнула тарелка; я задержала дыхание.

– Тебе лучше уйти, – голос Тории казался тусклым, как старая бронза. – Здесь ничего нет.

– Здесь ребенок, – сказала я осторожно. Любое мое слово могло обернуться необъяснимой и непредсказуемой реакцией; так ходят по болоту: кочка – кочка – трясина…

– У ребенка есть мать, – тусклый голос Тории не дрогнул.

Я молчала.

– Впрочем, как хочешь. – Тория опустила голову. – Иди.

Я шагнула прочь – и уже за порогом меня догнал вопрос:

– Он жив?

Я подавила в себе желание обернуться. Взялась рукой за дверной косяк.

– Да.

– Это он просил тебя прийти?

Я мысленно заметалась в поисках ответа; и «да» и «нет» могли оказаться одинаково губительными, никакая уловка не шла мне на ум, и тогда, отчаявшись, я ответила правду:

– Он просил. И он тоже.

– Кто еще?

Мне показалось, что тут-то голос ее чуть переменился.

– И еще я сама.

– Все?

Снова мучительный поиск ответа.

– Да. Нет. Он обещал прийти. Скоро…

Напрасно я стояла в дверях, ожидая новых вопросов. Тория уронила голову на руки – да так и застыла.

Спустя несколько дней мы с Аланой прибирали во дворе; топот копыт заставил меня покрыться гусиной кожей. Не в силах притворяться спокойной, я выскочила за ворота. К дому галопом скакал небольшой отряд – человек пять.

В голове моей не осталось ни одной мысли; оттирая Алану, я потянула на себя тяжелую створку ворот – и тут только заметила, что на всадниках красно-белые мундиры стражи. Озноб сменился горячим потом: не разбойники, и то…

Эгерт?!

– Девочка, а хозяйка дома ли? – крикнул старший, лейтенант, принявший, видимо, меня за прислугу.

Я кивнула. В горле у меня все равно пересохло: ни «да», ни «нет»…

– А молодой хозяин? Не появлялся?

– А вам чего? – это, к счастью, пришла мне на помощь невесть откуда возникшая нянька.

Лейтенант взмахнул перед нашими носами бумажным свитком:

– Приказ господина бургомистра, распоряжение господина судьи и господина начальника стражи! Именем правосудия, впустите!

Попробовали бы мы их удержать…

Солдаты спешились; руки мои лежали на плечах Аланы. Девчонка мертвой хваткой вцепилась мне в юбку.

– Хозяйка никого не принимает, – сказала я хрипло. – А молодой хозяин в отлучке, и надолго…

Лейтенант нахмурил выстриженные, по обычаю, брови:

– У меня приказ… Доложите хозяйке, ты или ты… – он перевел взгляд с меня на няньку и обратно и решил, очевидно, иметь дело с молодежью. – Ты! – Он ткнул в меня пальцем. – Поднимись и доложи, и живенько, время не терпит…

Я вспомнила, как два таких вот здоровенных лба ломали руки бледному Мухе.

– Никого не принимает, – процедила я сквозь зубы. – Никого. Скажите мне, в чем дело, – а я передам…

Лейтенант нахмурился, решая, наказать ли меня за наглость или согласиться на мои условия.

– Или господин Солль позволил вам насилие? – удивилась я и тем самым решила его сомнения.

Он соскочил с коня. Окинул меня скептическим взглядом; процедил сквозь зубы:

– Читать-то умеешь?

Под самым моим носом оказалась мерзкого вида казенная бумага с печатью. Если стражник хотел посрамить меня моей неграмотностью, то тут он не преуспел.

«Именем закона… Задержание… повинного… творящихся бесчинств… убийств… схватить… доставить в железе…»

– О ком это? – спросила я потерянно. Буквы вдруг слились перед моими глазами.

– Доложи госпоже, – буркнул стражник неохотно, – что есть приказ задержать Луара Солля как убийцу. «Убийцу с колодезной цепью».

Губы мои разъехались к ушам – нелепее усмешки следовало еще поискать.

– Кто?! – переспросила я, глупо улыбаясь.

Лейтенант сверкнул глазами:

– Доложи госпоже! Что сын ее, Луар Солль, разыскивается как убийца!

– Тот самый? – спросила я непослушным, все еще растянутым до ушей ртом.

Рядом ахнула нянька.

Лейтенант отвел глаза. Вполголоса приказал своим людям:

– Обыскать дом…

– Не стоит, – спокойно сказали от дверей. Все мы – и я, и лейтенант, и нянька, и даже Алана – обернулись как ужаленные.

Тория Солль стояла в проеме – прическа уложена волосок к волоску, на щеках синие тени, в глубоко запавших глазах – лед.

– Не стоит. Его нет здесь, Варто. Не говоря уж о том, что обвинение вздорно.

Лейтенант поклонился:

– Госпожа, я получил приказ.

Тория вскинула брови:

– Ты не веришь мне? Луара здесь нет.

Лейтенант поклонился почтительней и ниже; взгляд Тории действовал на него, как на некоторых людей действует высота. Стражники молчали, потупив глаза.

Плечи Аланы под моими ладонями вздрагивали; я тоже чувствовала взгляд Тории – он будто заключал меня и девочку в прозрачный кокон. Лейтенант, опять же с поклоном, протянул Тории бумагу, она пробежала глазами по казенным строчкам – и, может быть, только я разглядела, как расширились ее зрачки.

И тогда меня прорвало.

– У него алиби! – заявила я сдавленным, каким-то звенящим голосом. – У него есть алиби и есть человек, который может его подтвердить! В то время как ваш убийца уже душил, Луар Солль был в нескольких днях пути отсюда, и я была вместе с ним!

Теперь все смотрели на меня, как за секунду до того – на Торию. Алана глядела снизу, и в круглых глазах ее отражалось испещренное облаками небо.

– А кто ты такая? – медленно спросил лейтенант. И вслед за ним спросил дом, спросила Тория и спросило облачное небо: «А кто ты такая?»

– Я его свидетель, – ответила я, собравшись с силами.

Лейтенант усмехнулся:

– Заинтересованный свидетель… – Он умело выделил слово «заинтересованный».

Губы Аланы шевельнулись – но я не разобрала слова.

– Когда начались убийства? – Я прищурилась, как заправский допросчик. Лейтенант смотрел сквозь меня.

– В последние дни весны.

– Я пойду к судье. – Мягко отстранив руки Аланы, я шагнула вперед. – Я пойду к бургомистру… Пусть меня спросят. Я поклянусь жизнью, что человек по имени Луар Солль не совершал тех ужасных преступлений, в которых его обвиняют. Мало того, что он по природе своей не в состоянии быть убийцей, – но в последние дни весны он был далеко, и я кровью поклянусь, что это так! – Я говорила все громче, и губы мои тряслись.

Лейтенант помолчал. Отвернулся.

– Мне приказано взять преступника… Не мое дело судить, виновен он или нет.

– Возьмите меня с собой. – Я ухватила лейтенанта за рукав. – Сейчас же. Я всем докажу… Пусть меня пытают. Я покажу под пытками. Ну?

Он стряхнул мои руки:

– Не мое дело. Если даже полковник Солль считает, что он виновен…

По неслышной команде стражники вскочили в седла. Я чувствовала взгляд Тории; он походил на зависшую в воздухе мертвую птицу.

– Он невиновен!

– Должен предупредить вас, госпожа, – лейтенант обращался к Тории, – что в случае, если господин Луар появится здесь, следует немедленно дать знать… в город. Властям. Я рассчитываю на… ваше благоразумие.

Тория медленно кивнула – так, будто слуга просил ее о двухдневном отпуске.

– Он невиновен!

Всадники вихрем вылетели за ворота – а я бежала за лошадью лейтенанта и даже запустила вслед ссохшимся комком земли, но, конечно, промахнулась…

Я еще долго выкрикивала посреди дороги грязные ругательства – когда поняла вдруг, что за спиной у меня кто-то стоит. Подавилась очередным проклятием; не оборачиваясь, поняла, кто это.

– Это неправда. Не верьте. Это ложь…

За моей спиной молчали. Я всхлипнула:

– Все… Его… я не верю, что господин Эгерт… Он не мог. Признать Луара… Нет. Или он совсем рехнулся. – Внезапно озлившись, я забыла, о ком говорю. – Своего собственного сына…

Я осеклась. Вот это оговорка, светлое небо… За такие оговорки сразу язык долой. Калеными щипцами.

– Да, – медленно сказал Тория. – Конечно, ты права.

Рука ее скользнула по моему плечу; обернувшись, я увидела, как она уходит в дом – сгорбленная, будто старуха.

На другой день я, отягощенная думами, шлепала посреди двора мыльным бельем; Алана, молчаливая и сосредоточенная, пускала здесь же, в корыте, деревянную лодочку. Под моими руками рождался пенистый шторм, лодочка прыгала на волнах, и Алана деловито подправляла ее хворостинкой.

Нянька возилась на кухне – одно время я слышала ее вздохи да грохот посуды. Потом в доме сделалось тихо; еще спустя минуту старуха появилась в дверях черного хода, и выражение ее лица заставило меня прекратить работу.

– Деточка, – нянька неуверенно улыбнулась Алане, – поди-ка… Тебя мама зовет.

Алана оставила свою лодку; перевела взгляд с няньки на меня. Некоторое время мы неотрывно глядели друг другу в глаза.

– Я боюсь, – сказала она наконец. Нянька в дверях громко всхлипнула.

– Ерунда, – отозвалась я спокойно. – Ничего с твоей лодкой не случится. Я посторожу.

На лице ее проступило недоумение; пытаясь разгадать мои слова, она сама на минуту поверила, что ее страхи относятся именно к лодке.

– Беги. – Не давая ей времени опомниться, я легонько подтолкнула ее в спину. На платьице осталось мокрое пятно; машинально вытирая руки о передник, я смотрела, как Алана идет к дому. Не раз и не два мне показалось, что она готова развернуться и задать стрекача.

Губы няньки шевелились; дверь за обеими тихонько затворилась, а я присела на трухлявую плашку, как-то сразу ощутив немыслимую, многодневную усталость.

Лодочка покачивалась на спокойной мыльной глади. Тугие бока пузырей переливались радужными пятнами и беззвучно лопались; пена в корыте таяла, как весенний снег.

– Ты доволен, Луар? – спросила я шепотом.

Ответом был далекий стук копыт.

По моей спине пробежал мороз. Не двигаясь с места, я комкала в пальцах мокрый передник: опять? Может быть, за мной? Как я сказала вчера – пусть пытают… Я покажу под пытками…

Впору было бежать в дом – но я сидела, вцепившись в передник, не пытаясь справиться с оцепенением. Тория… Они сейчас… Они вдвоем, нельзя мешать… Этот новый визит, как некстати…

Стиснув зубы, я заставила себя подняться. Не следует мешать тем двоим, что наконец-то соединились; встретить же пришельцев некому, кроме меня.

Топот копыт приближался. Ковыляя к воротам, я поняла, что на этот раз всадник один – а больше и не надо, одного конвоира вполне достаточно…

Я уже огибала угол дома, когда в щель между створками неплотно закрытых ворот просунулась рука. Ловко, привычным жестом отворила засов – я и рта не успела раскрыть, а половинка ворот уже качнулась, распахиваясь, и в растущем проеме показалась сперва лошадиная голова с пеной на губах, потом широкая вороная грудь и уже потом – всадник, на этот раз без красно-белого мундира.

Человек резким движением откинул со лба слипшиеся волосы; глаза его стремительно обежали двор и задержались на запертой парадной двери, на крыльце, с которого моими стараниями стерты были следы запустения…

Меня он не заметил. Я стояла за углом, привалившись к стене, потому что ноги мои враз ослабели.

Он соскочил с коня и бросил уздечку. Два шага, и вот он уже на ступеньках крыльца…

– Эгерт!

Он обернулся; я споткнулась на бегу и растянулась во весь рост, снеся головы с десятка белых одуванчиков.

В доме звонко хлопнула дверь и заскрипела лестница под торопливыми шагами.

* * *

Собственная рука, выводящая меловые узоры на полу деканова кабинета, казалась Луару скрюченной птичьей лапой.

Он спешил. Там, за дверью, стоял Эгерт Солль; его шепот обволакивал Луара, хотя слов было не понять. Луаров слух сделался странно избирательным – он слышал возню стражников на лестнице, сопение старичка-служителя, крик воробьев под окнами, даже, кажется, робкие усилия гнездящейся между стенами мыши – а вот слова Эгерта Солля, сказанные именно для Луара, теряли смысл, просто лились, как вода.

Но Луар слушал. Ему доставляло удовольствие ловить в голосе Солля знакомые интонации; он был в безопасности, он знал, что встречи не случится. Приятно смотреть на огонь – но залезть в него решится не каждый; Луар слишком хорошо помнил последнюю встречу с бывшим отцом… Хотя нет, последняя была в лесу, в стане Совы… Скрестить оружие не страшно. А вот тот ковер на полу каварренского дома, распрямляющиеся ворсинки… Он не хотел бы проходить через это снова. Избавьте.

Сейчас он уйдет. Эти люди думают, что затравили его, как волка, загнали в тупик. Эти люди привыкли все решать с помощью своего железа – и Эгерт такой же… Почти такой. Он говорит что-то важное – жаль, что Луару не понять. Но говори, Эгерт. Говори, твой голос будит воспоминания…

Черный головастик – скользкий шарик с хвостом. Тычется в стенку корыта, щекочет ладонь. Дохлый малек на отмели, тусклая серебряная полоска… Вдавленный в снег отпечаток мощной лапы… Полозья, горящие на солнце…

Снова эти ворсинки, будь они неладны. А Солль говорит сейчас особенно страстно, особенно сильно…

Журчание водопада. Говори, Солль…

…Но как хочется совершить эту глупость. Пускай бесполезно – все глупости бесполезны, а некоторые еще и вредны… Видеть тебя. Эгерт. Эгерт…

За дверью сделалось тихо. Луар, сбитый с ритма, удивленно поднял голову; тихо. Тихо. Торопливые шаги, бормотание служителя. Новый голос – незнакомый; тихо. И в тишине абсолютно ясный, четко различимый шепот:

– Ломайте дверь.

Пауза. Хриплый рев:

– Именем правосудия!

Луар зажмурил глаза. Ему вдруг сделалось страшно – будто из-за двери ударил тугой смрадный ветер. Ненависть, вот что это такое. Ненависть, ищущая выхода.

Ага, удовлетворенно кивнул Фагирра. Вот мы и подошли к главному… Проклясть ублюдка недостаточно. Следует еще и убить… Ибо кто рожден по ошибке, умирает всегда справедливо. Его смерть исправляет, так сказать, несоответствие…

Загрохотала дверь. Еще удар. И еще. Мерное кряхтенье людей, занимающихся тяжелой работой. Бух. Бух.

– Зачем? – спросил Луар растерянно.

Удары прекратились. Снова наступила тишина. Дыхание, которое Луар узнал бы из тысячи; рука его судорожно стиснула медальон.

– Ты откроешь, ублюдок? Или мне взяться за тебя самому?

…Черная пыль. Гаснет свечка – тонкий дымок…

Ему захотелось не быть. Две силы, избравшие его душу своей щепкой, слепились воедино: чужая отторгающая воля и собственное желание исчезнуть, бежать прочь…

Он кинулся.

…Больно.

После того, как рухнули стены кабинета, после того, как покрытый рисунком пол обернулся воронкой, после того, как слияние сил выбросило Луара в темноту, в никуда, после всего…

Тело его исполинским бесформенным слизнем стекало по склону – жгучее тело. Огненная масса; он слышал, как трещали, обугливаясь, хрупкие кости деревьев, как плавились камни под тяжелым брюхом, он ощущал спекшийся в корку песок. Он источал зарево – красный пожар до небес, он оставлял за собой черную пустыню, и крик его был раскаленным, зыбко трясущимся облаком…

А потом он очнулся, и ему показалось, что он лежит лицом вниз, раскинув руки, глядя в зеленый ковер на полу. Старый ковер с примятыми ворсинками…

Это была земля, проплывающая далеко под ним, – зелено-серая, окутанная туманом, с блестящими прожилками ручьев и ровными квадратами полей. Он висел среди неба, и раскинутые руки его казались сведенными судорогой; повернув голову, он разглядел белую лопасть из плотно сплетенных перьев.

От неловкого движения баланс нарушился. Земля опрокинулась набок, и он увидел полосу побережья, за которой расстилалось бесконечное голубое пространство.

Ему не было страшно и не было весело. Он просто висел посреди неба, неподвижно раскинув крылья. И тень его плыла по пыльной дороге, и отражение его упало на воду круглого, как чашка, озера…

…В круглой чашке стояла вода. По самый край. Он жадно отхлебнул, расплескал, облил рубашку; содрогнулся. Наверное, от холода.

Комната служила, по-видимому, гостиной – обширное, со сводчатым потолком помещение, из конца в конец которого тянулся длинный дубовый стол; Луар прерывисто вздохнул и опустился на край пыльного бархатного кресла. Руки дрожали. Пахло дымом.

Глаза его понемногу привыкали к полумраку; со стен комнаты напряженно глядели мрачные, длинные, едва различимые лица. Тусклый свет проникал из щелей в портьерах; Луар поднялся, покачиваясь. Ему было душно; он дернул портьеру, как дергают слишком тесный воротник.

Извне пробился солнечный луч, и взметнувшаяся туча пыли показалась Луару стаей светящейся мошкары. Он болезненно прищурился; золотая кисть, украшавшая портьеру, тяжело качнулась. Из бутона ее выпал и закружился в луче сухой тараканий трупик.

Луар отдернул руку. Только сейчас ему пришло в голову, что он без спросу хозяйничает в чужом доме, где раньше не бывал ни разу, куда явился прямо из поднебесья…

Он передернулся. На полу под креслом валялась пара белых перьев.

Эй, ты, ублюдок.

Он чувствовал себя мучительно тяжелым. Как лава. Половицы стонали и прогибались под его шагами; дверь отворилась прежде, чем он коснулся бронзовой ручки, и, делая шаг, он знал уже и расположение комнат, и содержание книжных шкафов, и то, что хозяина нет и не будет. Портреты смотрели ему вслед; он не нашел сил обернуться и поймать взгляд человека, застывшего в первой от двери тяжелой раме…

А следующая комната была залом, пустым и солнечным, и только посреди него помещалось кресло, и Луар остановился, не сводя глаз со светловолосого затылка и разлегшегося на широких плечах серого капюшона.

Нужно было позвать – но губы его не складывались в запретное слово. Отец…

Сидящий вздохнул и обернулся. Луар вздрогнул, узнав свое собственное, чуть измененное годами лицо.