Вода притягивала его с давних пор. Теперь он предавался излюбленному занятию, прислонившись к рассохшимся перилам горбатого мостика и глядя, как подрагивает зеленая гладь реки и как кружат, чуть не сталкиваясь, тяжелые стрекозы.

Так было и раньше. В памяти его возникла другая, широкая река с такими вот стрекозами, мальчишки-рыболовы со своими самодельными сетками и костяными крючками…

Те мальчишки давно умерли. От старости. И сменилось бесчисленно поколений стрекоз.

Он усмехнулся. Впервые за долгое время он явится, не дожидаясь Дня Премноголикования. Нарушит традицию…

Тот, что пришел извне, любит традиции. Приходит, будто блюдя ритуал, и все так же мнется у Двери, ожидая приглашения. Тот, что пришел извне…

«И воцарится, и… плачьте, живущие… И Привратник станет ей слугой и наместником»…

Он поморщился. Слишком много хлама накопилось в памяти за последние сто лет.

«…А если один волк захочет позвать другого? Как-то он его называет?»

Он смотрел на свое отражение, темное отражение в медленно струящейся воде. Ему хотелось, чтобы его позвали.

Тогда он наклонился над водой, навалившись на парапет локтями.

– Руал, – шепотом сказали его губы.

Отражение молчало, потрясенное звуком собственного имени.

– Я понимаю… – Он снова криво усмехнулся. – Но ты-то… Зачем?

Порыв ветра подернул воду рябью. Ему показалось, что так уже было однажды.

В тот же момент на спину его лег чужой взгляд, цепкий и вязкий, как смола. Еще не обернувшись, он знал уже, что там, позади, только пустая дорога да взвинченные пыльные столбы; он знал это и все же обернулся.

Чужой взгляд не исчез.

Он криво усмехнулся и подумал, что и это уже было. Давным-давно…

Тогда он был Привратник. Кто он теперь, чем он так интересен Тому, кто смотрит, желая войти?

«Руал», – прошелестело по краю его сознания. Отзвук, прикосновение, эхо давнего зова…

Он ждал и этого – и все же вздрогнул, мгновенно испытав давно забытое чувство – мороз по коже.

Все повторяется.

* * *

Внутри моей груди сидела толстая игла. Временами я замирала, забывалась, тупо глядя в ползущую навстречу дорогу, и тогда игла причиняла только тупую тягучую боль. Однако стоило лишь допустить неосторожное движение души, лишнее воспоминание – и, потревоженная, игла снова протыкала меня насквозь; я осознавала потерю десятки раз подряд, и боль не притуплялась.

Луар молчал. Навстречу ползла серая лента дороги…

И топала пегая лошадка, привычная к своему неспешному пути, к запаху дыма и грому жестяного листа, к любопытствующей толпе, к бесконечной смене декораций, дорог, дворцов, базаров…

Я вздрагивала, приходя в себя. Две мои жизни переплелись, спутались, как брачащиеся змеи. Я забывала, кто за моей спиной – спокойный ироничный Флобастер либо тот, другой, из-за которого все оборвалось…

Все оборвалось. Флобастер пытался меня удержать, – возможно, он предчувствовал свой ужасный конец. Если б я была там, его бы не убили. Во всяком случае, сначала убили бы меня…

Кем он мне был? Кем же он все-таки был?

Над дорогой стояло облако, похожее на безвольную, мертво повисшую руку. Из небесной ладони выскользнула и теперь моталась по небу черная птица.

Что, если он умер, не простив?!

В безлюдной рощице нас догнал незнакомый всадник. Хмурый старикашка, заросший от уха до уха жесткой, как щетка, редкой бороденкой, требовательно взмахнул рукой – я испугалась, но как-то вяло, ненатурально. Луар натянул поводья и спустил меня на землю. Стоя на ватных ногах, я смотрела, как он толкует о чем-то с жилистым старикашкой, как, отрывисто поклонившись, тот разворачивает лошадь и скачет обратно…

– Кто это? – спросила я спустя полчаса дороги.

Луар нехотя поморщился:

– Это человек Совы… Старый плут раскопал-таки свои тайники и добыл, что мне нужно… Я назначил встречу.

Его слова доходили до меня медленно, как медленно достигают берега круги от брошенного в болото камня.

– Останови-ка лошадь, – попросила я шепотом.

В такой просьбе не было ничего необычного, – но голос мой нехорошим образом дрогнул. Луар придержал коня и внимательно на меня воззрился; выпутавшись из его рук, я неуклюже соскользнула на дорогу.

Некоторое время мы смотрели друг на друга – он сверху, я снизу, он вопросительно, я – отчаянно и зло.

– Так ты, значит, назначил встречу? Сове?

Он кивнул, все еще не понимая. Я с шумом втянула в себя воздух:

– Он убийца. Убийца и палач. А ты…

Мне хотелось выплеснуть на него слишком многое; от избытка слов и чувств я запнулась и замолчала, разевая рот, как выброшенная на берег рыбина. Луар устало вздохнул, соскочил с седла и встал рядом:

– Ну-ка, перестань… Успокойся… Хочешь, давай пройдем пешком.

– Что ты там делал? – завопила я, наконец овладев собой. – Что ты делал в разбойничьем логове, ты что, сам разбойник? Они… ты видел… Ты…

Я снова замолчала, на этот раз из-за спазма, сдавившего горло, из-за навернувшихся на глаза слез. Луар пожал плечами:

– Не городи ерунды… Мне плевать, кто такой Сова. Он знает нечто, что мне интересно, у него есть то, что мне нужно… А разбойник он или кто – мне плевать…

– Какая ты сволочь, – сказала я тихо. – Ты, оказывается… Какой ты мерзавец…

Прежде чем он успел осознать мои слова, я его ударила. И еще. Так, что ногти оцарапали кожу и выступила кровь. Мне хотелось убить его в эту минуту – так захлестнула меня волна горя и ненависти. Флобастер на полу повозки, ухмылка Совы, запах немытого тела, эти хари, наслаждающиеся своей необузданной властью… И снова Флобастер в луже крови.

В такие минуты чем хуже, тем лучше. Мне хотелось, чтобы и мне тоже перерезали горло; весь мир представлялся сборищем ничтожеств и сволочей, и виновник смерти Флобастера стоял передо мной, хлопая округлившимися глазами. Я изрыгала проклятия, я унижала и отрекалась, я лупила его и плевала ему в лицо, чуть не поверив в своей истерике, что он еще хуже прочих, равнодушный подонок, сломавший мне жизнь…

– Уходи! – вопила я, захлебываясь своим отчаянием. – Уходи, ты, ублюдок! Ты всем приносишь несчастье, зачем ты родился на свет, убирайся!

И не помню, что я там еще кричала в его белое застывшее лицо, казавшееся в те мгновения отвратительной маской смерти…

Потом оказалось, что я сижу на дороге, что какой-то крестьянин с проезжающей телеги опасливо на меня косится, а стук копыт вдалеке уже стих, уже давно стих, и давно опустилась серая пыль.

* * *

На расположение городской стражи обрушилось бедствие, сравнимое разве что с давней осадой. Полковник Солль, когда-то исчезнувший без предупреждения и сгинувший затем в далеком Каваррене, начальник стражи, о котором решено было, что он не вернется, герой и военачальник, которого в последнее время поминали только вполголоса и презрительно, – этот самый господин Солль вломился в штаб, как голодный хорек вламывается в беззащитное птичье гнездышко.

Одышливый лейтенант Ваор, располневший и состарившийся в преддверии капитанства и в последнее время фокусом судьбы оказавшийся как бы во главе полка, прибежал из дому в измятом мундире, на ходу пытаясь стереть с ладоней варенье – видимо, вишневое. К его приходу полковник Солль, хищный, поджарый, со странным блеском прищуренных глаз, успел отправить на гауптвахту пару подвернувшихся бедолаг, расколотить бутылку вина, найденную в шкафчике дежурного офицера, и водрузиться в свое собственное командирское кресло, которое за время его отсутствия успело слегка расшататься под весом лейтенанта Ваора.

Лихорадочно горящие глаза сверлили лейтенанта все время, пока, растерянный и смятенный, он докладывал внезапно вернувшемуся начальству о положении вещей.

Таковое положение оказалось из рук вон плохо – шайка Совы не только не была обезврежена, но и наглела с каждым днем, из-за чего город стал испытывать недостаток товаров, в том числе первостепенных. Купцы боялись обсиженных разбойниками дорог, окрестные крестьяне не везли на рынок хлеб и мясо, у дверей Ратуши день и ночь простаивали озлевшие посланцы разоренных хуторов и деревень. Всю жизнь исправно платившие налоги, они желали теперь помощи и безопасности – а где их взять, если капитан Яст, уж на что орел был, и тот сгинул жутким образом в разбойничьей западне… Наниматься в стражу никто не хочет, молодые парни забывают о присяге, бросают оружие и уходят прочь; попробовали заикнуться бургомистру об увеличении жалованья – куда там! И так уже стражников за глаза называют трусами и дармоедами…

В этом месте жалобный доклад лейтенанта Ваора был прерван ударом кулака по столу. Полковник Солль вращал налитыми кровью глазами, площадно ругался и сулил лейтенанту злую смерть, если сию же секунду все свободные от постов стражники не будут собраны, вооружены и готовы выступать.

Заслышав о выступлении, лейтенант струхнул; Солль усугубил его страхи, мрачно сообщив, что собственноручно перевешает дезертиров, ежели таковые вздумают увильнуть от карательного похода.

Лейтенант заметался; на его счастье, в эту самую минуту напор полковника Солля обратился в другое русло – явились посланцы из Ратуши. Бургомистр, прослышавший о возвращении Солля, желал немедленно видеть его у себя.

Поднимая на ноги казармы и рассылая посыльных по домам офицеров, лейтенант Ваор горько пожалел о тех чудных временах, когда полковник Солль спокойно обретался в далеком и тихом Каваррене.

Если бургомистр и собирался упрекать, то все упреки умерли у него на губах, когда он вгляделся в лихорадочные, блестящие Соллевы глаза. Полковника раздирала жажда деятельности; еще не успев усесться, он заявил, что отряд для поимки разбойника Совы будет снаряжен сегодня и выступит завтра. Бургомистр скептически поджал губы и покачал головой – однако ничего не сказал.

На широком, как поле, и пустом, как лысина, бургомистровом столе лежали рядом три тонкие стальные цепочки. Три обрывка колодезной цепи.

– Недобрые вести, полковник, – пробормотал бургомистр, потирая шею.

Солль дернулся:

– Сова – это мое дело, почтеннейший. Можете поверить, что поимка его – дело нескольких дней.

Бургомистр опустил уголок рта:

– Хотелось бы… Весьма хотелось бы поверить, Эгерт… Но я звал вас не для этого…

Повисла пауза. Полковник Солль, чья жажда деятельности не позволяла ему сидеть спокойно, успел подняться, дважды пройтись взад-вперед по кабинету и наконец требовательно уставиться на собеседника.

– М-м… – Бургомистр массировал теперь виски. – Госпожа Тория… здорова?

Эгерт сумел сдержаться, и лицо его не выразило ничего. Бургомистр не знал, что предыдущую ночь он провел на мостовой перед собственным домом, вглядываясь в темные окна, содрогаясь при виде полного запустения, боясь переступить порог…

Наутро служанка Далла, потрясенная возвращением хозяина, сообщила ему о загородном отдыхе госпожи Тории с маленькой дочкой. Эгерт стиснул зубы – и заставил себя до поры до времени забыть. Сперва Сова, говорил он себе. Это первостепенно… Это долг. Сначала – Сова.

– Вполне, – отозвался Эгерт бесцветным, как жеваная бумага, голосом. – Она вполне здорова.

Бургомистр осторожно потрогал кончиком пальца припухшее веко.

– Собственно… Сова. Да, Сова… Но, Эгерт, Сова все-таки там, за стенами… А здесь…

Рука его коснулась цепи, лежащей на столе. Тускло звякнули стальные колечки.

– Уже десяток жертв, – сказал бургомистр глухо. – Ты скажешь – это дело судьи… Да, это его дело. Его люди ищут… Но я хочу, чтобы ты знал.

Эгерт молчал, покусывая губы, стараясь не думать о своем доме, счастливом доме, погруженном в темноту. Что он говорит… Десяток жертв?

– Дети, – вздохнул бургомистр. – Он выбирает детей… От пяти и до двенадцати. И душит их колодезной цепью… И его видели… Да, Эгерт, судья ищет, того человека, убийцу, уже видели… Двое или трое. Он высок и носит плащ с капюшоном. Плащ с широким капюшоном, да, Эгерт…

Широко раскрытые глаза Солля уперлись в обрывки цепей на пустом столе. Бургомистр кивнул:

– Да… Это… Вот так. Он душит цепью… Без выгоды. Надо полагать, у него своеобразная… страсть, что ли… К противоестественным деяниям…

Что может быть противоестественнее смерти с железными клещами в пробитой груди…

Эгерт содрогнулся. Плащ. Всякое упоминание о плаще с капюшоном теперь царапало его, как ржавый коготь. Мало ли плащей с капюшонами? Почему рядом со словом «плащ» стоит имя… которое он помнит, но не станет зря повторять. Бургомистр прав – это дело судьи… Дело Эгерта – Сова, разбойник, а этот безумный убийца…

– Тот сумасшедший старик, – сказал он хрипло. – Он…

Бургомистр вздохнул:

– Его убили. После третьей или четвертой жертвы забили камнями, Эгерт. Вы знаете, как скоры слухи, но расправа напуганных людей – еще скорее… Никто не был наказан. Бесполезно, Эгерт… Старика закопали с расколотой головой, а спустя несколько дней этот ужас повторился… Снова ребенок с цепью на шее… Того безумца в плаще убили ни за грош, Эгерт, но мне не было его жаль…

– Это дело судьи, – сказал Эгерт глухо. – Пусть Ансин ищет, в этом городе традиционно ловкие судьи…

Бургомистр подержал в руках обрывок цепи, положил снова на стол.

– Эгерт, а Луар с матерью?

Солль внутренне сжался, как от прикосновения того самого ржавого когтя.

– При чем здесь Луар?

Бургомистр пожал плечами:

– Ни при чем… – И сразу, без перехода: – Ты… Вы ведь тоже не любите орден Лаш, да, полковник?

– Вы знаете, бургомистр, – отозвался Эгерт после паузы. – Здесь все про меня знают.

Его собеседник колебался, будто решая, говорить Эгерту нечто важное или все-таки не говорить. Солль ждал, покусывая уголок рта.

Ожидание его оказалось тщетным. Бургомистр решил промолчать и потому с натугой улыбнулся:

– Прости, Эгерт… Я не хотел никого обидеть… Значит, Сове осталось топтать землю считаные дни, да?

Эгерт решительно вскинул голову:

– Да… Я выступаю на рассвете. Все. Это все.

Если бургомистр и подумал что-то о поспешных решениях и необдуманных действиях, то поучать полковника Солля все же не решился.

– Удачи, – сказал он серьезно. – Неплохо было бы… Слишком много всего. И Сова, и… здесь… Город бурлит, как котел. Еще немного – и мне придется продавать мантию.

Последние слова были шуткой; Эгерт вежливо улыбнулся, пожал протянутую руку и с той же лихорадочной поспешностью направился в гарнизон – по душу лейтенанта Ваора.

* * *

На площади, неподалеку от здания суда, молча стояла хмурая, настороженная толпа. Изможденные, оборванные люди глядели вслед разодетым горожанам, плевали под ноги ливрейным лакеям, шарахались от проезжающих карет; посланцы разоренных деревень явились в город искать помощи и правосудия, город же оказался равнодушным, бесчувственным, глухим…

Луар ехал шагом; толпа глядела на него угрюмо и неприязненно, он с трудом преодолел желание поторопить коня и быстрее проехать мимо.

Он ехал, и под рубашкой у него покачивался медальон. Луар кожей чувствовал, как подрагивает – будто пульсирует – в такт лошадиному шагу золотая горячая грань.

Луар ехал как меж двух огней – первым огнем, горящим внутри его, был Амулет, снова оживший, требовательный, мучительный предмет, давно сделавшийся будто органом его тела, причем органом болезненным и больным; вторым огнем был город, холодный и подозрительный, явно враждебный ко всем пришельцам и незнакомцам, город с наглухо закрытыми ставнями, опустевшими лавками, усиленными нарядами нервной, злобной стражи. Луар, вдруг оказавшийся в родном городе чужаком, шкурой чувствовал косые, настороженные взгляды.

В какой-то момент ему сделалось плохо, так плохо, что он зашатался в седле. Лягушонок в бочке со смолой… Кошка с чулком на морде, тряпичный мячик для множества ног, или судьба – всего лишь балованный шкодник, ребенок, способный зашвырнуть живого лягушонка – в смолу…

…Ох, как сердилась мать. Как она переживала – ему совершенно искренне стало стыдно, он изо всех сил хотел исправиться… Мать говорила отцу, и голос ее дрожал: «Откуда? Он же добрый мальчик… Он же… Откуда это?»

Это было живой мышкой, которую он выкрал из мышеловки, привязал к ножке стула и каминными щипцами отдавил лапу.

Зачем он это сделал? Может быть, потому, что накануне случился визит к цирюльнику, который такими же щипцами, только поменьше, вырвал Луару зуб? Луар тогда подумал, что цирюльнику приятно делать другим больно, что это его хлеб и насущная необходимость… И он позавидовал цирюльнику. И он захотел тоже. Мышка…

В какой-то момент действительно было приятно. Страшно и сладостно; однако потом он плакал и просил прощения, он искренне раскаялся и даже хотел, чтобы его выпороли. Но мать только отвернулась и ушла, и целую неделю не заговаривала с ним, и он маялся, и клялся, что больше никогда-никогда… Даже мухи… нет…

И действительно – больше никогда. Даже мухи. Но то страшное и сладостное – запомнил, хоть и гнал от себя, как постыдное и гадкое…

…Луар тяжело слез с седла. Опустился на каменное подножие круглой тумбы – той самой, на которой покачивался перед входом в здание суда игрушечный висельник.

Амулет под рубашкой был горячий. Теперь он был точно горячий, он жег, Луар застонал и протянул руку, чтобы вытащить медальон из-за пазухи, – но рука так и опустилась, не дотянувшись.

Это его ноша. Это его клеймо. Амулет должен жечь, это наказание невесть за что… За ту мышку. Это же и поощрение – нужно, чтобы боль тела помогла ему справиться с иной болью, которая почему-то сделалась совсем уж невыносимой…

Теперь ему казалось, что быть просто наивным мальчиком, которого ни с того ни с сего прокляли дорогие люди, что быть этим несчастным мальчиком легче – есть горе и есть обида, но жива и надежда, что все ошибка и все исправится…

А теперь он сидит под игрушечной виселицей, и болтаются тряпичные ноги казненной куклы, и круг замкнулся, нету больше ни обиды, ни надежды, и ничего нету, серое небо и тошнота, подушечке для игл не должно быть больно…

Он криво усмехнулся. У его няньки было рукоделие и подушечка для игл в виде смеющейся рожицы. Иглы втыкались в розовые щеки и веселые глаза – а рот все смеялся… И этой вот тряпичной кукле тоже не больно, ей плевать, что ее повесили невесть сколько лет назад и не дают успокоиться…

Впрочем, кажется, они меняют куклу… Нитки расползаются под дождем и солнцем, тряпки линяют… А жертва правосудия должна выглядеть внушительно…

Небо, да перевешайте хоть всех кукол в мире. Только не суйте в меня иголками, хорошо, я ублюдок, ладно, я приношу несчастье, я со всем согласен, но что же делать…

Стражник в красно-белом мундире, грузный высокий стражник навис над сидящим Луаром – и не узнал в нем сына господина Солля.

– Ну-ка встань. Не положено.

Луар смотрел в хмурое, склонившееся над ним лицо, и на одну короткую секунду глаза блюстителя показались ему голубыми головками булавок. Две булавки, уходящие остриями в глубь стражниковой головы.

– Хорошо, – сказал он равнодушно. – Я сейчас уйду.

Он поднялся – и в глазах его потемнело, он силой заставил себя не упасть и даже не поднес ладонь к лицу, простоял минуту, слепо глядя в никуда и ожидая, пока темнота перед глазами рассеется…

Потом ему сделалось лучше. Ведя коня в поводу, он медленно двинулся через площадь – туда, где по бокам высокой лестницы застыли в величественных позах железная змея и деревянная обезьяна.

– Вы куда, молодой человек?.. Эй, эй, юноша, а имеете ли вы честь быть студентом? По какому же праву вы переступаете порог, который…

Луар устало отодвинул с дороги суетливого служителя – старичка в пыльном кафтане, того самого, что так любил красоваться на круглом университетском балконе, вытряхивая пыль из шелковых географических карт либо начищая до блеска желтый человеческий скелет…

Поразительно. Старик не узнал Луара. Эти, из ордена Лаш, узнавали немедленно – а старая университетская крыса так оплошала. Не узнать сына Тории, мальчика, который рос на твоих, старичок, глазах… Видимо, Луар изменился-таки.

– Это… безобразие! – Служитель схватил Луара за рукав. – Немедленно… вон!

Луар смерил его тяжелым взглядом – цепкие пальцы старикашки сами собой разжались.

– Я Луар Солль, – сказал он медленно, с наслаждением проворачивая во рту каждый звук своего неправильного, бывшего имени. – Я имею право.

Он шел коридорами, безошибочно выбирая правильный путь, а служитель, бормоча и посапывая, трусил следом. Встречные студенты недоуменно заглядывали Луару в лицо, кто-то удивленно вскидывал брови, кто-то шарахался – в какой-то момент ему увиделись те же коридоры пятнадцать лет назад, новый костюмчик из жесткой негнущейся ткани, студенты огромные, как башни, удивленно и ласково глазеют на неуверенного малыша, впервые явившегося в таинственное место, где «наука» и где мама «работает»…

Он очнулся. Он снова был собой, то есть вполне взрослым ублюдком, и в глазах ученых юношей отражалась не умильная симпатия – страх в них отражался, угрюмый страх; а ведь я страшен, подумал он удовлетворенно.

Медальон подрагивал на груди в такт шагам, и с каждым шагом зрела уверенность, что столько времени потрачено зря, что он искал не там и не так, но вот наконец перед ним нечто важное, единственно важное, нужно только перетерпеть эту жгучую боль золотой пластинки…

Тогда, в первый раз, он так испугался барельефов, каменных лиц великих ученых древности, эти лица казались ему мертвыми и строгими одновременно… Каменные трупы…

Еще он боялся, когда рисовали огонь. Он думал, что нарисованный огонь явится и будет пожар, тот, которым пугает нянька…

– Нет! – суетливо воскликнул служитель. – Без разрешения госпожи Тории… нельзя!

Луар поднял голову; оказалось, он стоит перед запертой дверью, вернее, перед дверью и заслонившим ее служителем.

– Кабинет декана… это святыня… Вы знаете, он заперт… Только госпожа Тория может…

– Декан мой дед, – сказал Луар в сводчатый потолок. – Вы думаете, он был бы против?

На лице служителя проступило сомнение – но только на секунду.

– Только с разрешения госпожи Тории! Только в ее присутствии… И вы все равно не сможете открыть!

– Тогда чего вы боитесь? – удивился Луар.

Служитель заколебался. Нахмурился, упрятав глаза под самый лоб; нехотя отступил:

– Что ж… Надеюсь, дверь вы ломать не будете, господин Луар?

В последнем слове накопился весь яд, на который был способен этот преданный университету старикашка. Луар поднял брови, узнавая и не узнавая собственное имя:

– Или у вас нет ключей?

– Ключи у госпожи Тории! – победно изрек служитель. – И вряд ли ей понравится, когда я расскажу о…

Луар с усилием повернул бронзовую ручку. Тяжелая дверь качнулась и отошла – без скрипа, плавно, как во сне. Служитель замер, разинув перекошенный рот.

Из кабинета пахло травами. Пылью, книгами, еще чем-то трудноназываемым, Луар был уверен, что слышал этот запах раньше…

Служитель все еще молчал.

Тогда Луар переступил порог и захлопнул дверь перед самым служительским носом.

* * *

Вооруженный до зубов отряд, возглавляемый полковником Эгертом Соллем, подобен был обезумевшему льву, который гоняется за шершнем.

Эгерт кидал своих людей напролом, рвался вперед, презрев опасность, – и всякий раз заставал брошенный лагерь, остывшие угли костров, смятую траву и кости обглоданной дичи; Сова протекал сквозь ловушки, как протекает сквозь пальцы песок, а отряд Солля был велик и неповоротлив, и всякий, кто был хоть сколько-нибудь любопытен, мог спокойно разузнать о его маневрах и подготовиться загодя…

Разъяренный Солль пытался сделать союзниками местных жителей – их допрашивали едва ли не с пристрастием, и все напрасно. Боясь возможных разбойничьих набегов и трепеща перед озлевшими стражниками, хуторяне приходили в еще больший ужас при мысли о мести – а Сова мстителен, и не стоит надеяться на то, что его так скоро изловят…

Спустя неделю закончился провиант; воины роптали. Эгерт, все эти дни почти не сходивший с седла, почернел лицом. Обещая своим людям попеременно то награды и почести, то военный суд и виселицу, он сумел-таки вздрючить выдохшийся и голодный отряд, привести его в более-менее боевое состояние и подвигнуть на последний бросок – отчаянный и оттого неожиданный.

…Под вечер передовой дозор напал на след Совы – неожиданно свежий, еще теплый; на закате удачливому молодому воину посчастливилось изловить часового Совы – одного, а сколько их всего было?!

Запахло неминучим боем – и от этого долгожданного запаха ноздри полковника Солля затрепетали, как парус.

* * *

…Наутро город содрогнулся от новой страшной вести – под окнами добропорядочных горожан нашли маленькую молочницу с колодезной цепью на шее; белая лужа растеклась из опрокинутого бидончика, и на дальнем ее конце орудовал розовым языком вороватый кот. Все приметы говорили о том, что ребенок погиб сейчас, только что; горожане кинулись – одни в ужасе по домам, другие в ярости по окрестным переулкам и подворотням; говорят, кто-то успел увидеть в конце улицы фигуру в длинном плаще. Высокую худую фигуру в капюшоне…

Слухи расползлись всего за пару часов. Перепуганные матери запирали детей на ключ, и несчастные узники уныло глядели на волю сквозь оконные стекла. Малолетние служки и разносчики жались друг к другу, то и дело в ужасе оглядываясь, будто заслышав звон цепи…

После полудня пришла новая волна слухов, да такая, что ненадолго позабыли и про убийцу. Башня Лаш, заколоченная Башня на площади исторгла невнятный, утробный стон, от которого у всех находившихся поблизости волосы встали дыбом. Какой-то пьяный от страха сторож поведал любопытным, что, еженощно обходя площадь, он не раз уже слышал в Башне звуки и шорохи – словно бы возню огромных мышей…

Городские ворота закрылись на час раньше обычного. По всему городу хлопали ставни; страх сидел за каждым столом, страх поджидал в каждой спальне, а если и не страх, то беспокойство, душевная смута и ожидание недоброго…

В кабинете декана Луаяна ночь напролет горел огонь. Внук старого мага сидел над грудой странных и страшных книг, тех особенных книг, касаться которых не смела даже деканова дочь.

Знаки и символы, которым Луара никто не учил, складывались не в слова даже – складывались в не до конца оформившиеся понятия, и, дрожа крупной дрожью, Луар понимал, что обманывает себя, – это не чтение… Даже закрыв книгу, он будет слышать и ощущать присутствие этого, и знаки не исчезнут, если он зажмурит глаза…

Куртка его лежала на высокой спинке кресла. Белая рубашка была расстегнута, и на обнаженной груди тускло поблескивал медальон. Близилось новое утро – а может быть, уже третье утро, он потерял счет часам и дням, он путался, плыл в огромной сладкой паутине, не ведая, паук он при этом или муха…

Кабинет декана смотрел на него десятками глаз. Теперь он не мог без ужаса думать о людях, входивших в него в неведении, – но пусть и остаются в неведении, декан был мудр, все его тайны спрятаны или спят… Или пребывают в заключении, как эта крыса в кандалах. Луар не станет будоражить память деда, ему нужно нечто другое, зачем ему чужие тайны, когда у него есть медальон…

Пластинка обдала его новой жгучей волной. Зашипев от боли, Луар неуклюже встал, обвел кабинет глазами, потом, покачиваясь, как пьяный, шагнул в дальний угол.

Круглый столик покрыт был грубой пыльной скатертью; под ней пестрел, сливаясь, полустертый узор линий и знаков.

Луар отошел. Обхватил себя за плечи, долго сидел, скорчившись, стараясь унять дрожь, вспомнить что-нибудь хорошее, например как шевелится под снегом живая трава, как мама учила его танцевать – босиком на теплом песке… Как они с мамой…

Был теплый, пронзительный вечер; они шли куда-то через редкий сосновый лесок – и теперь уже не вспомнить, кто за кем погнался первым. Его мама вдруг оказалась мальчишкой – таким же, как он сам, только быстрее, ловчее, хитрее; он тщетно гонялся за ней, хохоча и повизгивая, пытался схватить синюю развевающуюся юбку… Потом она огляделась, подхватила руками подол, обнажив белые икры маленьких тонких ног, – и сиганула через кусты, легко и привычно, как олениха… У Луара захватило дух; не решаясь повторить ее прыжок, он поспешил в обход. Раскрасневшийся от бега и от азарта, он летел сквозь лес, сосны стояли, подсвеченные косым солнцем, а где-то впереди хлопала на ветру юбка, синяя, как небо… Его мама прыгает лучше всех…

И он догнал ее.

Она стояла, прижавшись щекой к коричнево-красной чешуе сосны, неподвижная, как сам огромный ствол, насмешливая, загадочная… И он не стал хватать ее за юбку. Он обнял другое дерево, напротив; мальчик и женщина долго смотрели друг на друга, и Луар слышал, как пахнет смола, и чувствовал, как липкие капли приклеивают его щеку к шершавой древесной щеке… Нет. Она не была его товарищем. Она была несравнимо лучше.

Странное, незнакомое чувство явилось и ушло без остатка – но нежность все равно осталась. И тогда он дал себе клятву. Он поклялся, что будет защищать свою маму до смерти – даже если для этого придется стерпеть самое страшное в мире мучение, вроде цирюльника-зубодера…

А потом на полянке с остатками солнца оба увидели птицу с хохолком. Такую пеструю незнакомую птицу… Губы матери шевельнулись: «Удод».

К подолу ее юбки приклеилась вилочка – пара сосновых иголок…

…Кабинет декана Луаяна молчал.

Медальон на груди Луара пребывал в ожидании, и в ожидании пребывал круглый, испещренный символами стол.

Он встал и зажег три свечи. Его дед был магом, неужели то, что он, Луар, делает сейчас, – неужели это противоестественно?!

Руки его дрожали, пока он выцарапывал свечи из канделябра и устанавливал на круглом столе. Вернее было бы установить свечи, а потом зажечь, но рассудок Луара молчал, уступив место чему-то более сильному, властному и неназываемому.

Одна из свечей упала и погасла. Луар тщательно установил ее снова – но дым, выползший струйкой из погасшего фитилька, на секунду заставил его зажмуриться.

Небо, неужели всю жизнь при запахе погасшей свечи?..

Тугое, сильное, верткое тело. И шнурки, шнуровка на платье, шнуровка на корсете… Босые пятки, шлепающие по гостиничному полу… Одинокий башмак перед остывшим камином…

Да, был камин. Расплывающееся желтое пятно… Позвякивание кочерги о решетку. Холодная ночь – и солнечный стержень, волею судеб пойманный между скрипучей гостиничной кроватью и трепещущим Луаровым телом. Это все равно что изловить солнечный луч… И страшно спугнуть. И страшно поранить… Это – ты? Простая девчонка? Как?! Непонятно…

Руки, ребра, груди, счастливый не то смех, не то всхлип…

А теперь уходи, ублюдок, зачем родился…

Три свечи горели ровно, три язычка, три рыжих тополя с черным стволом…

Он глубоко вздохнул. Три язычка дрогнули; одинаково изогнувшись, они потянулись друг к другу, чтобы сойтись в центре стола, и сошлись-таки, и по спине Луара крупными каплями побежал пот.

Почти против его воли рука его коснулась Амулета и медленно-медленно поднесла его к лицу.

…Был высокий старик, бросавший камушки. Что Луар сказал ему? «Я – Прорицатель»?

Рука дрогнула последний раз, и Луар заглянул в прорезь на медальоне. В прорези пылал тройной огонь; отсвет его, в точности повторяющий форму отверстия, упал Луару на лицо.

Безмолвие. По ту сторону медальона не было свечей, там…

«Ты?!»

Пластинка упала и повисла на цепочке, а вслед за ней повалился на пол Луар – беззвучно, как тряпичная кукла.

* * *

Летний дождик поплакал-поплакал и иссяк. Я стояла на перекрестке, и у ног моих лежала лужа, овальная, как зеркало в будуаре.

Большая дорога простиралась, как грязное полотенце, одним концом вперед, к маячащим городским стенам, другим концом назад, мне за спину. Неширокая и неухоженная тропа сворачивала в сторону и тянулась через поле к отдаленной рощице – зеленой и праздничной, умытой дождем, пережившей зиму и вступившей в лето: той самой рощице, за которой, я знала, скрывается сейчас загородный дом Соллей. Тот самый дом, где широкий двор самой природой приспособлен для бродячего театра…

Место моего давнего преступления. Правда ли, что убийц всегда тянет туда, где пролилась кровь их жертв?

Я хмуро усмехнулась. В зеркальной поверхности лужи отразился подол моей тяжелой, намокшей под дождем юбки; подол колыхался, как занавес, и над ним отражалось в воде мое маленькое, чумазое, исхудавшее лицо. А вот так, господа, выглядят молоденькие глупые бродяжки.

Собственно, на что мне было рассчитывать? Что я забыла в том доме или меня встретит живой Флобастер? Разве что Луар выйдет навстречу, Луар-мальчик, трогательно серьезный и одновременно беззаботный, выйдет и скажет: «Ничего. Ты пошутила, я ничего не помню, забудем вместе…»

Носком башмака я провела по рыжей, мокрой, обрамлявшей лужу глине. Как же, забудем… Когда в глаза зовут ублюдком… Когда гонят и проклинают… И почему-то все подряд – мать вот, отец… Даже, казалось бы, человек, от которого ничего такого ждать не приходилось… А что ответила бы я, если б меня спросили так вот прямо: зачем я родилась?

А он сын Фагирры и ищет след Фагирры. Ищет его в самых темных и смрадных уголках, давайте, давайте его осуждать… Любопытно все-таки, если б мой собственный отец, которого я, кстати, тоже не помню, если бы он оказался душегубом… Вроде Совы. Да, интересно, как бы я поступила, если бы вдруг мне захотелось понять его, палача, темную душу…

Мне захотелось плюнуть в лужу, но в последний момент я пожалела голубое небо, которое в ней отражалось. Тухлое дело – плевать в небо. Бесполезно и некрасиво. Себе дороже…

Ноги мои потоптались еще, затем свернули с большой дороги и, чуть прихрамывая, понесли меня тем самым путем, по которому полгода назад тянулись три наши повозки под надзором Флобастера, три повозки и проводник – юноша с прямой ученической посадкой, парнишка, не знавший женщин, влюбленный единственно в своего отца, героя осады…

Игла, поселившаяся в моей груди, шевельнулась снова. Все та же, чуть притупившаяся игла. Наверное, на всю жизнь, подумала я, равнодушно глядя на перебежавшего дорогу зайца…

Трудно сказать, что я собиралась увидеть в доме Соллей. Если не считать детской игры, которую я вела сама с собой: будто тропинка провела меня по времени, будто все вернулось назад и во дворе я снова увижу накрытые столы, веселых гостей и суетливые приготовления к спектаклю – под руководством Флобастера, разумеется…

Дом вынырнул из-за обступивших его деревьев, и с первого взгляда мне стало ясно, что здесь не живут; испытав едва ли не облегчение, я замедлила шаг – и тут увидела дымок, редкий, вялый дымок над одной из кухонных труб.

Слуги? Вероятно. Наверняка здесь обитает сторож, осоловевший от скуки и одиночества, он не откажет в гостеприимстве девушке, сбившейся с дороги… А может быть, девушке, ищущей работу или несущей весть кому-то из хозяев, я еще не придумала, разберемся по ходу дела…

Ворота были прикрыты, но не заперты. Мимоходом я подумала, что в нынешние неспокойные времена сторожу следует быть осторожнее.

Широкий двор, пробудивший во мне тысячу воспоминаний, оказался загаженным помоями, неприбранным мусором, пометом и конскими каштанами; я мысленно поставила себя на место госпожи Тории и тут же с треском выгнала сторожа вон.

Дом молчал. Парадная дверь была заколочена, однако черный ход казался вполне обжитым – в приоткрытую дверь вела тропка, протоптанная по давно не метенным ступеням. Изнутри пахло стряпней; я постучала раз и другой, а потом вошла – на свой страх и риск.

Изнутри дом выглядел еще хуже, нежели снаружи; в помещениях для слуг царила грязь и паутина, поражаясь все больше и больше, я несколько раз несмело окликнула воображаемого сторожа – когда глаз мой уловил какое-то движение в темном боковом коридоре.

Нельзя сказать, чтобы я совсем уж не испугалась. Честно говоря, первым моим побуждением было потихоньку убраться восвояси; постояв немного и умерив бешеный стук сердца, я решилась-таки сделать один маленький шажок в сторону и заглянуть в проем – одним глазом.

Комната поварихи (или горничной, или чья-то там комната) носила следы небрежной уборки; на полу около кровати сидела, сжавшись в комок, маленькая лохматая девочка.

Некоторое время я стояла в замешательстве – если это бродяжка, тайком проникшая в запертый дом, то что сулит мне встреча с более взрослыми ее собратьями – родителями? – которые явно присутствуют неподалеку? Или это сторож сжалился над девочкой и впустил ее тайком от хозяев?

Девочка смотрела на меня круглыми, паническими, воспаленными глазами затравленного зверька.

– Не бойся, – сказала я ласково. – Не бойся, я добрая… Не надо бояться.

Девочка со свистом втянула воздух и отползла глубже под кровать. Чтобы видеть ее, мне пришлось присесть; она дернулась, вжимаясь в стену, быстро облизывая губы, – и нечто в ее движениях показалось мне знакомым. Прежде чем догадаться, я успела покрыться потом.

Девочка тихонько заскулила – как щенок.

– Алана, – сказала я, не веря себе. – Алана?!

Она притихла, снова напрягшись. Глаза ее смотрели теперь угрюмо и зло.

– Алана, девочка, – прошептала я одними губами. – Что с тобой?!

Она молчала.

Я метнулась прочь.

Я неслась сквозь захламленные коридоры, заглядывая в пустые пыльные комнаты; в кухне, пропахшей кислым, стоял на столе накрытый крышкой горшок с подгоревшей кашей. Кто-то должен здесь быть, бормотала я, сжимая кулаки; воображение мое рисовало страшные, опровергающие друг друга картины: маленькую Алану пленили и держат заложницей… Мертвая Тория, а она ведь умерла, иначе ребенок никогда бы не дошел до такого состояния… Злодей сторож, безумец, похититель детей…

Потом я остановилась. Тяжелые шаги, медленные, будто идущий тянет на плечах тяжелый мешок; хлопнула входная дверь.

Ступая неслышно, как кошка, я ринулась следом. В маленькой комнатке для прислуги уже никого не было; мысль об Алане подстегнула меня, не соображая, что делаю, я подобрала валяющиеся в углу каминные щипцы. Если это чудовище посмеет тронуть девочку…

В дверной проем било солнце, и на грязном полу лежала ясная, светлая полоса. Высунув нос наружу, я зажмурилась, привыкая к дневному свету; где-то за сараем хлюпала вода, так, будто полощется в тазу недостиранное белье: шлеп, шлеп… Льется вода, и снова влажное – шлеп, шлеп…

Я подкралась бесшумно.

Круглая, сгорбленная спина загораживала собой жестяное корыто; из-под красных распухших рук летели наземь мыльные брызги. Солнце прыгало, дробясь на вспененной воде, а пожилая женщина натужно и мерно возила тряпкой о стиральную доску: шлеп… шлеп…

Потом она вскрикнула и обернулась.

Нянька, старая моя знакомая, постарела и вся как-то опухла; глаза ее, бесцветные и слезящиеся, вдруг широко раскрылись:

– А… Ты… Девонька…

Через секунду она рыдала у меня на груди, и, обомлевшая, я неуверенно гладила мягкую покатую спину.

Алана не признавала никого. Глотая слезы, нянька жаловалась, что кормит девочку, как зверька, что ребенок неделями не мыт, что Алана вырывается из ее рук и кусает, как белка, а у нее, старой больной женщины, нету сил, чтобы силком засунуть ее в корыто…

Алана слушала нянькины жалобы, сидя на полу возле двери – чтобы можно было в любой момент вскочить и убежать. Исподлобья посверкивали угрюмые, настороженные глазки.

О Тории нянька говорила лишь шепотом, с каким-то сдавленным стоном; нянька с детства боялась сумасшедших, она до смерти боялась свою тронувшуюся умом госпожу – и горько ее жалела, потому что госпожа Тория всегда была доброй и благородной госпожой. Светлое небо, уж лучше конец, чем такие муки… Самый мудрый разум и самое чистое сердце – и вот теперь не осталось ничего, нет больше госпожи Тории…

Я слушала, и волосы шевелились у меня на голове. И выползала из памяти та сцена в библиотеке, ее перекошенное гневом лицо и мой крик: «Я – тварь?! Я от своего сына не отрекалась!»

– Баюкает его, – сказала нянька. – То баюкает, а то… Моет все… Я ей воды притащу – она и моется, слышу, день моется, другой… Потом… Девонька, я уж не могу больше… И ушла бы, да куда малышку-то… Она со мной не пойдет. А оставить их… На час оставлю, в село только, за хлебом… Возвращаюсь – сердце выскакивает – как?! А в город… Девонька, небо тебя послало, привести бы господина Эгерта… Он-то умом не тронулся, пусть дите заберет… Хотя бы…

Я молчала, ковыряя ложкой подгоревшую кашу. Эгерт… Его вина, моя вина… Неужели я виновата и в этом?

Луар: «Пойди к ней, а я не могу…»

Вот, выходит, Луар, как я выполнила твою просьбу…

Алана за обе щеки уплетала ломоть черствого хлеба. Настороженно поглядывала на меня – не захочу ли отобрать?

– Господин Эгерт сейчас далеко, – сказала я медленно. – Но он придет… обязательно.

Нянька вздохнула, покачав головой, как бы говоря: поздно будет… Алана расправилась со своей коркой и теперь сидела, подобрав колени к подбородку. В какую-то секунду мне мучительно захотелось взять ее на руки, прижать к себе – однако при первом же моем движении девочка подхватилась, готовая бежать.

– Да, – устало кивнула нянька. – Бедное дите… Уж лучше в приюте, чем… так.

Что ты знаешь про приют, подумала я хмуро. Алана застыла в дверях, поглядывая на меня без приязни, однако с проблеском любопытства.

– За что их покарали, – прошептала нянька чуть слышно. – Только добро… Они только добро. Они… Такая любовь, девонька… и так наказать. Небо, светлое небо… – Нянька тяжело поднялась, покряхтела и взялась за дужку ведра с водой, желая поднять его и водрузить на печку.

Ни слова не говоря, я приняла тяжелое ведро из ее рук.

* * *

У большого костра сидели люди, кто-то вставал и уходил в темноту, кто-то появлялся ниоткуда; малый костер был только для двоих, только специально приставленный мальчишка время от времени подбрасывал хворост. Луар мимоходом подумал, что Сова любит устраиваться удобно.

– Более нету, – говорил Сова, щурясь на огонь. – Знаешь, погнило… Еще было два тайничка, так погнило… Бумаги.

– Бумаги дорого стоят, – холодно сообщил Луар.

Сова удрученно посопел:

– Золотишко не гниет… А бумаги вот… Папаша твой… того. Тоже за бумагами, за бумагами…

Он мечтательно прищурился; разглядывая его свирепое лицо, Луар снова тщетно попытался представить Сову-юношу, почти мальчика, преданного, обожающего слугу, да что там – раба…

Луар опустил голову. На коленях его лежал свернутый серый плащ и небольшой просмоленный мешочек.

– Все думаю, – протянул Сова, – врешь ты али не врешь…

Эта ухмылка не раз, вероятно, вгоняла в пот и самых храбрых собеседников Совы – однако Луар смотрел бестрепетно и равнодушно:

– Что?

Сова медленно отвел взгляд:

– Да вот… что вселяется… дух отца… в ребенка, рожденного после его смерти…

Теперь ухмыльнулся Луар. Сова мельком глянул на него – и побледнел под своей бородой.

– Ты… Это…

Луар смотрел уже без улыбки. Сова подался назад, завозился, будто устраиваясь поудобнее – на самом деле борясь с желанием подняться перед лицом господина. Луар вздохнул и уставился в огонь.

Сова ничего не расскажет о Фагирре. Фагирра – «господин». О господах такого ранга молчат, и сыновьям их оказывают почести, и боятся переселения душ…

Он обратил внимание, что рука его сжимает за пазухой теплый Амулет. Вздохнул, чуть расслабился, вытащил руку; разгладил лежащий на коленях сверток.

Это плащ его отца. Это все, что от него осталось…

Просмоленный мешочек он обещал себе вскрыть только в городе. Читать то, что вполне может считаться завещанием, на глазах Совы и выводка разбойников представлялось ему глупым и неестественным; теперь, однако, ему казалось, что неестественным будет медлить и не вскрыть мешок сейчас, немедленно…

Ветхие нитки решили его сомнения, разойдясь под пальцами и обнажив край плотной бумажной подшивки. Корочки из плотной ткани – нечто вроде амбарной книги с выдранными кое-где страницами, с пятнами плесени, с желтыми, плотно исписанными листами.

Забыв о Сове и о разбойниках, Луар подался ближе к огню; Фагирра писал убористо, чтобы больше поместилось, и небрежно – для себя. Не для чужих глаз. Не для сына, который спустя двадцать лет будет мучиться, разбирая строки: «И расхода тоже двадцать… Всего за весну тридцать пять, четырнадцать, девять… Вторую корову обязательно. Малышке приданое – пять впрок… Починить… Мяснику… Итого, в остатке шесть… И детям башмаки – два…»

Нервно водя ладонью по ветхим листам, Луар будто пытался стереть марево, дымку, отделяющую его от тогдашних забот Фагирры; поначалу он решил, что речь идет о каких-то расчетах ордена, – но скоро понял, что это всего лишь записи рачительного хозяина, главы семейства, ведущего приходо-расходную книгу. Кто там у него жил в предместье? Мать, сестра с детьми и еще одна – незамужняя… И брат, молодой парень. И вот кто, оказывается, ведал их хозяйством и подсчитывал все в точности, чтобы всех прокормить; и вот кто потом пришел и в один день похоронил их всех…

Рядом горел огонь – но Луар поежился, как от холода. Зачем – Мор? Он впустил его своими руками, отдал приказ – чего ради? Ради одной большой могилы?!

Щурясь, кусая губы, он пролистывал страницу за страницей; скупые хозяйственные записи перемежались другими, и это, как понял Луар, было нечто вроде дневника – случайного, под настроение, записки на полях сухого документа: «Фания вчера выпорола мальчишку… за упрямство и за грубость, как говорит… На малыша жалко смотреть… Если еще раз… так ей и сказал. Поднимать розгу на ребенка… Вряд ли она поняла. Но больше она так не сделает…»

И снова цифры и даты; Луар перевернул несколько страниц: «…пристойное оружие, но куда ему до той шпаги… Там не баланс, там не заточка – там жизнь, это живая штука, пропорциональная, как зверек… Шпага, похожая на кошку… Я хотел бы с ней работать, но, видит Лаш…»

Строка оборвалась, ушла за пределы листа; сразу под ней начиналась другая: «Впечатляет новичков… Вот самоуверенность тут неуместна, наш белый цветочек умен и хитер… Ни к чему мне быть самоуверенным, победит, кто умеет ждать… Я ведь выгляжу не столь внушительно. И я не умею так громко вопить…»

Луар сидел, нахохлившись, собравшись в комок, пытаясь пока не пропускать через себя – просто читать: «…И, наверное, хороший парень. Я заполучу его через встречу-другую… Не хотелось бы применять силу. Да, видит Лаш, и не придется…»

Где-то в отдалении закричала ночная птица – Луар почувствовал, как встрепенулся, напрягся Сова. Некоторое время было тихо – потом по ушам резанул мощный, откровенный разбойничий посвист.

Лагерь пришел в движение; Сова широко и плотоядно усмехался, бормоча под нос грязные ругательства в адрес колченогих бельмастых псов, которые наконец-то набрели куда следует, тут-то им загривки подровняют, тут-то им факел встромят… Луар нахмурился, недовольный, что ему помешали.

В отдалении хлопнул заряд пороха. Между стволами заметались огни, кто-то дико закричал, должно быть угодив под лошадь; Луар неторопливо и аккуратно упрятал свое наследство в седельную сумку.

Прежде чем затоптали костер, он успел увидеть Сову, довольного, как сытый кот, сжимающего в одной руке широкий тесак, а в другой тройной крюк на веревке; затем случилась звенящая железом каша, и Луар, наблюдатель, увидел при свете переполовиненной луны первый в своей жизни настоящий бой…

Если не считать Осады. А ее вполне можно не считать – что значат суетящиеся люди-муравьи, видимые со стены глазами маленького мальчишки?

…Тогда он не боялся за отца. Он знал, что отец его победит…

…А отец его был уже несколько лет как мертв. И камень с его могилы пригодился в катапульту…

А крюк, оказывается, нужен Сове, чтобы сдергивать всадников с седла.

* * *

Еще до начала боя стало ясно, что полковник Солль ищет смерти.

Он не отдавал себе в этом отчета – однако только сумасшедший мог броситься вперед, не дожидаясь основного отряда, нахально, по-мальчишески, по-зверски, круша направо и налево, не соотнося своих сил и сил противника; и счастье полковника, что безумные его действия смешали планы обеих сторон, – стражники, заранее решившие не проявлять особого рвения, теперь вынуждены были ломиться вслед за ним, а разбойники, в свою очередь смущенные небывалым напором, слегка подрастеряли спесь.

Эгерт очень удивился бы, если б в тот момент ему сказали, что он занимается растянутым во времени самоубийством; он, со своей стороны, убежден был, что выполняет долг. Из-под копыт его лошади взметнулись искры затоптанного костра; обрушив сталь в своей руке на чью-то голову, Солль в ту же секунду ощутил, как в плечо ему впивается железная лапа.

Тело его действовало, по своему обыкновению, отдельно от разума, разум еще не успел задаться вопросом, а что это такое, когда руки ухватили напряженную, как струна, веревку; извернувшись, как змея, Солль соскользнул с седла, перекатился в темноте под копытами и сдернул с плеча тройной крюк, который тут же и ушелестел прочь по траве; на смену ему явилась рука с занесенным тесаком – нога Эгерта в тяжелом ботфорте ударила вооруженную руку в запястье. С неба смотрела неподвижная луна; Эгерт снова перекатился, давая возможность чьему-то короткому мечу воткнуться в место, где он только что лежал, вскочил на четвереньки и ударил головой в чье-то круглое брюхо; толстый разбойник оказался несдержан и закричал, Эгерт мельком обернулся на оставшийся за спиною бой и снова отпрыгнул – не глядя. Прямо перед ним оказалась огромная, широкая, как двери, хищно сгруппировавшаяся фигура; выбросив руку со шпагой, Эгерт поймал удар все того же тесака, отвел его в сторону и, используя преимущество в длине своего оружия, атаковал сам. Громила отступил с неожиданной легкостью – и на смену ему из темноты вдруг явился некто, чье оружие было подобно Эгертовой шпаге.

Эгерт закричал – боевой клич сообщил его отряду, что предводитель жив и строго спросит с трусов, что победа близка и павших похоронят с почестями; сиюминутный соперник его был подвижен и ловок, а Эгерт спешил, желая разделаться с ним поскорее и прийти на помощь своим людям.

Он спешил и оттого то и дело ошибался; в темноте под ногами путались сплетенные корни, Солль оступался, рычал от злости и атаковал снова. Разбойник, очевидно, обучался фехтованию долго и серьезно – он был не просто умел, он был техничен, однако его искусству недоставало раскованности, блеска и умения импровизировать, того самого, которым так славился Эгерт Солль. Про себя Эгерт мысленно поправил неудавшуюся комбинацию соперника – и тут же отругал себя за неуместные в бою мысли. Следует уложить юнца и найти в этой каше Сову… Впрочем, с чего он взял, что соперник его – юнец?

Успокоившись наконец, он подловил руку противника в слишком широком выпаде и, захватив его оружие движением собственного клинка, вырвал неприятельскую шпагу и швырнул себе под ноги. В ту же секунду клинок его оказался у горла противника – и он задал себе запоздалый вопрос: зачем? Он же не собирался пленять юношу, какие пленные в этой схватке, следовало хотя бы ранить его, а лучше…

– Ну какого пса! – раздраженно выкрикнул его обезоруженный противник. – Ну какого…

Шпага в Эгертовой руке стала вдруг тяжелеть, будто наливаясь свинцом. Хрипы и скрежет боя отодвинулись, только стучала в ушах собственная кровь да неправдоподобно низко нависала белая переполовиненная луна; юноша стоял перед ним, и не близость смерти смущала его, а собственный проигрыш, будто дело происходило в тренировочном зале…

– Какого пса, – повторил юноша устало и зло. Прядь волос лежала на его взмокшем лбу, как траурная ленточка.

Эгертова рука наконец не выдержала тяжести и медленно опустилась.

– Конечно, полковник, вы фехтуете лучше, – сказал Луар с ноткой зависти. – Мне так никогда…

Пожав плечами, он наклонился и поднял из-под Эгертовых ног свое оружие. Эгерт не шелохнулся.

Луар снова пожал плечами, повернулся и двинулся в темноту; парализованный, в одночасье растерявший и храбрость и волю, Эгерт смотрел, как он вскакивает в седло.

Застучали копыта – Эгертово ухо выхватило этот не самый громкий звук из шума схватки; но и стук копыт скоро затих.

И сразу после этого затих и бой – разбойники отступили, оставив на поле боя несколько убитых неудачников; стражники, потерявшие шестерых, не решились их преследовать – тем более что команды на то так и не поступило.

Несгибаемый полковник Солль, еще недавно бестрепетно кидавшийся на голую сталь, казался теперь растерянным и близоруким. От былого бешеного напора не осталось и следа; даже жест, которым он велел отряду возвращаться в город, был как-то смазан и вял.

А жест потребовался потому, что в ночь большой неудачи полковник Солль почему-то лишился голоса.

* * *

Мир, в котором жила Тория Солль, все разительнее отличался от мира прочих людей. Окружавшее ее пространство подобно было глазу стрекозы, бесконечно дробящееся, распадающееся на фрагменты; время Тории тоже порвалось – дни шли не по порядку, а вразброд, и после ночи наступал сразу вечер, и в ткань настоящего врезалось давно прошедшее. Приходила мать, когда-то замерзшая в сугробе, оставившая пятилетнюю Торию на руках отца; приходил отец – но редко и ненадолго, она напрасно просила его остаться и утешить… Временами в мире Тории царило безмолвие, и тогда она подолгу отдыхала, глядя в огонь свечи и вспоминая о добром. Но чаще случались затмения и бури, и тогда являлся Фагирра.

Всякий раз после его посещений она звала няньку – а старуха была персонажем ее мира, таким же неверным и зыбким, как прочие, – и требовала кадку с теплой водой, а потом долго, тщательно, с болезненным усердием мылась.

Ей казалось, что грязь можно смыть водой. Ей казалось, что водой можно смыть его проклятое семя; она чуть не до крови вымывала все свое исхудавшее тело, каждую родинку, каждый волосок. Обессилев, она едва выбиралась из кадки, и тогда наступало короткое облегчение.

Луар не приходил никогда. В бреду она баюкала чужих незнакомых детей с неживыми, фарфоровыми глазами.

Иногда в бред ее являлся Динар – серьезный юноша, первый ее жених, трагически погибший от руки Солля. Она удивлялась – теперь он тоже годился ей в сыновья, он был почти ровесник Луару; лицо его казалось подернутым дымкой – столько лет прошло, она забыла, как он выглядел, точно представлялись только руки с длинными слабыми пальцами, белые кисти, выглядывающие из черных манжет…

Динар оборачивался кем-то незнакомым, молодым и злобным, с узким насмешливым ртом – этот тоже был когда-то, но Тория уже не помнила его имени. Равнодушно смотрел Скиталец, и на щеке его был шрам. Видения менялись, перетекали друг в друга, разбегались шариками ртути. Мир Тории Солль пульсировал, как вырванное из груди сердце: еще есть кровь и ритм, но жизнь понемногу уходит…

Но пришел день, когда в ее мироздание вкралась ошибка.

Несколько дней подряд ей мерещились громкие голоса среди пустого дома; под дверью у нее шептались, и слышались крадущиеся шаги, и отчего-то вспоминалось одно и то же: подмостки посреди двора, белое лицо Эгерта, и вся прежняя жизнь взрывается, как взорвался когда-то во время Осады бочонок с порохом…

Музыкальная шкатулка. Переплетение шестеренок – и танцующие в прорезях куклы. Танцующие на подмостках люди – лица закрыты масками, Тория смотрит, желая остановить, – ведь через секунду все рухнет, все откроется, как удержать время, повернуть вспять, пусть Луару всегда будет пятнадцать лет, а лучше – десять, а лучше – пять…

Зеленые травяные пятна на коленях замшевых штанишек. Вот он, застывший мир, в котором сын не растет. Никто никогда не узнает, чей он сын… И она, Тория, не догадается. И его сапожки всегда будут впору, и в прорезь сандалии не высунется розовый, дерзко подросший палец…

Застывший мир лопнул, как стакан. Звонкий и напористый голос, разрушающий гармонию. Ибо ее видения не чужды гармонии, она привыкла жить внутри стеклянного шара, похожего одновременно на глаз стрекозы…

Чужой голос. В ее жизни поселилось теперь раздражение – мелкое и неудобное, как камушек в ботинке. Но нет сил вытряхнуть острый осколок; выйти из комнаты – значит окончательно разорвать пленку забытья, нарушить с трудом обретенное равновесие.

Тория страшилась новой боли. Ее обманчивый покой походил скорее на смерть, на забальзамированный труп – только теперь действие бальзама закончилось, и ее мертвое спокойствие разлагалось само собой, как то и положено всякой мертвечине…

А спустя несколько дней она услыхала давно забытый и потому особенно пугающий звук.

Смех. Смеялся ребенок.

* * *

Никто не остановил Луара, когда поздним вечером он явился в университет. Чей-то взгляд неотрывно следовал за ним во время всего пути по темным коридорам – однако на этот раз никто не отважился встать между внуком декана Луаяна и запретным кабинетом.

Он закрыл за собой дверь и долго сидел в темноте, уронив голову на руки. Он умел запретить себе думать о человеке, которого много лет считал отцом; он научился убивать в себе запретные мысли – но не умел оборвать несвязной вереницы образов-запахов-воспоминаний-прикосновений…

Недостойно мужчины жалеть себя. Недостойно воина… и мага, потому что он, кажется, маг…

Дощатый пол, вымытый до свежего запаха древесины; расплываются белые капли молока. Вечер и соломенная шляпа, и в шляпе – круглый свернувшийся еж, иголки – будто семечки… Да не будет он пить твоего молока. Отпусти его, вот если бы тебя поймали…

…Слишком широкий выпад, слишком размазанный, бездарный выпад… В обеденном зале, где сдвинутые в угол стулья жались вокруг широкого стола, даже там, в этом тренировочном зале, такие выпады не прощались…

Почему он… тот… никогда не фехтовал в присутствии матери?! Мужчины обычно гордятся… таким красивым обращением с оружием…

…Фагирра не хотел, чтобы сестра порола ребенка.

Луар поднял голову. В окно смотрела все та же переполовиненная луна – теперь она сделалась чуть толще. Двигаясь через силу, он встал, оставив сверток на кресле; постоял у окна, касаясь щекой теплой портьеры. Потом зажег три свечи.

Страшно. Наверно, он все-таки неполноценный колдун – иначе почему так страшно? Те маги, про которых он читал, испытывали упоение от всякой магической процедуры – а у него, Луара, подступает к горлу плотный тяжелый ком. И все же он делает, потому что иначе не может, иначе задохнется…

А что чувствовал Фагирра, погребая в одной могиле обеих сестер, брата, мать и племянников?..

…пытать своей рукой?

Свечи чуть изогнулись – три желтых огненных клыка. Луар длинно, со всхлипом вздохнул – и вытащил из-за пазухи медальон.

Снова – это. Светлое небо, помоги мне…

В глаза ему ударило солнце. Раскаленное солнце, раскаленные камни, место, где он никогда не бывал, – горы, рыжие с белым, полдень, тени короткие и будто бархатные – лоскутки черной ткани…

Жарко. Такая жара… Солнце в зените, выпученный глаз посреди синего неба, а колодец далеко, внизу…

На каменной площадке под боком у скалы стоял человек. За его спиной Луар разглядел пустой горячий дворик и в глубине – дом. И странно знакомое очертание над входной дверью…

Человек был мальчиком. Лет четырнадцати. И у ног – полное ледяной воды ведро, поверхность воды колышется, едва не перехлестываясь через край…

– Помоги мне, – попросил Луар шепотом. Губы его сводило от напряжения.

Мальчик медленно покачал головой: «Не могу»…

– Помоги мне, – попросил Луар снова. – Ты… Лу-аян…

Имя помогло ему, и он повторил еще раз, ощущая вкус каждого звука:

– Луаян…

Мальчик опустил глаза. В ведре у его ног дробилось солнце: «Не могу»…

– Но почему?! – воскликнул Луар в отчаянии. – Разве я тебе не внук? Разве я и перед тобой провинился – сын Фагирры?!

Небо над мальчиком вдруг лопнуло, как истлевшая ткань, и свернулось трубочками по краям. «Не могу»…

– Почему?!

«Потому что я страж»…

Солнце погасло, исчезли скалы и разогретый солнцем двор, Луар услышал запах земли и ощутил на лице влажные комья: «Я страж… Навеки»…

Луар зашатался. Ему показалось, что он стоит на прозрачной, как хрусталь, земле и видит глубоко в недрах чудовищное существо, многосуставчатую смерть, воплощение Черного Мора – и стража у входа в темницу, седого старика, закрывающего ладонью лицо: «Не надо, малыш… Не смотри»…

Луар с криком отпрянул – и земля потеряла прозрачность, сделавшись чернее обычного, навалившись сверху, как крышка сундука.

Медальон вывалился и повис на цепочке, Луар увидел высоко над собой сводчатый потолок и в изнеможении закрыл глаза – обморок…

К сожалению, сознание не покинуло его.

По потолку все смелее полз рассвет; простучали по коридору чьи-то шаги, и на площади тонко завел детский голос: «Молоко-о»…

Зачем все это, подумал лежащий Луар.

Будто идешь по углям – и каждый новый шаг приносит новую боль.

* * *

…Мальчик, гнавший через ручей крутобокую рыжую корову, удивленно покосился на высокого седого старика, идущего вброд, в то время как рядом имелись мостки.

Старик приблизился, и мальчик струхнул: круглые глаза незнакомца истово смотрели в далекую даль, а губы двигались, будто старик разговаривал сам с собой.

Пожилые люди часто так делают. А этот был еще и сумасшедший, мальчик отступал, прячась за своей коровой, и напрасно, потому что незнакомец не обратил на него никакого внимания.

Он просто не увидел пастушка. Как не увидел мостков, как не видел дороги. Ноги его сами по себе мерили бесконечный путь – а мысли занимало другое, и мальчик, по счастью, никогда не узнает, что именно…

Старик шел, глядя прямо перед собой напряженными остановившимися глазами.

Он очень давно не испытывал страха. Сейчас, содрогаясь и все ускоряя торопливый шаг, он чувствовал себя более человеком, чем это было раньше. Он стар, и ему нечего бояться – но он человек, и он боится…

Ибо одно дело смотреть на ржавеющий медальон и отстраненно думать о судьбах мира… И совсем другое – ощущать чужой взгляд. Выжидающее присутствие. Этот знакомый язвительный смешок, раздирающий голову изнутри…

(Ты удачлив, Марран.)

Да, это одно из моих имен, подумал он яростно. Да, я удачлив… Но счастливым я не был никогда. И вообще я скоро умру. Старый дурень, болтающий сам с собой…

(Не обманывай себя, ты рехнулся значительно раньше, когда отказал мне и отказался от миссии.)

Снова смешок. Ему показалось, что, перейдя почти на бег, он все равно не трогается с места, висит над землей, как медуза в толще вод, и тень его, маленькая и черная, приклеилась к дороге…

Он заставил себя замедлить шаг. Он стиснул зубы и остановился вовсе – и увидел ручей в отдалении, гречневое поле с тучей пчел и мальчика с рыжей коровой.

(Вот так, Руал. Прошло лишь мгновение… а ты стар. И ты больше не годишься в Привратники.)

Как жаль, подумал он с саркастической ухмылкой.

(И мне жаль, Руал… Ты дурачок. Ты снова проиграл.)

Взгляд из ниоткуда давил, как жернов. Старик яростно ощерился.

– Я не играю с тобой! – произнес он четко и внятно, напугав при этом осторожного пастушка.

(Все здесь играют. Всякий, кто хочет жить, включается в игру… И правила одинаковы для всех. Неудачнику больно. Проигравший сходит с доски… Ты проиграл, но я дам тебе шанс.)

– Ах ты, старый болтливый философ, – раздумчиво произнес тот, кого звали Руалом.

Смешок.

(Да, Руал… Я буду говорить с тобой. Прежде чем мне откроют и я войду.)

– Ты не войдешь! – бросил он зло.

(Войду. Новый Привратник сильнее тебя… Он не испугается.)

– Так и говори с ним, – посоветовал Руал сквозь зубы. На дне его сознания тлела надежда, что все происходящее – болезнь, горячка и бред.

Смешок, на этот раз почти добродушный.

(Я не хочу его спугнуть. Он молод… Он должен созреть.)

– Он созреет, и ты собьешь его палкой, – мрачно предположил Руал.

(Да. Он откроет мне Дверь.)

В очертаниях облаков над головой Руала проступила тень женского лица. Секунда – и снова громоздящиеся в беспорядке, перетекающие друг в друга глыбы…

– А что, – медленно начал он, – если я найду его – и убью?

Пауза. По заколосившимся вдоль дороги полям гуляли гонимые ветром волны.

(Попробуй. Попробуй, Руал. Его многие хотят убить… Он всем мешает. Неплохо, если он помешает и тебе.)

Из серо-белой подушки облаков вырвалось солнце – лучи его, подобные массивным колоннам, надежно встали справа, на поле, и впереди, на дороге. Круглые, желтые, как восковые свечи, как сильные пальцы…

– Мне жаль его, – медленно сказал Руал.

(Тебе просто его не достать. Ты силен, но не всесилен.)

– Да… Но мне жаль его. Он похож на меня.

(Он – это ты наоборот. Даже имя.)

– Я знаю… Но мира мне тоже, оказывается, жаль.

Смешок.

(Ты просто боишься.)

Взгляд ушел. Так внезапно и бесследно, что старик на дороге заозирался, будто ища пропажу, и потрясенно спрашивая себя: а не выжил ли, в самом деле, из ума?

Рыжая корова задумчиво щипала траву на обочине. Пастушонок ждал, затаившись в канаве, – ждал, пока странный прохожий уберется восвояси.

Старик еще раз оглянулся – и двинулся прочь, едва переставляя ноги.

* * *

Эти желтые цветы не требуют ухода – они, как сорняки, глушат любую траву; Луар знал это, когда еще весной посадил здесь чахлый желтенький кустик. Теперь среди деревьев лежало рыжее, как лисья шкура, пятно – и могила теперь укрыта будто ковром, желтый холм среди рощи, кто-то, может быть, обратит внимание – пусть… Никому не запрещено сажать цветы где бы то ни было…

Он сидел в траве, скрестив ноги. Рядом лежал серый плащ.

Впервые за долгое время он наслаждался если не покоем, то хотя бы иллюзией покоя; здесь были он и его непонятный отец, да десяток кузнечиков, да длинная, как чулок, зеленая гусеница; а в отдалении, в ограде кладбища, где покоятся добропорядочные горожане, стояла перед чьей-то могилой красивая девушка в синей косынке на плечах.

Луар стряхнул муравья, залезшего ему в рукав. От этого небрежного расслабленного движения под рубашкой качнулся медальон.

Пестрая бабочка села на серый плащ. Красивое зрелище – ночной костер, только вот бабочки сгорают…

Но сейчас день, и мотыльку ничего не грозит. Серая ткань кажется ему огромной пыльной равниной…

Луар провел пальцами, разглаживая складки. Бабочка улетела прочь, как уносимая ветром конфетная обертка…

Собственно, он хотел это сделать давно. Там, в кабинете, не решился. В комнатушке, которая служила ему домом, было в том числе и зеркало – но он постеснялся надевать реликвию перед зеркалом, это показалось ему пошлым и смешным…

Ткань скользила. Руки удобно вошли в рукава – точно по росту и по ширине плеч; он поколебался и накинул капюшон. Цветущий мир оказался как бы заключенным в рамку – серо-стальную рамку из прикрывающей лицо ткани.

Луар стоял, чувствуя, как ветер лениво теребит широкие полы. И ведь точно по росту – видел бы Эгерт Солль…

Желтые цветы пахли чуть различимо. Золотые чашечки с коричневыми комочками пчел, а по краям, там, где желтый ковер смыкался с зелено-коричневым покровом земли, – там могила Фагирры была похожа на ржавеющий медальон…

Пластинка оказалась у Луара в руках. Он сам не помнил, когда успел ее вытащить. Солнце било в прорезь, и Амулет отбрасывал на Луарову ладонь маленькую тень с пятном в центре – светлым пятном замысловатой формы…

Он ощутил мгновенное головокружение. Опустился на колени; не глядя протянул руку – в его ладонь немилосердно впилась потревоженная пчела.

«Больно?»

По Луаровому лицу медленно прокатилась крупная капля пота.

«Не ищи вопросов там, где их нет».

Луар запоздало зажмурился; в его красной темноте загорелись и расползлись пятнами три желтых огня. Жгучая боль в ладони – и присутствие собеседника, такое же явное, как солнце и пчелы. Привкус железа во рту…

«Не спрашивай. Ответы найдутся сами».

– Но мне надо спросить, – прошептал Луар, сжимая Амулет в кулаке и тем самым подхлестывая боль. – Мне нужно…

«Все, что нужно, у тебя уже есть. У тебя есть он…»

– Он ржавеет…

«Да. Да. Замолви за меня словечко».

Луар покачнулся. Широкий капюшон опустился ему на глаза, заменив голубое небо серым, проведя перед его взглядом новую линию горизонта; посреди этого другого, внезапно возникшего мира Луар увидел высокий дом с крыльцом, и на ступенях дома стоял он сам, в непривычного покроя щегольской куртке, в высокой шляпе без полей и со шпагой у пояса. Картина резко приблизилась, будто сам Луар был осенним листком, брошенным в лицо юноши на ступенях; налетая на фигуру стоящего и пролетая сквозь нее, Луар успел понять, что нет, это не он, у того человека другое имя…

Потом он увидел низкий потолок, и под ним круглощекого старика с набором игл для татуировки, и свою собственную руку, лежащую перед ним на столе; рукав был поддернут до локтя, рука лежала расслабленно, но ожидание боли выдавало себя «гусиной кожей», и какое счастье, что в подвале холодно и можно списать свою слабость на эту зябкую, пронизывающую сырость… Старик поднимает бровь: зарабатывать на жизнь шпагой – благородно. Но ты не наемный убийца, сынок, ты – учитель фехтования… И теперь ты принадлежишь к цеху. Теперь ты в полном праве…

Старик преобразился, покрывшись вдруг белым седым волосом, отчего голова его сделалась похожа на выдолбленную изнутри луну; черные глазки этого нового старика сверлили, как два буравчика, – но на дне их жил страх, и Луар испугался тоже, встретившись взглядом с человеком в сером плаще, светловолосым и светлоглазым, с татуировкой на запястье – знаком привилегированного цеха…

Ответь мне, беззвучно закричал Луар. Зачем?! Зачем ты призвал Мор, зачем ты искал Амулет, ответь мне, ты, зачавший меня в камере пыток, или ты тоже от меня отречешься?!

Тот, кто стоял перед ним со стальными клещами в пробитой груди, излучал бешеное желание жить. Воля его подобна была железной хватке – Луар отшатнулся, парализованный натиском этой воли.

«Я тебя не оставлю».

– Тогда ответь! – беззвучно закричал Луар. – Или и мне проклинать тебя, кого проклинают все?

Чужой натиск ослаб: «Я не совершил злого».

– Ты?! – Луар оскалился.

«Я не совершил злого. Поймешь».

Онемевшей щекой он ощутил прикосновение травы. Капюшон соскользнул, открывая его лицо солнцу – и чужим взглядам…

Впрочем, рядом никого и не было.

Только в отдалении, у городской стены, стояли в густой тени трое или четверо угрюмых мужчин. Глядели, сузив холодные глаза, на одинокую фигуру в сером плаще и слушали сбивчивые объяснения кладбищенского сторожа.

Но Луар их не видел.

* * *

Спустя несколько дней я полностью уверилась, что вскорости тронусь умом – в свою очередь.

Три существа, населявшие огромный дом до моего прихода, – девочка, женщина и старуха – казались мне в разной степени сумасшедшими. Торию Солль я рассмотрела в дверную щель – лучше мне было этого не делать. Я и прежде слегка боялась Луарову мать; теперь она внушала мне прямо-таки ужас.

Нянька уверяла, что госпожа ничего уже не понимает, – но я-то видела, что мое появление не прошло для нее незамеченным. Где бы я ни находилась и что бы ни делала – призрак Тории Солль наблюдал за мной из запертой комнаты, я вздрагивала от малейшего шороха и резко оборачивалась, завидев краем глаза любую случайную тень.

Первые несколько ночей я проплакала, свернувшись на доставшемся мне тюфяке; кровать была хороша, по моим меркам даже роскошна, – и все же я не спала ни секунды, вслушиваясь в шорохи, вглядываясь в темноту, глотая слезы. Неужели это конец?! Конец красивой и сильной женщины, не выдержавшей трагедии, сломавшейся и теперь увлекающей за собой ни в чем не повинную дочь…

Дочь. Алана порой казалась мне существом еще более непостижимым и страшным, нежели Тория. Перед рассветом мне представлялись всякие ужасы – девочка одичала и потеряла разум, утратила человеческое, теперь ее до конца дней придется держать в хлеву на цепи, как того уродца, виденного однажды на ярмарке… То было бесформенное, вероятно молодое существо со звериной мордочкой и злыми затравленными глазами; хозяин палатки брал медяк «за просмотр»…

Я кусала себя за пальцы. Не может быть; Алана смотрит осмысленно, ее можно вернуть в мир людей, ее нужно вернуть, если не спасти Торию – так хоть ребенка…

А нянька тоже была в своем роде умалишенной. Она повелась на своей преданности; любая другая давно бы либо бросила все и всех – это в худшем случае, – либо увезла бы девчонку в город и там бы решала дальше, искала бы, в конце концов, ее родного отца…

За эти ночи я успела высказать Эгерту Соллю все, что думала о его поступках. Наверное, явись Эгерт собственной персоной – я не побоялась бы повторить все это ему в лицо…

Но он не явился.

Дни мои заняты были работой; удивительно, как до моего прихода старая и больная женщина проделывала все это в одиночку. Теперь нянька блаженствовала, время от времени позволяя себе отдых; единственным, чего она не доверяла мне делать, были заботы о Тории.

Нянька носила ей на подносе воду и еду; всякий раз полная тарелка возвращалась почти нетронутой. Нянька терла воспаленные глаза: не протянет долго… От одного голода помрет…

– Помрет ведь, девонька, – сказала она однажды, подперев щеку опухшим кулаком.

Я быстро глянула на примостившуюся в углу Алану; девочка казалась равнодушной.

– Помрет, – с прерывистым вздохом повторила нянька. – А я… Прости меня, дуру. Я уж думаю… не мучиться бы ей. Сразу бы…

Я с трудом сглотнула. Из глубин пустого дома явился страх и накрыл меня, будто мокрым мешком.

Наутро я целый час провела у ее запертой двери; Тория чуяла мое присутствие. Уходя на цыпочках и возвращаясь снова, я вспоминала осенний праздник в доме Соллей и ту нашу встречу в библиотеке: «Я тварь?! Я от своего сына не отрекалась!»

И моя вина. Моя тоже. Слово – не камень, брошенный в пруд. Там просто – круги по воде и облачко ила на дне, да пара рыбешек шарахнется, как брызги… Но никто не знает, что случится, если бросить слово. В неизвестную, темную, надломленную душу…

Я вышла во двор, выдернула из плашки топор и довольно метко тюкнула им по полену; деревяшка раскололась, и лезвие топора увязло в щели. Благородное орудие труда теперь напоминало в моих руках кота с чулком на морде – неуклюже пытаясь стряхнуть полено с топора, я заметила в тени рассохшейся бочки угрюмую рожицу Аланы.

Поймав мой взгляд, девочка нырнула в свое укрытие; выронив топор, я подобралась к развешенному для просушки белью и стянула с веревки широкий, цветастый нянькин платок.

Фокус был стар – особым образом пристроив одеяние, я превратила собственные растопыренные локти в плечи долговязого существа с маленькой фигой на месте башки; войдя в образ, засеменила обратно к поленнице, причем фига удивленно рассматривала все вокруг, кивая и поводя «носом».

– Эта сто такое, а? – спросила наконец фига надтреснутым старушечьим голоском. – Эта сто, диривяшки валяюсся, да?

Сквозь щель в платке мне видна была рассохшаяся бочка; Алана не показывалась.

Фига пожала «плечами»:

– Ни па-анимаю… Валяюсся в би-испарядке, ай-яй-яй…

За бочкой тихо хихикнули. Воодушевленная фига истово закивала:

– Ай, пазаву дровожорку… Такая га-алодная, са-ажрет ваши дра-ава, хрям-хрям-хрям…

Алана выглянула, позабыв об осторожности; я и забыла, как выглядит ее улыбка. Пары передних зубов недостает – меняются зубы… Уже…

– Чего смеесси?! – возмутилась фига.

Алана захохотала. Заливисто и тонко; у меня перехватило горло.

– Что смеешься? – спросила я своим голосом, опуская руки. – Без дров ведь останемся… Как кашу варить будем?

– Это не по правде, – сказала Алана хрипловато, но вполне уверенно. – Это спектакля такая… Я знаю.

* * *

Вот уже много лет Эгерт Солль не переживал подобных поражений.

В гарнизоне царили стыд и уныние; вдовы погибших в последней экспедиции проклинали и Сову, и в первую очередь Солля. Уцелевшие стражники роптали; упреки и обвинения висели в воздухе, и не затихал за Соллевой спиной угрюмый раздраженный шепот.

Эгерт заперся в своем кабинете – там и ел, и спал, и проводил бессонные ночи над потертой картой. Время от времени ему являлись с донесениями специально посланные шпионы – сведения приходили скудные и недостоверные, разведчики боялись соваться слишком глубоко и удовлетворялись сплетнями деревенских баб… После долгих трудов удалось наконец изловить молодого, нахального и неосторожного разбойника – но на полпути к городу он попытался бежать, ранив одного из конвоиров, за что и был немедленно убит его разъяренными товарищами. Эгерту приволокли бездыханный труп – но не родился еще человек, способный допрашивать трупы…

В собственных глазах Эгерт походил на изможденного, больного дятла, с тупым упорством долбящего камень, долбящего день и ночь, расшибающего клюв, – только бы не остановиться, не осознать в полной мере и свой позор, и ужас оттого, что сын его, чужой мальчик, скрестил с ним шпагу, сражаясь на стороне убийц…

В городе погибли еще двое детей; в обычных ночных звуках горожанам мерещился звон колодезной цепи. Эгерт горбился над своим столом, не желая ни слышать, ни думать.

Сова… Сова являлся к нему ночью, Сова обнимал за плечи Луара, Сова смеялся и поигрывал обрывком цепи; вокруг свечки кружились ночные бабочки, огромные и черные, лупоглазые, как совы…

Стаи сов. Полное небо сов…

И Эгерт сам становился Совой и в полубреду вел свой отряд по лесам и дорогам, изображенным на карте. Он добывал провиант и запасал воду, он жег костры на стоянках и ставил часовых, и отправлял дозорных во все стороны – он перестал быть полковником Соллем, он был угрюмым разбойником, испепеляемым жаждой разрушения…

В другом сне он учил Луара фехтовать. Луар отчаивался и бросал шпагу – и приходилось утешать, уговаривать, начинать снова…

Поднявшись среди ночи, полковник Солль брал оружие и часами повторял длинные замысловатые комбинации, и срезал клинком огонек свечи, и медленно, по волоску, состругивал свечку до самого основания, пока не оставался на столе плоский, как монета, пенек…

Ночной патруль видел человека в плаще. Тот не откликнулся на приказ остановиться и исчез, будто провалившись сквозь землю; в качестве трофея лейтенант Ваор доставил полковнику Соллю обрывок цепи. Разговоры не стихали, по городу ползли слухи один другого страшнее – а во сне Эгерт выбивал шпагу из рук своего сына…

Из рук сына Фагирры.

Бывало, что после ночи сидения над картой он возвращал себе способность соображать, сунув палец в огонек оплывшей под утро свечки. Так бывало в Осаду…

Но тогда он защищал жену и сына.

Городской судья явился на закате – случайно либо по тонкому расчету, ибо это было лучшее для Эгерта время, самое спокойное и трезвое. Судья явился сам, не утруждая полковника приглашением, – и лейтенант Ваор тянулся в струнку, потому что судья традиционно был самым страшным в городе человеком.

Эгерт поднялся навстречу, – протягивая руку, он пытался сообразить, явился ли к нему старый приятель либо официальное лицо. У судьи были жесткие, холодные пальцы.

– Ты безжалостен к себе. – Судья опустился в предложенное кресло. – Пусть наши враги всю жизнь выглядят так, как ты выглядишь сейчас… Неужели стратегические заботы и впрямь не оставляют времени для сна?

– У меня будет время отоспаться, – отозвался Эгерт глухо. И добавил с усмешкой: – Как, впрочем, и у всех нас…

Судья кивнул:

– Да, мой друг… Но Сова отправится на покой чуть раньше, чем мы, – ведь так?

Он вдруг улыбнулся – спокойно и открыто, и у Эгерта полегчало на душе.

С городским судьей его связывали давние и сложные отношения; во время Осады человек по имени Ансин был сподвижником Солля, и сподвижником ценным. Эгерт был нечеловечески храбр, но мужество оставило его, когда необходимой стала показательная казнь десятка бандитов и мародеров.

В глазах горожан такая расправа была доблестью и проявлением власти, едва ли не подвигом – но Солль покрывался липким потом при одной только мысли, что на его пути к победе придется учиться в том числе и ремеслу палача, вешать, хоть и чужими руками.

И тогда Ансин, находившийся рядом, молча взял эту грязь на себя. Он сам отдал приказ и сам проследил за выполнением – Эгерту осталось лишь стиснуть зубы и отказать в помиловании. Таким образом Солль остался чист в собственных глазах и добр в глазах горожан; он прекрасно понимал, что совершил ради него Ансин, ставший затем помощником городского судьи, а затем и собственно судьей. Он знал, что и Ансин знает, чем Эгерт ему обязан, – но ни разу ни один из них не касался в разговоре этой темы. Эгерту оставалось только гадать, а чем, собственно, была для его добровольного помощника та давняя казнь – жертвой? Или долгом, или обыденностью, или испытанием, или приятным щекотанием нервов? Сознавал ли Ансин, что ложится в грязь, давая возможность благородному Соллю не испачкать белых одежд? Или чувствовал себя героем, урвавшим из рук победителя самый сладкий кусок власти?

…Ансин улыбнулся и коснулся Соллевой руки:

– Нет, Эгерт… Я не заставлю тебя долго мучиться и гадать про себя, зачем я пришел… Тяжелые времена, дружище. Хуже, чем… тогда. Я боюсь… что принес тебе злые вести и буду делать тебе больно. Ты готов?

– Я привык к таким процедурам, – отозвался Эгерт после паузы. – Начинай.

Судья откинулся на спинку кресла.

– Эгерт… Во-первых, я твой друг. Знаю, ты так не считаешь… не перебивай. Перед тем как услышать главное, просто уясни, что я твой друг.

Солль почувствовал, как к горлу его поднимается тягучая тоска ожидания.

– Да… Говори.

Судья пожевал губами. Хмыкнул, растирая бледную щеку:

– Хм… Эгерт. Мы не знаем, сколько детей погибло в точности… Случалось, что случайно нашедший тело прятал его, дабы отвести подозрения от себя… Несколько десятков детей. И многие из колодцев лишились своей цепи… Все это ты знаешь.

Эгерт кивнул, пытаясь проглотить ком, царапающий сухое горло. Судья сцепил пальцы:

– Убийца носит плащ, в точности такой же, как носили служители ордена Лаш… Ты прекрасно помнишь.

Эгерт снова кивнул. Его трясло.

– Тот безумец, старик… погиб, расплачиваясь за чужие грехи. После его смерти убийства продолжаются…

Эгерт молчал. Пальцы судьи, длинные и белые, переплетались сложно, как прутики в корзине.

– Да… Скажи мне, Эгерт, где сейчас Луар?

Солль смотрел на сложную игру его рук. Рано или поздно… все должно было открыться. Но только не сейчас. Не Ансин…

– Эгерт. – Судья вздохнул. – Я понимаю некоторые тонкости… Но мне очень нужно знать. Скажи мне, пожалуйста.

– Я не знаю, – сказал Солль хрипло. – Я не знаю, где Луар.

«У Совы, – подумал он с ужасом. – А ведь у Совы, светлое небо…»

Судья снова вздохнул:

– Ты не хочешь мне говорить?

– Я не знаю, Ансин, – отозвался Эгерт, глядя в стол. – Я очень давно с ним не виделся.

Пальцы судьи перестали играть, сцепившись в замок.

– Да… А где Тория, ты знаешь? Она в загородном доме с девочкой, из прислуги при них только нянька, и их уединение не похоже на беззаботный летний отдых… Да, Солль. По долгу службы я знаю больше, чем тебе хотелось бы… Да и не нужно быть городским судьей, Эгерт, чтобы увидеть, что в твоем семействе случилась трагедия. Чтобы не увидеть этого, нужно быть слепым…

Эгерт медленно кивнул. Тяжело отрицать очевидные вещи… Судья прав.

– Знаешь, Ансин, – сказал он медленно, – я был бы тебе благодарен… если б разговор о моей семье мы отложили на потом. Когда я… покончу с Совой.

Судья огорченно покачал головой:

– Нет, Эгерт. Потому что дело не терпит… Ты знаешь, что твой сын регулярно ходит на могилу Фагирры?

Солль медленно поднял глаза. Ансин смотрел на него из далекой дали, из черного съежившегося пространства.

– Да, Эгерт. На могилу, что за кладбищенской оградой, там даже камня нет… А он, Луар, посадил там цветы.

Соллевы пальцы медленно путешествовали по сплетениям дорог на потертой карте. Потом сжались в кулак, сминая леса и поля, ручей и деревеньку.

– Я… прокляну его. Святотатство… Я прокляну.

Судья дернул ртом:

– Это не все, Солль. Не так давно твой сын навестил нашего общего друга бургомистра… Он шантажировал его, и я знаю чем… Он добился того, что бедняга открыл ему ход в Башню, – догадываешься, о какой башне я говорю? И, согласно показаниям очевидцев, парень провел там более часа, причем что он делал внутри – неизвестно…

Судья вдруг подался вперед и снова коснулся кончиками пальцев стиснутой Соллевой руки:

– Погоди… Не надо так… Выслушай до конца.

Солль кивнул, не поднимая головы. Перед глазами у него стояла переполовиненная луна, черные тени ветвей, переплетенные, как пальцы у судьи, и этот мальчик, бледный, как луна, поднимает шпагу из-под его, Эгерта, ног…

А когда-то он носил мальчика на руках. Ночи напролет…

Судья снова откинулся на спинку кресла.

– Да… Известно также, что господин Луар Солль посещал поочередно неких личностей, о которых я склонен думать, что и они в свое время носили серый плащ… Есть сообщения, что Луара видели у Совы, – но этого я утверждать не буду, это слишком серьезно и, скорее всего, сплетни…

Солль боялся выдать себя – взглядом или жестом. Или Ансин играет? Или ему известно о той схватке у затоптанного костра? Насколько он искренен сейчас?

– Эгерт, что случилось у вас в семье? – негромко спросил судья.

«Что ж ты молчишь? – сказал Фагирра. – Отважный и честный Солль… Объясни же своему старому другу, что именно случилось у вас в семье. Давай, поднимай глаза и говори…»

– А зачем тебе, Ансин? – тихо спросил Эгерт.

Последовала новая пауза – а затем кулак судьи с грохотом опустился на столешницу, так что едва не опрокинулся подсвечник.

– Вы не понимаете, о чем я говорю, полковник?! Или притворяетесь? Или принести вам чей-нибудь маленький труп с цепью на переломанной шее?!

Удивительно, но от крика его Эгерту стало легче; он даже подумал деловито, что до конца разговора следует и ему позволить себе нечто подобное, – тогда у сидящих в кордегардии останется в памяти не «судья орал на полковника», а «они бранились»…

Судья перевел дыхание. Снова потер щеку, попросил почти что жалобно:

– Эгерт… Не заставляй меня… Ты похож на больного, скрывающего свою болезнь от врача.

Солль рассмеялся, запрокинув голову. Закрыл лицо руками.

– Ансин… Дружище Ансин… если б ты мог исцелить меня… Если бы кто-нибудь на свете мог поправить… Клянусь, я отдал бы этому человеку все свои деньги, всю свою славу, всю жизнь до секунды и кровь до последней капли… Но ничего не изменить – и никому не интересно, что же произошло… Прости, но я не скажу даже под пыткой. Спрашивай что угодно другое – я отвечу, клянусь…

Судья хмуро разглядывал упрямое, почти вдохновенное Соллево лицо. Снова переплел пальцы, опустил уголки рта.

– Солль. У меня есть основания думать, что рассудок твоего сына помутился. Что именно он, твой сын, будучи поврежден в уме, совершает те ужасные злодеяния, которые держат в страхе весь город.

Эгерт встал и отошел к окну. Вечерело, неподалеку старый фонарщик взбирался на свою стремянку, и Эгерту показалось, что он слышит его натужное дыхание.

Собственно, а как теперь? Какой реакции ждет от него судья, какой реакции он ждет сам от себя? Улыбаться и твердить «нет, нет», или гневаться и кричать «нет! нет!», или делать вид, что не может понять, что это слишком чудовищно…

Что тот мальчишка делал в логове Совы?! Зачем ему понадобилась эта схватка… И как он смеет, сопляк, ухаживать за могилой человека, который…

– Эгерт, – сказал судья у него за спиной.

…который пытал его мать? Палача и насильника… Неужели родственная связь, кровь, неужели это столь крепкие узы, для которых все прочее не имеет значения?

…А он сам, Эгерт? Что за сила заставила его отторгнуть сына, который был частью его самого, за которого он без размышления готов был отдать жизнь? Разве не те же узы крови, только разорванные, извращенные, оскверненные?

– Эгерт… – Судья подошел и остановился за его спиной. – Вчера его видели на могиле Фагирры, и он надел плащ…

– Значит, он уже в городе? – вырвалось у Солля.

– А ты видел его вне города? – тут же поинтересовался судья.

Фонарщик справился наконец с фонарем, и по темнеющей улице расплылся тусклый теплый свет. Эгерт молчал.

– Я думаю, он болен, – сказал судья мягко. – Но если все, о чем я говорю, правда… Я пришел к тебе, Эгерт, потому что я твой друг. И я прошу тебя взять Луара – иначе его убьют, как уже убили того безумного старика… Потому что люди не слепые. – В последних словах Эгерту померещился скрытый упрек.

– Это не он, – отозвался Солль глухо. – Неужели нельзя установить за ним слежку… и доказать его алиби?!

Судья вздохнул:

– А за ним… невозможно уследить, Солль. У твоего сына… обнаружились странные свойства. Он исчезает и появляется как из-под земли… Однако каждый день является в университет, в кабинет декана Луаяна…

Стиснув зубы, Эгерт принял этот новый удар. Судья покивал:

– Да… Над Луаром сгущаются тучи. Город ждет расплаты… За эти смерти. Старик был невиновен – но все же погиб… Думаю, горожане не станут проводить дознание. Дознание проведу я, а ты – ты возьмешь Луара. Немедленно.

– Сова, – сказал Эгерт сквозь зубы. – Завтра я выступаю на поимку Совы.

Решение пришло к нему внезапно – однако он тут же уверил себя, что день начала экспедиции был выбран заранее и обратного хода нет.

Судья прошелся по полутемному кабинету. Остановился, свел брови.

– Если за это время случится новое убийство…

– Это не он! – шепотом выкрикнул Эгерт. – Сова… убивает каждый день. А Луар… не убийца. Ты убедишься. Я возьму его… Когда вернусь.

Судья колебался.

– Это не он, – сказал Эгерт со всей силой убеждения, на которую был способен. – Все будет, как ты скажешь… Я возьму его, запру, и ты увидишь… Но не сейчас, мне нужно взять сперва Сову… Это мой долг, я должен, я не могу иначе… Ты долго выжидал – выжди еще несколько дней… Не трогай Луара, я сам…

На лице судьи написано было сомнение – однако, некоторое время посмотрев Эгерту в глаза, он медленно, через силу кивнул.

* * *

После полуночи площадь перед Башней пустела – темные слухи и злые события, владевшие городом последние месяцы, разгоняли жителей по домам, патруль показывался редко, сторож со своей колотушкой тоже предпочитал держаться подальше – и потому Луару не пришлось прилагать усилий, чтобы подойти незамеченным к наглухо замурованным воротам.

Правая рука его мертвой хваткой сжимала висящий на шее медальон. Странно зоркие глаза различили посреди темной кладки десяток новых, светлых кирпичей – в том месте, где был пролом, некогда пропустивший Луара вовнутрь…

Он зажмурился. Медальон больно впился в судорожно стиснутую ладонь.

…Ибо служение ему есть тайна…

Ему показалось, что там, за кладкой, переговариваются множество голосов – и не жутких ночных, а обыденно-оживленных, будто на залитой солнцем площади…

Никогда раньше у него не было видений.

…Тайна – смысл, а прочее откроется вам со временем…

Теперь ему привиделась кладка – темная от времени и дождей, с нескромным светлым пятном в центре… Зримое доказательство беспринципности бургомистра, который…

…Не принято говорить с неофитами о глубоких таинствах Лаш… Однако есть ли на земле служба почетнее?!

И Луар шагнул через кладку – потому что на самом деле ворота были свободны и распахнуты и изнутри доносились голоса.

Он шагал по освещенным коридорам; люди в серых капюшонах расступались перед ним, опуская голову в почтительном поклоне. Он кивал в ответ – и шел дальше, минуя лестницы и переходы, потому что впереди маячил некто и не следовало отставать…

Зарешеченное окно доносило звуки и запахи площади; Луар прошел мимо, стремясь за своим провожатым. Минута – и перед лицом его оказалась стена тяжелого бархата, и от густого духа благовоний закружилась голова… А в следующую секунду запахло еще и дымом, потому что посреди черного бархатного полотнища расползалось огненное пятно.

Луар смотрел, как желтые языки пламени проедают тяжелую ткань; огонь расходился кольцом, и ширилась круглая дыра, в которой стоял, кажется, ребенок, и был он в красном, и в руках держал не то воронку, не то трубу, из недр которой клубами валил дым курящихся благовоний…

А потом раздался звук, от которого Луар содрогнулся. Звук подобен был крику древнего чудовища посреди вселенского пепелища.

Горящее отверстие в бархатной стене обернулось отверстием на золотой пластинке, и маленький старик в грязном сером балахоне погрозил пальцем кому-то, скрывавшемуся в тени: «Не для всех… Для всех не бывает… Оставь свою ржавую игрушку. Тебе не остановить…»

Горящий бархат бесшумно упал.

…Ниспадающие плащи, блестящие глаза из-под нависающих капюшонов, отдаленное, приглушенное пение… Грядет, грядет… С неба содрали кожу. И вода загустеет, как черная кровь… И земля закричит разверстыми ртами могил… Извне… Идет извне… Молю, не открывай…

Плащи расступились – маленький серый старик сидел на корточках, и в руках у него была наполовину выпотрошенная, скользкая, пучеглазая рыбина.

«Не для всех, – сказала рыба. – Для избранных… Снова. Все новое… Предначертано – откроет».

«Лаш-ш… – зашипели плащи. – Лаш-ша… Тайна, повинуйтесь тайне…»

Одно из зеркал треснуло и осыпалось иззубренными осколками; в проломе стоял невысокий желтолицый человек с воздетым кулаком – из кулака свисала золотая цепочка.

«Истинно все, что есть! – крикнул он тонко и насмешливо. – Чего нету – ложно… Истинна ржавчина, но и твой засов ржав тоже… Имя Лаш поросло проклятием. Могущество…»

Выпотрошенная рыбина закатила глаза и сдохла.

«Кто положит предел? – спросил старик в сером балахоне, и голос его был неожиданно низок. – Кто положит предел могуществу? Она войдет, чтобы служить мне».

Тот, желтолицый в проеме разбитого зеркала, опустил руку:

«Глупец. Не она. Ты».

Старик в плаще, к полам которого прилипла рыбья чешуя, вскочил.

«Один хозяин! – пророкотал он, и тугая волна воздуха ударила Луару в лицо. – Одна рука над миром… Моя рука, и первые всходы нового урожая…»

«Глупец, – сказал желтолицый. – Ее рука. Не открывай».

«Лаш, – зашелестели плащи. – Лаш-ша… Аш-ша… Тайна… Могущество… Власть…»

«Я ей хозяин, – спокойно сказал серый старик. – Лаш».

«Нет», – отозвался желтолицый.

У Луара помутилось в глазах; пропал зал и пропали зеркала, он увидел себя зверьком, насекомым, крохотным существом, глядящим снизу на исполинскую темную дверь. Запертый засов подобен был тарану для штурма городских ворот…

Потом с треском разорвалась ткань; Луар понял, что давно уже лежит, и лежит на мягком; повернул голову и чуть не захлебнулся криком – под ним были полуразложившиеся трупы, целая гора трупов, теплая желеподобная гора…

Собственный вопль его слился с басовитым воплем серого старика, старик рвал собственные космы, выбившиеся из-под капюшона: «Нет, не так… Не так, не…»

«Так», – сказал желтолицый. Луар, утопающий в смрадном месиве, схватил в зубы золотой медальон.

…Тишина и темнота. Он снова лежал – на этот раз на жестком, на влажных досках, и пахло не благовониями и не падалью, а просто сыростью и запустением.

– Игра, – сказал Фагирра. – Все игра… Но не мы играем. Играют нами, Луар.

Он стоял рядом – усталое немолодое лицо с холодными щелями прищуренных серо-голубых глаз, капюшон, небрежно откинутый на плечи.

– И не бойся… Сначала страшно. Но… будет всего лишь другая игра. Для тебя… И не тот виновен, кто погасил светильник… а тот, кто придумал ночь. Не тот злодей, кто отодвинул засов, – а тот, кто поставил Двери… И я не хотел злого. Могущество… благо. И не суди меня… Сделай… Сверши…

Луар увидел протянутую ему руку, поколебавшись, подал свою – но пальцы его ухватили воздух.

* * *

Тряпичное тело куклы замусолилось и истрепалось, но на фарфоровом лице лишения не отразились никак – оно оставалось белым, лупоглазым и вполне благополучным. Людям бы так, подумала я почти что с завистью.

– Новое платье надо бы, – задумчиво сообщила я Алане.

Она засопела, убежала и вернулась с обрывком парчи – кто знает, откуда она его вырвала. Впрочем, это меня ничуть не печалило.

Завернутая в желтую искрящуюся ткань, кукла преобразилась и выглядела теперь почти что царственно. Я покивала:

– Ну, это принцесса, конечно… А воин? Теперь нужен благородный воин, чтобы освобождать…

– Откуда? – справедливо спросила Алана.

Я почесала подбородок:

– Найдется… Ты, главное, воина разыщи.

Она снова убежала; слушая, как стучат по пустым коридорам ее торопливые пятки, я вспомнила свалки, устраиваемые приютскими девчонками за право потискать линялого медведя из мешковины…

Алана вернулась с деревянным солдатом. Тот выглядел вполне мужественно, но был почти вдвое меньше предполагаемой невесты.

– Ничего, – бодро решила я, – не в росте дело… Ну, теперь смотри. Жила-была принцесса, красивая-прекрасивая… И ее похитил…

Я огляделась. В углу кухни валялись тряпка да совок для углей.

– Ее похитило чудо-овище! – заявила я страшным голосом. Совок оказался обряженным в тряпку, как в плащ.

Алана тут же в испуге прижала ладошки к щекам.

– У-у! – сказал страшный совок и потащил принцессу за печку. Парча перепачкалась в золе – но так и надо. Похитили ведь…

– А дальше? – спросила Алана, дрожа от страха и восторга одновременно.

– И тогда отец принцессы кинул клич. – Я огляделась в поисках новых персонажей и наткнулась взглядом на кувшин для воды. – Он, то есть король, пообещал всякому, кто спасет его дочку… во-первых, принцессу в жены, а во-вторых, Великий Золотой Кувшин в вечное владение… Вот он, – я показала Алане посудину, – а большего сокровища в том краю и не было… И вот отважный воин…

– Он что, из-за кувшина? – справедливо возмутилась Алана. – А принцесса?..

– И принцесса, – успокоила я. – Прежде всего он хотел жениться… И он не боялся чудовища… То есть боялся, конечно, но смелости в нем было больше… И вот он отправился в поход…

Поход отважного воина длился почти полчаса. Он странствовал по кухне, встречая на пути все новые препятствия; Алана помогала ему изо всех сил, и нянька, тихонько наблюдавшая из-за двери, беззвучно всхлипывала и вытирала слезы. Я боялась, как бы нянюшкины сантименты не вспугнули девочку, – но Алане, по счастью, было не до того.

Наконец воин и чудовище встретились; разыгралась небывалая битва, в результате которой злой совок лишился своего одеяния и был заточен в печь. Алана смеялась заливисто, как-то даже похрюкивая; нянька вконец растрогалась и убралась в свою комнату – плакать.

Некоторое время мы с Аланой просто сидели, разомлев, и вспоминали подробности пережитого воином приключения; я предложила сыграть свадьбу солдата и красавицы – но Алана наморщила нос и заявила, что это скучно. Я удивилась – девочек обычно интересуют именно свадьбы, а не батальные сцены… И тут же опомнилась – у нее ведь был старший брат. И отец – герой Осады… Она видела себя скорее мальчишкой, конечно, отсюда и строптивый нрав, и хулиганский характер…

Я захотела потрепать ее по загривку – и не решилась. Важно каждое движение, один неосторожный шаг – и все сначала, а ведь пройден такой путь… Спугнуть сейчас Алану – все равно что соскользнуть с самой вершины ледяной горы, куда долго взбирался, обламывая ногти…

– А теперь еще, – потребовала она шепотом.

– Про кого? – спросила я с готовностью.

– Про моего брата. – Она смотрела на меня внимательно и печально. – Как он бьется… со злыми.

Сделалось тихо. Перекресток на большой дороге и затихающий вдали стук копыт…

– Нет ничего проще, – улыбнулась я после паузы. – Злых, конечно, собралось видимо-невидимо, но наш Луар всех одолеет… – В руках у меня снова оказался деревянный солдат. – Вот идет Луар по дороге, идет-идет… а навстречу ему…

– Ты что, его невеста? – спросила Алана с отвращением. – Ты женишься на нем, да?

Из щели за печкой настороженно показались тараканьи усы.

– Женщины выходят замуж, – поправила я машинально. – Женятся мужчины.

– Все равно. – Алана покривила губы.

Мы помолчали. Я не знала, что делать и что говорить; деревянный солдат в моих руках казался неуклюжим и бесполезным.

– Так что дальше? – требовательно прищурилась Алана.

– Идет-идет, – сказала я глухо, – а навстречу ему… волшебник.

– Злой? – тут же предположила Алана.

– Злой, – я устало кивнула. – Добрых волшебников и на свете-то не осталось… Превращу-ка, говорит волшебник, тебя, Луар, в чудище… Снаружи как человек, а внутри – как Черный Мор, безжалостный и беспощадный… И забудешь ты, Луар, родных своих и друзей… И они от тебя отрекутся. И пройдешь по земле как железная метелка…

– А Луар его – мечом? – перебила меня Алана.

– Нет… Волшебник-то еще не договорил. Вот, говорит он, что сделаю я с тобой, и никто никогда не полюбит тебя… И ты никого не полюбишь… Потому что чары мои тверже стали…

– А Луар его – мечом? – тянула свое кровожадная девчонка.

– Еще нет. Вот… Чары мои тверже стали. А расколдовать тебя невозможно… Потому что люди слабые. Люди не умеют как следует любить и как следует ненавидеть – зато они умеют забывать… Навсегда. И люди забудут тебя, Луар…

Алана фыркнула:

– Дурак! Луар его как мечом стукнет…

– Да, – вздохнула я. – Вот тут-то он его… Мечом. Тот и пикнуть не успел…

– А Луар?

– Лег спать. – Я уложила деревянного солдата поперек стола. – Он устал. Я тоже. А ты?

Алана прислушалась к своим ощущениям.

– И я, – сказала она неуверенно.

– Тогда пойдем. – Я поднялась, протянула ей руку – и тут же, проследив за ее взглядом, резко обернулась.

Поздно. Тень изможденной женщины отшатнулась и исчезла.