Утро он провел в одиночестве, как, впрочем, и предыдущий вечер, и утро перед тем. Попойки в доме Соллей постепенно сошли на нет; для жителей Каваррена не осталось тайной его странное нежелание исполнить свой воинский долг – явиться на зов и возглавить гарнизон в борьбе с разбойниками, о которых уже и в Каваррене говорили, что они необычайно жестоки и наглы. Город, как и прежде, жил слухами, но и слухи не вечны, кто-то уже потерял интерес, кто-то пожал плечами, а кто-то и прямо объявил Эгерта Солля изменщиком и трусом…

Он усмехнулся. Горожане могли предположить, что их, горожан, мнение мало заботит Солля, – но у них не хватило бы воображения понять, в какой колоссальной степени ему наплевать на все их пересуды. Он сидел у окна и равнодушно смотрел, как пузырятся под дождем лужи, как бродят по двору псы и время от времени гремят по мостовой кареты с кичливыми гербами.

В дверь нерешительно стукнули; горестный лакей просунул в щель свой круглый, пуговкой, нос:

– Господин… Там… Спрашивают…

Эгерт вяло отмахнулся. Посетители не интересовали его.

Лакей ушел – однако через минуту вернулся снова, несколько возбужденный.

– Господин… Она говорит… что это важно… Что она…

– Кто – она? – Эгерт удивился. Визит к нему дамы в самом деле был диковинкой.

Лакей помялся. Тихонько вздохнул:

– Девчонка, мой господин. Такая… девчонка, одним словом.

Эгерт подумал, разглядывая дождь. Погода казалась мало подходящей для визитов, и он рассудил, что, возможно, таинственная посетительница и впрямь слишком хочет его видеть.

– Проси, – бросил он лакею.

Тот снова замялся:

– Так она… мокрая, господин мой, грязная, ковер замарает…

– И ты не в состоянии избавить меня от визитов замарашек? – спросил Эгерт холодно.

Лакей засуетился:

– Так… гнать, что ли?..

Эгерт со вздохом поднялся.

Девушка ждала у дверей; она действительно походила на искупавшегося в тине ежа, черные волосы слиплись и висели сосульками, под подошвами прохудившихся башмаков натекла уже целая лужа, и потому Эгерт узнал ее не сразу, а только тогда, когда она шагнула ему навстречу и хрипловато, простуженно пробормотала:

– Господин Солль… Я приехала, чтобы… Луар.

Этого имени она могла бы и не произносить. Он и без того прекрасно помнил осенний праздник с бродячим театром, искрометную комедиантку, вызывающую всеобщий смех, и своего сына в сером плаще служителя Лаш. Девушка по имени Танталь была связана в его памяти с шоком, ужасом и болью открытия – а потому он и сейчас поморщился, как от боли:

– Что – Луар?

Она захлопала ресницами, то и дело судорожно сглатывая. Кажется, его равнодушие и неприязнь оказались для нее неожиданным ударом – и сейчас она изо всех сил искала слова, чтобы задобрить его:

– Луар… Я хочу поговорить с вами. Господин Солль, я виновата, но так вышло, что я все знаю…

За плечом у Солля навострил уши любопытный лакей. Солль подавил в себе малодушное желание отослать его.

– Что – все? – спросил он нарочито громко, чтобы доказать и себе и лакею, насколько безразличны ему все на свете тайны. Впрочем, в глубине души он был уверен, что девчонке известно что-то совсем другое, мелкое, незначительное.

Она перевела дыхание. Покосилась на лакея; попросила тихо и жалобно:

– Наклонитесь… Я скажу…

Пожав плечами, он наклонил голову – и тогда, приблизив свои синие от холода губы к его уху, она прошептала чуть слышно:

– У него медальон… Он ходил на могилу… Но он не виноват. Он был в Башне Лаш… Он станет как Фагирра. Нельзя… Почему вы его бросили?!

Лакей ничего не расслышал и обиженно засопел. Эгерт стоял, забыв выпрямиться, и поэтому воспаленные глаза девчонки оказались совсем рядом с его глазами. Умоляющие, мокрые, испуганные собственной дерзостью глаза.

– Господин Солль… Я, конечно, не имею права… Но больше ведь некому вам это сказать… Простите…

Он с трудом разогнул сразу занемевшую спину. Тяжело направился к себе; у подножия лестницы оглянулся:

– Ты, наверное, хочешь есть?

Она молчала, смотрела затравленно и не знала, чего от него ожидать.

Он через силу улыбнулся:

– Ладно… Тебя покормят. Потом поговорим.

Она поспешно кивнула, но он увидел, что она хочет еще что-то сказать, хочет и не решается.

– Ну? – спросил он через плечо.

Она прерывисто вздохнула:

– Если можно… Я хотела бы… помыться.

Весь путь до Каваррена занял, по ее словам, «много дней» – как много, она сказать не могла, сбилась со счета где-то посреди дороги. Она здорово изменилась с тех пор, как Эгерт видел ее последний раз, – исхудала, повзрослела и растеряла половину своей веселости. Впрочем, горячая ванна и сытный обед вдохнули в нее жизнь – краем глаза Эгерт заметил, как она походя пристроила салфетку на согнутый локоть статуи, украшавшей столовую, отчего бронзовый пастушок сделался похожим на трактирного слугу.

Эгерт привел ее в кабинет и дал возможность разглядеть и вепрей на гобеленах, и женщину с мальчиком на парадном портрете; потом она села в кресло, в то самое, где несколько месяцев назад сидел Луар. Эгерт подавил в себе горечь.

Она заговорила, сначала с трудом, преодолевая робость, потом все быстрее и раскованнее, причем голос ее удивительным образом менялся в зависимости от того, кто именно был в этот момент героем рассказа. Эгерт почувствовал, как по спине его бегут мурашки, – в устах полузнакомой девчонки явственно звучали интонации Луара. Она говорила, привычно управляя вниманием слушателя, поочередно влезая в шкуру всех многочисленных персонажей, – а он смотрел в ее мерцающие черные глаза и думал, что в ней проскальзывает что-то от Тории – совсем юной, еще не пережившей смерти жениха, одухотворенной своей наукой и своей любовью… Конечно, Танталь ни лицом, ни нравом ничуть не была похожа на Торию. Но вот этот блеск в глазах…

Он позволил себе расслабиться. Чуть-чуть. Распустить бронированный панцирь, отрезавший его от мира, подумать о молодой Тории, о родинках на ее шее и о первой брачной ночи строгого и целомудренного Луара…

Какое счастье, что все эти месяцы мальчик был не один.

* * *

Я рассказала ему все. То есть я, конечно, рассказала ему все, что считала нужным, что, по моему мнению, он должен был знать про Луара. Кое-какие подробности я, конечно же, упустила – и тут же попалась, потому что Эгерт Солль не был дураком.

Он встал и отошел к окну. Глядя в его широкую спину, я снова почувствовала головокружение от мысли, что пришла-таки, что он принял меня и разговаривает почти как с равной, что я сижу в его кресле и грею ноги в его ковре, что мы с ним беседуем один на один, – а ведь он всегда представлялся мне чем-то совершенно недосягаемым, как статуя на высоком постаменте…

Я прикрыла глаза. Странствия хороши, когда ты трясешься полегоньку в повозке, когда с тобой друзья и всегда имеется сытный ужин; то ли дело пешком и в одиночку, да по нынешним неспокойным дорогам, да впроголодь, да ночуя под заборами…

Я улыбнулась. Добрые деревенские ребята давали мне денег за «пшак». Я подходила к первому попавшемуся и предлагала «пшакнуть» за медную монетку; тот долго маялся – но любопытство брало верх, и я показывала несложный трюк, которому обучил меня Флобастер, маленькое представление с надуванием щек, шевелящимися ушами и смешным «пшаком» в конце… Эдакий незамысловатый цирк.

Детишки и молодежь, жадные до зрелищ, собирались компаниями и приводили друзей, порой я собирала целую пригоршню монет – но случалось и так, что на околице меня догонял здоровенный парнище и отбирал все – и то, что заработала, и то, что было раньше, и даже хлеб…

Улыбка моя погасла. Я не удержалась и вздохнула – Солль обернулся от окна, за которым все так же лилась вода. Мы встретились глазами, и я поняла, что все, о чем я умолчала, ясно ему как день.

– Да, – сказала я громко, пытаясь собственной дерзостью погубить свои же неуверенность и страх. – Да. Я вот люблю его. Ну и что?

Он воспринял мое признание совершенно неожиданно. Криво усмехнулся:

– А я, значит, не люблю. Мать не любит.

Я заметалась, не зная, что ответить; он снова отвернулся.

– Меня тут в последнее время принято упрекать… То долг воинский не выполняю, то сына вот отверг… То есть не сына, а… Но все равно предосудительно. Бросил на произвол судьбы… Так?

Я встала. Подошла к нему, опустилась на колени:

– Так. Вот убейте меня, выгоните… Я же все понимаю. И про госпожу Торию, и про вас… И вообще это не мое дело. Но Луар-то не виноват. Ну за что же… Он же не виноват, что родился, за что ему это… И если с ним теперь что-то случится… вы будете виноваты. А теперь можете бить меня… И выгонять…

Он долго смотрел на меня сверху вниз. Потом наклонился, ухватил жесткими пальцами под мышки – у меня даже дух перехватило. Поднял с колен и поднял над полом, будто котенка; лицо мое оказалось вровень с его лицом. Так прошло несколько долгих минут, на протяжении которых я старалась не дышать.

– Хорошо. – Он вздохнул и поставил меня на пол. – Тебе потребовалось мужество, чтобы сказать мне все это. Теперь я тоже… проявлю мужество. Сядь…

Повинуясь его жесту, я водворилась обратно в кресло. Он прошелся по комнате, прислушиваясь к каким-то своим мыслям. Остановился напротив меня; я заерзала и встала.

– Да сиди ты… – Он легонько толкнул меня в плечо. Постоял, раздумывая; вздохнул: – Когда Тории Солль было двадцать с небольшим лет… она, юная невеста, приехала в Каваррен с женихом… Это был не я. Это был студент по имени Динар Дарран.

Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. Конечно, я удивилась, но сочла неприличным показывать это. Он, похоже, остался доволен моей выдержкой, хмыкнул и продолжил:

– Они прибыли в Каваррен по некоему делу, связанному с научными изысканиями… На беду, тут случился я, первый боец и первый любовник в городе, и, конечно, красота Тории не оставила меня равнодушным… Я повел себя скверно, и взбешенный студент Динар вызвал меня на дуэль… Я убил его.

Солль снова прошелся по комнате, искоса изучая, как понравится мне это признание. Я сидела ни жива ни мертва – что-то говорило мне, что никто другой не удостаивался раньше столь откровенной Эгертовой исповеди. Мне даже стало страшно – честь это или наказание?

– Я убил его, – повторил Эгерт, глядя в потолок. – Он, бедняга, и фехтовать-то почти не умел… Тем бы дело и кончилось – но вот случилось, что в тот самый день в Каваррене оказался некто, ставший свидетелем дуэли… И посчитавший меня виновным в намеренном убийстве. И правильно посчитавший, между прочим. – Он невольно поежился. – И он, этот некто, вызвал на дуэль меня…

Солль замолчал. Я смотрела, как он вспоминает, нет – переживает заново то, по-видимому, страшное, что случилось потом.

– Он заклял меня, – проговорил Солль глухо. – Внешне это выглядело как шрам на щеке. – Он с усилием провел пальцем от виска до подбородка, оставив на коже красную полосу. – Вот такой шрам… И заклятие трусости. Я сделался невыносимо, болезненно труслив, я потерял себя, меня сожрало это трусливое чудовище, я боялся темноты, высоты, боли, крови… Боялся позора – но как раз позор стал преследовать меня по пятам, потому что трусов принято презирать. – Он перевел дыхание.

– Господин Эгерт, – сказала я шепотом, – может быть, не надо?

Он понял, что я хотела сказать. Хмуро усмехнулся:

– Надо, Танталь… Я хочу, чтобы ты поняла…

Он сел наконец, забросил ногу на ногу, сложил ладони на колене.

– Да… Мне пришлось оставить прежнюю жизнь и бежать из города. Я пережил и боль, и грязь, и стыд, пока судьба не привела меня в город, где деканом в университете был господин Луаян, а Тория – Тория! – была его дочерью… Я хотел снова бежать – но декан не пустил меня. Он заронил в мою душу надежду – встретиться с тем, кто заклял меня, и вымолить прощение…

Дождь за окном перестал быть ливнем – теперь это была мелкая, надсадная, залепившая стекло морось. Эгерт замолчал, и я решила было, что больше он ничего и не расскажет.

Он вдруг улыбнулся:

– Значит, Луар теперь – настоящий мужчина? И ты оценила его по достоинству?

Я вздрогнула от неожиданности и потеряла над собой контроль. Мои уши, шея и лицо загорелись теплым и мучительно алым. Я потупилась, склонив голову, безуспешно пытаясь скрыться от Эгертового взгляда.

Его рука легла мне на загривок:

– Ну… Меня-то зачем стесняться?

Я замерла, боясь поднять голову и ненароком сбросить его ладонь; он вздохнул, осторожно потрепал меня по затылку, отошел к окну.

Он говорил и говорил; перед глазами моими возникали и расплывались призрачные картины чужой жестокой жизни. Я видела двадцатилетнего Эгерта Солля, впервые поднимающегося на крыльцо величественного университета, видела надменное лицо молодой Тории, замкнувшейся в своем горе… Слишком много боли. Эти двое прошли длинный и мучительный путь и стали счастливы – будто бы затем, чтобы дать возможность ордену Лаш изничтожить это счастье. «Окончание времен», разрытая могила, Черный Мор, явившийся на зов безумного ордена… Тут же зачем-то воспоминание о моем бледном прыщавом дядюшке, вечно ущемленном, тонко и надрывно спорящем с моей матерью… Тогда еще живой… И сразу – мурашки по коже, потому что, слушая Эгерта, я будто своими глазами увидела декана Луаяна, мага, остановившего Мор ценой собственной жизни.

Эгерт запнулся. Помрачнел, кусая губы. Резко обернулся ко мне:

– Фагирра. Того человека звали Фагирра; он пытался заставить меня предать… Я же был трусом, я не мог противостоять насилию… После того как затея ордена провалилась, во всем обвинили Луаяна, он-де вызвал Мор колдовством… И Торию. Ее схватили…

Я содрогнулась. Темница и пыточная камера. И тот человек, кровный отец Луара: «Где же? Где Амулет?»

– Амулет? – переспросила я машинально. Солль, кажется, не услышал.

– …А свидетелем обвинения был я… Вернее, мой страх. Я должен был сказать то, чего ждал от меня Фагирра… Потому что мой страх был сильнее меня. Он сделал меня рабом… Фагирра знал. – Он снова уселся, сцепив пальцы. Устало вздохнул: – Вот… Когда она вошла в зал суда…

Я зажмурилась. Каждый шаг – боль в изувеченном пытками теле… И толпа, густая, как кисель, плотная толпа, ненавидящие взгляды… Гул, рев – и гробовая тишина… И помост, на который поднимаются свидетели… Судья за длинным столом и скамейка для обреченной женщины…

Солль перевел дыхание:

– Она тоже знала. Она знала, что я скажу – «да». Да, почтенный судья, и вы, добрые люди, да, Луаян с дочерью вызвали Мор, да, я был рядом и все видел… Да. Да. Она сама позволила мне. Да.

В глазах его промелькнул некий мрачный, жутковатый огонек. Я затаила дыхание.

– Не знаю как… – глухо произнес Эгерт, – но я сказал «нет». Нет, вранье, нет, нет…

Он откинулся на спинку. Потер ладонями лицо.

– …И в этот момент заклятие упало, Танталь. И шрам исчез… И все стало… хорошо. Потому что… Эти клещи, у них рукояти заточенные… В грудь. Потому что у меня не было другого оружия, а у него был отравленный стилет… Все. Закопали. Забыли…

Он убрал ладони. Его глаза были серо-голубые с темным ободком, усталые, больные глаза.

– Вот и все, Танталь. После рождения Луара… Тория долго хворала. И у нее не было других детей – долго, очень долго, будто Фагирра, умирая, послал ей вслед проклятие… И мы уже потеряли надежду, когда родилась Алана. И вот, теперь ты знаешь…

Он отвернулся. Сказал, обращаясь к вепрю на старом гобелене:

– И в жизни моей было много счастья… так много, что теперешняя расплата кажется мне почти справедливой. Тория… Она стала частью меня, и она болит у меня… Она… как оскверненная святыня, к которой нету сил вернуться. Видишь, как я говорю… Никому… почему-то тебе. Ты не знаешь почему?

Мне захотелось снова стать на колени.

– Есть еще один человек, – он бездумно провел пальцем по клыкастой веприной морде, – который… которому я мог бы… но это было бы по-другому. Он сам все знает… Ведь это он пометил меня шрамом и наложил заклятие… он сломал мою жизнь… Подарил мне… меня… – Он вздохнул. – Но я боюсь его. Я никогда не говорил бы с ним так же, как сегодня с тобой.

– Кто это? – спросила я шепотом.

– Его зовут Скиталец, – проронил Эгерт, как мне показалось, неохотно. – Другого имени никто не знает… Он стар… Он не маг, но…

– Наложил заклятие?

– Да… Он… никто не знает, кто он. Декан Луаян считал, что он бывший Привратник, не впустивший в мир Того, кто стоял на пороге, Третью Силу… И обожженный этой силой, отмеченный… Ах да, ты же не знаешь, что это такое… Привратник, Дверь… Ты не знаешь. Да и я не знаю толком… Но раз в году, на День Премноголикования, он является в город… И мы встречаемся с ним в трактире «У землеройки». И я ни разу не решился с ним заговорить… Смотрим друг на друга, выпиваем по стакану вина – и он уходит, а я остаюсь.

Он закрыл глаза, вспоминая. Чуть приподнял уголки губ:

– Он не меняется последние двадцать лет… Все время, что я его знаю. Странно… Для человека… Впрочем, кто знает. Он… Такие безразличные глаза, в них будто безразличие всего мира… И веки без ресниц. И странно, если какие-то наши, человеческие, дела еще интересуют его… Ему наверняка все равно… Но в День Премноголикования… он приходит и ни разу не опоздал.

Долгое время мы оба слушали дождь.

– Амулет… – Эгерт потер лоб и вздохнул. – Луар добыл Амулет… Который так хотел заполучить Фагирра. Он хранился у декана Луаяна в кабинете… После его смерти Тория перепрятала его, чтобы я, трус, не выдал под пытками… И сама… не сказала… ему. Когда подошла Осада… мы отдали медальон. Отдали Скитальцу, потому что он, мы знали, сохранит его… Значит, Луар виделся со Скитальцем. Значит, тот отдал ему медальон. Значит, Луар – действительно Прорицатель…

Эта мысль приходила мне в голову и раньше – но только произнесенная Эгертом вслух, она окончательно превратилась из бреда в приговор.

– Ну и что теперь? – спросила я шепотом. – Он… Мне кажется, он что-то задумал. Он решил – раз все твердят мне, что я сын Фагирры, то я сделаюсь-таки его сыном… Что же теперь, господин Эгерт?

Он улыбнулся:

– Девочка, я-то уж точно не маг… И я не умею поворачивать время вспять. Чего же ты хочешь?

Я собралась с духом:

– Я хочу, чтобы вы вернулись. Я хочу, чтобы вы нашли Луара… И чтобы вы попросили прощения у госпожи… у Тории. Ей… плохо.

– Так ты ничего не поняла, – сказал он тоскливо. – По-твоему, срубленное дерево достаточно приставить к пеньку и оно зацветет…

И тогда я озлилась. Здравый смысл успел испуганно пискнуть «не надо», но злость уже ударила мне в лицо, снова залив его краской.

– Вы… Да вы просто… Вы бросили раненого человека. Может быть, смертельно раненного. Вы лелеете свою боль… А их вы обрекли… на еще худшее одиночество. И не ищите, нет вам оправдания… Зачем вы оставили Торию, и как раз тогда, когда должны бы…

– Замолчи, – сказал он холодно, и в голосе его скользнуло нечто, от чего слова присохли к моему языку. Я забылась-таки. Забыла, с кем говорю. Кого поучаю. Упаси меня небо связываться с полковником Соллем.

Я втянула голову в плечи, глядя в пол и устало думая, что вот он, конец моей миссии, которая позорно провалилась, и теперь предстоит обратный путь с «пшаканьем», дождем и холодными ночами, и вместо Луара меня встретит молодой Фагирра, и тогда останется только молча уйти с его дороги…

За окном наступили сумерки. В полумраке комнаты я видела только неподвижный Эгертов силуэт; так прошел, наверное, целый час. Он сидел как камень – а я не решалась встать и уйти.

– А как же твой театр? – вдруг спросил он негромко. – Я его не представляю… без тебя.

У меня перехватило горло. Я не ответила.

– Из-за Луара? – спросил он все так же тихо.

Я кивнула, надеясь, что в темноте он не разглядит моего кивка. Но он разглядел.

– Навсегда?

– Господин Эгерт, – сказала я шепотом, – я пойду, наверное. Простите… Я пойду.

Он поднялся, подошел к столу и зажег свечу. Сначала осветились ладони в паутине теней, а потом и лицо – удивительно спокойное, даже бесстрастное; я вскочила, одергивая юбку:

– Так я пойду, да?

– Сядь, – проронил он, не оборачиваясь.

Мне стало страшно.

– Танталь, – попросил он, глядя в огонь. – Расскажи теперь о себе.

…Я долго мучилась, пытаясь отделаться побасенками и то и дело бормоча «вот и все». Врать у меня не хватило ни духу, ни совести; я долго не могла поверить, что все это интересно ему, – а потом что-то внутри меня прорвалось, и сполна отплатила ему за его откровенность, заново проживая и детство, и приют, и встречу с Флобастером, и встречу с Луаром… Я рассказала ему о нашей первой ночи в повозке, а потом о гостинице «Медные врата» – чтобы он понял. На этот раз я не умолчала ничего, рассказывая и стыдное и неприглядное, я упивалась собственной исповедью, как упивается путник, добравшийся до последнего еще не высохшего колодца. Я впервые в жизни поняла тех приютских девчонок, которые так любили плакать и рассказывать мне историю своей жизни…

– Да, – сказал он, когда я замолчала. – А мне кажется, что так мало времени прошло… с тех пор, как я объяснил Луару, а в чем вообще разница между мужчиной и женщиной.

Он усмехнулся и долго, требовательно смотрел мне в глаза – пока не дождался, чтобы я улыбнулась тоже.

– Ты… славная девочка, Танталь. Как жалко… что все это… так обернулось. Как жаль…

Где-то внизу хлопнула дверь и послышались голоса. Я невольно вздрогнула; в дверь тихонько стукнул слуга:

– Господин Эгерт… Гонцы… Снова господа стражники, послание…

Улыбка угасла на Эгертовом лице, и весь он сразу постарел и сгорбился. Отвернулся к темному окну.

– Господин Эгерт, – сказала я так убедительно, как только могла. – Поедемте, господин Эгерт… Поедемте, мне одной страшно возвращаться…

Этот убийственный довод пришел мне в голову только что – и, обрадованная, я с нажимом повторила:

– Да, страшно… Там же разбойники на дорогах… Господин Эгерт…

Слуга просунул в дверную щель голову и руку со свечкой:

– Так как, господин? Просить?

Эгерт медленно повернулся ко мне:

– Танталь… Обожди пока… Выйди.

Уводимая слугой, я слышала нервные, напряженные голоса гонцов, ожидавших в прихожей. Потом послышались шаги по лестнице и бряцание шпор; потом я очутилась в маленькой комнате для гостей, и слуга с поклоном принес мне ужин.

* * *

Над входом в булочную красовался глиняный каравай с торчащим из недр его огромным деревянным ножом. Луар дождался, пока очередные посетители выйдут из лавки, и вошел сам.

За прилавком стоял мальчик лет двенадцати; завидев Луара, он улыбнулся привычно и в то же время искренне:

– Что пожелает господин? Булки, кренделя, горячий хлеб…

Луар замялся, решая, а не стоит ли купить булку и убраться восвояси, – однако то наитие, которое побудило его окликнуть сумасшедшего старика под мостом, уже утвердилось в своей власти.

– Я хочу видеть господина Трактана, – сказал Луар мальчику.

Тот смутился, оглядел Луара, пожал плечами:

– Здесь есть только господин Актан… Может быть, вы перепутали имя?

– Да, – сказал Луар после паузы. – Перепутал.

Мальчишка пробормотал извинения и нырнул в недра лавки, где помещалась пекарня.

– Дедушка! – приглушенно донеслось до Луара. – Дед! Там… это тебя… да не знаю я кто…

В лавку зашла обстоятельная покупательница, по-видимому из постоянных; мальчик принялся обслуживать ее – а через минуту в дверном проеме встал огромный, краснолицый, пухлый, как облако, пекарь в белом от муки переднике:

– Э… Малыш, кто?

Мальчик кивнул на Луара. Пекарь удивленно уставился на незнакомого юношу:

– Э-э… Прошу прощения, молодой человек… Тесто подошло, тесто ждать не будет… Чем, собственно…

Наитие мягко толкнуло Луара в затылок.

– Здравствуйте, служитель Трактан, – сказал он шепотом и целую минуту смотрел потом, как горячая краска сходит с лица пекаря, как это лицо делается белым, будто сахар.

Постоянная покупательница ушла, унося полную корзинку, и мальчик тоже уставился на деда с удивлением и беспокойством. Луар ждал; наконец пекарь схватил воздух ртом, как пойманная рыбина.

– Я…

– Я вам не враг, – холодно заверил Луар. – Однако хочу поговорить.

Пекарь нервно потер руки о передник. Потом снова потер, будто желая смыть с них нечто постыдное и гадкое. Спохватился, оглядел лавку, что-то невнятно пробормотал мальчишке и кивнул Луару:

– Да… Э-э… Пойдемте…

Узкий темный коридор наполнен был густым аппетитным запахом хлеба. Над краем большого чана поднималось, как подушка, белое сдобное тесто. Пекарь остановился, не зная, по-видимому, куда же дальше идти. Снова вытер руки о передник.

– Откуда вы…

– Не важно, – оборвал его Луар. – Хотя… Посмотрите на меня внимательнее.

Пекарь напряженно сощурился, приблизив слезящиеся глаза к самому Луаровому лицу. В коридоре было сумрачно, и потому прошла целая минута, прежде чем пекарь вздрогнул и отшатнулся. На лбу его бусинками выступил пот; Луар испытал нечто вроде разочарования: оказывается, все это время он втайне надеялся, что бывший служитель Трактан не узнает его.

– Вы… кто? – через силу выдавил Трактан.

– Я его сын, – сообщил Луар равнодушно. – У меня к вам несколько вопросов.

Пекарь сгорбился. Передник в его руках давно уже превратился в серый грязный комок, нервно переходящий из ладони в ладонь.

– Я… думал… что никогда больше… Я пожилой человек, у меня семья… У меня дети, внуки… Я давно сменил имя… Я думал, что все кончено… В чем же моя вина…

– Я вас не виню.

Пекарь передернулся:

– Все эти годы… Да, я уцелел… Хоть я и ходил с заступом… Туда, к холму… Я не ведал, что творил… Я думал, что Лаш…

Он зажал себе рот и в ужасе огляделся по сторонам; из лавки доносился приветливый голос мальчика, беседующего с покупателем.

– Кто отдал приказ? – вкрадчиво спросил Луар. – Кто отдал приказ раскапывать холм? Магистр? Или Фагирра?

Пекарь затрясся всем телом:

– Не было приказа… Была воля Лаш. Я… меня не допустили к тайнам… Я не был посвященным… Зачем вам это надо?!

– А ведь погибло столько народу, – проговорил Луар задумчиво.

Пекарь снова огляделся, умоляюще заломил руки:

– Послушайте… Уходите… Я ничего не знаю, я хотел забыть… Я не виновен, понимаете? Там, в Башне, тоже умирали… И я мог умереть, но небу было угодно, чтобы я выжил… Мои внуки… не знают… Кто вы такой, чтобы приходить сюда и… Кто вы такой, чтобы…

Он запнулся. Луар сухо усмехнулся:

– Я его сын, помните?

Пекарь съежился, будто пузырь, из которого выпустили воздух. Прошептал умоляюще:

– Уходите. Я… ничего не знаю.

Луар постоял, разглядывая враз постаревшее, серое морщинистое лицо; потом вздохнул, попрощался и вышел прочь, кивнув от двери удивленному мальчику.

Неспешно блуждая по улицам, он не успел еще добраться до дому, когда тяжелое тело пекаря закачалось в запертой кладовке на коротком сыромятном ремешке.

* * *

Пять дней я пробыла в доме Солля, и за все это время он не сказал мне ни «да» ни «нет». Ни разу не согласился ехать со мной в город, к Луару – и ни разу не отказал мне в моей настойчивой просьбе. Я извелась.

Солль пребывал в каком-то сонном оцепенении – будто лишь оболочка его бесцельно глядела в окно либо бродила по улицам, а дух витал где-то за облаками, и там, в его заоблачной выси, царила глухая ватная тишина, покой и равнодушие. Как там он говорил о Скитальце? «Безразличие всего мира». Из его рассеянных оговорок я поняла, что кто-то из посланцев-стражников – а это было, похоже, далеко не первое подобное посольство – в глаза назвал его трусом, чем немало его позабавил. Он так и выразился – «позабавил», и после всего, что было мне теперь известно о нем, я понимала, что он не рисуется и не позерствует.

На шестой день я ушла, накорябав какую-то бездарную записку и завернув в узелок побольше еды. Оставаться в этой глухой неопределенности у меня больше не было ни желания, ни сил.

Ушла я в прескверном настроении – однако буйствующая весна, грозящая вот-вот перейти в лето, мало-помалу вытеснила из моей головы все тягостные мысли. Я шла, как муравей по клумбе – все вокруг цвело и колыхалось, осыпая пыльцу, зачиная потомство, жужжа, звеня и опыляя, и я дышала так глубоко, что запах цветущей земли достигал, казалось, самых моих пяток.

В первом же поселке, где я остановилась передохнуть, только и разговоров было, что о разбойниках.

Неподалеку сожгли какой-то хутор, разграбив хлебные запасы и обрекши жителей есть крапиву до самого нового урожая. Кто сопротивлялся, того повесили и не велели неделю снимать – а когда кто-то из близких снял-таки тела раньше срока, вернулись и родственников перевешали тоже…

Молодой парень с соломенно-желтыми волосами спорил до хрипоты: Сова, мол, дурак, что такое творит, ему дружить с крестьянами надо, так же он всех разозлит, хуторяне сами не прирежут – так выдадут страже… Его хмуро осадили: укороти язык… Воевода… Было уже – перебили с десяток разбойничков… Так того села и угли давно остыли. А стража, она далеко, страже плевать, а хоть бы и не плевать, так Сову ей все равно не сцапать, лес большой…

Желчный дедок с ремешком в волосах усомнился: а верно ли, что все разбойники под Совой ходят? Уж больно много, и там и тут, и разные шайки, при чем тут Сова?

Его оборвали тоже: все Сова… Кто болтает языком – тот потом болтается на суку… Это раньше были братцы-разбойнички, а теперь… теперь сурово, и над всеми один хозяин. Он тебе и власть и кара, так что заткнись и молчи…

Признаться, все эти разговоры отбили у меня охоту путешествовать в одиночку; после некоторых колебаний я обратилась к хозяину постоялого двора: не знает ли он, может быть, в сторону города отправится вскоре отряд или обоз? Или, может быть, у него остановился кто-то из путешественников, желающих продолжить путь? В ответ хозяин только покачал головой: не то время… неспокойно, да и забот невпроворот, весна… Какие путешествия…

Я упала духом. Ночь, проведенная на рогоже под чьей-то телегой, не принесла отдыха; утро, однако, выдалось безмятежно-солнечное, и я решилась-таки продолжить путь. Не такая уж я богатая добыча, чтобы господа разбойники отрывали ради меня свои зады от медвежьих шкур… или на чем они там сидят… Авось обойдется…

Так я рассуждала, пытаясь себя ободрить, когда на пустынном перекрестке мне повстречался попутчик.

Это был высокий старик, и направлялся он в ту же сторону, что и я, – только вот вышел на дорогу с другой стороны. Я приостановилась, поздоровалась, как велит обычай; он кивнул в ответ – и меня поразили его глаза. Круглые, прозрачные, лишенные ресниц глаза – и равнодушные к тому же, будто вобравшие «безразличие всего мира»…

Я осадила сама себя – а что, если бы Солль рассказал мне об огнедышащем драконе? Тогда первый же встречный путник явился бы мне в чешуе и дыме?

Старик не спешил продолжать путь – стоял и разглядывал меня, будто бабочку на булавке. Я и почувствовала себя так же уютно, как насаженная на острие бабочка; тогда, разозлившись и не желая сдаваться, я в свою очередь принялась разглядывать его.

Ему было невесть сколько лет. Лицо его, подернутое сеткой морщин, напоминало деревянную маску. Крылья длинного носа трепетали, будто он постоянно принюхивался, а глаза глядели, как могли бы глядеть два ледяных шарика. Но самое невероятное – на поясе его помещалась длинная шпага в дорогих ножнах, редкое в деревне аристократическое оружие; ругая себя за мнительность, я вдруг поверила, холодея, что он – не плод моей фантазии. Что он действительно может оказаться тем персонажем из рассказа Солля, вершителем Эгертовой судьбы, неведомым Скитальцем…

А может быть, и нет. Может быть, это просто суровый старик, идет к сыну в соседнее село, страдает подагрой и не любит невестку…

Я чуть усмехнулась – это последнее предположение помогло мне одолеть робость. Чтобы закрепить победу, я улыбнулась шире:

– Прошу прощения, благородный господин… Уж если нам по дороге… Не могли бы вы проводить бедную девушку – а то одной очень страшно…

Губы его чуть дрогнули:

– Тут ты ошибаешься. Самое страшное происходит, когда людей по меньшей мере двое… В одиночестве – значит в безопасности.

Я захлопала глазами, пытаясь освоить его мысль; тем временем лицо его чуть изменилось – и я с удивлением поняла, что он улыбается.

– Хотя – что ж… Не думаю, что нам так уж по дороге…

И пока я пыталась понять, согласие это или отказ, он вдруг предложил мне руку – небрежным и одновременно рыцарским жестом, так что мне ничего не оставалось, как опереться на нее – и мысленно выругать себя за опрометчивость и нахальство.

На один его шаг приходилось почти два моих.

С полей пахло навозом, и откуда-то доносился запах дыма – не то крестьяне жгут старье, не то разбойники жгут хутора… Я подскакивала по дороге рядом со странным незнакомцем, и мысли мои подскакивали тоже – как телега по разбитым колеям. За один только десяток шагов я успевала увериться в полной глупости своих догадок – ерунда, не он… А потом, искоса взглянув на бесстрастное, изрезанное временем лицо, я покрывалась потом, и ноги становились ватными: «…никто не знает, кто он… Он заклял… заклял…»

Небо, вот не хватало мне ходить под ручку со старцами, накладывающими заклятия! Вину-то всегда можно найти… И даже если рядом со мной шагает просто суровый старик, идущий к сыну, страдающий подагрой, не любящий невестку… Упаси небо чем-то его задеть или прогневить. Мало ли…

– Как ты думаешь… – начал он.

Я, привыкшая было к его молчанию, так дернулась, что рука моя чуть не соскользнула с его локтя. Уши мои тут же вспыхнули: надо же так бездарно выдать свой страх!

– Как ты думаешь, – продолжал он после паузы как ни в чем не бывало, – зачем человеку имя? Имя дается, чтобы окликать? Эй, ты, такой-то… Чтобы не путаться, когда кто-то на улице кричит «Эй»?

Ничего подобного никогда не приходило мне в голову. Я молчала, надеясь, что ответа и не требуется; он вздохнул:

– А когда некому окликать? Некому звать… Зачем имя? «Как зовут…» А вот никто не зовет. Нету имени. Забыто.

Я молчала, лихорадочно пытаясь придумать какой-нибудь вежливый, ничего не означающий ответ.

– Каждая собака имеет имя, – продолжал он рассеянно. – Все волки бегают безымянными.

И тут я нашлась:

– А если один волк захочет позвать другого? Ведь как-то он его называет?

Ноги мои, возмущенные глупостью головы, споткнулись три раза подряд. Мой спутник неопределенно хмыкнул. И снова наступило молчание. Мы шагали по дороге, и мир вокруг нас залит был солнцем, и от нагретой земли поднимался пар. Ножны шпаги мерно ударялись о стариково голенище, и я подумала, что вооруженным господам привычнее путешествовать верхом.

Впрочем, очень скоро выяснилось, что как пешеход он куда выносливее меня, – шагая с ним рядом, я сначала запыхалась, потом взмокла, потом и охромела; в боку моем нещадно кололо – а он шел себе, размеренно и легко, равнодушно поглядывая на разлегшиеся вокруг красоты, на зеленеющие поля и отдаленные рощицы. Я хватала воздух ртом, изо всех сил сдерживая хриплое дыхание, боясь и пикнуть, – а он шел и шел, и я десять раз прокляла минуту, когда решилась с ним заговорить.

Потом он о чем-то спросил – что это вопрос, я поняла по интонации, но из-за шума в ушах не разобрала ни слова. Не дождавшись ответа, он обернулся ко мне – и тут же остановился, меряя меня не удивленным, нет – скорее усталым взглядом.

В глотке моей давно уже пересохло, и потому я ухитрилась только жалобно улыбнуться.

– Вот и я не знаю, – сказал он со вздохом и выпустил мою руку. Отошел к обочине и сел на серый, до половины вросший в землю камень.

Натруженные ноги мои тряслись; едва переступая, я тоже отошла к обочине и уселась чуть поодаль – на свой дорожный узелок.

– Ты вряд ли его остановишь, – сказал он все так же рассеянно. – Но попытаться стоит.

По спине моей будто проползла мокрая гадюка. Я вскинула на него глаза – и встретилась с безучастным взглядом прозрачных глаз.

– Я не решил… – продолжал он медленно. – Ты – другое дело… Попытайся.

Светло-желтая бабочка, явившаяся невесть откуда, покружилась над его острым коленом и уселась на эфес шпаги. Не глядя на меня, он смотрел в небо, и ноздри его раздувались и трепетали.

– А я не хожу с попутчиками… И меня никто не окликнет. Зачем имя, когда некому звать…

Он дождался, пока бабочка уберется восвояси, легко поднялся и отправился дальше; я сидела на своем узелке и потрясенно глядела ему вслед.

* * *

Он перестал удивляться своей удаче. Впрочем, а только ли удача позволила ему найти в заброшенной Башне единственно нужную ему комнату и совершенно случайно обнаружить тайник? Только ли удача подбила его заговорить со старым сумасшедшим? Случай ли навел его на обиталище пекаря, бывшего в свое время служителем Трактаном? И вот опять – а удача ли, что совсем в другом месте, на другой улице отыскалась мясная лавка, хозяина которой зовут именно так, как звали еще одного Фагиррового сподвижника?

Впрочем, так называемая удача ни разу не довела дела до конца. Ни сумасшедший, ни пекарь не смогли объяснить Луару, зачем двадцать лет назад орден Лаш вызвал из могилы всеобщую погибель, поголовную смерть от Черного Мора, и зачем Фагирре нужен был Амулет Прорицателя. Луар не мог постичь мотивы Священного Привидения – которые с таким же успехом могли быть мотивами самого Магистра… Либо Фагирры, который почему-то страстно желал заполучить медальон… Либо еще кого-нибудь, о ком Луар ничего не знал.

Над входом в мясную лавку нарисована была угрюмая розовая свинья. Луар вошел, с трудом отворив покосившуюся дверь; в лавке никого не было, только сочилось кровью надетое на крюки мясо да слепо смотрела с железного прута отрубленная телячья голова.

С малых лет Луар не любил мясников и мясных рядов на рынке; теперь он поймал себя на равнодушии – голова, раньше вызвавшая бы у него страх и отвращение, теперь казалась такой же деталью обстановки, как стоявший в углу пустой бочонок, как обрывок колодезной цепи, валяющийся под прилавком.

– Хозяин! – крикнул Луар.

Долгое время ответа не было; потом в недрах лавки послышалось приглушенное ругательство, и мясник, низкорослый и плечистый, как дубовый шкаф, вынырнул из темной двери за прилавком:

– Что угодно?

Луар молча его разглядывал. Мяснику было лет пятьдесят; его широкие ладони носили следы тяжелой работы, но лицо вовсе не казалось тупым и равнодушным, какими, по мнению Луара, должны были быть лица всех мясников. Это было нервное озлобленное лицо сильного и страдающего человека.

– Ну? – спросил он уже раздраженно.

– Здравствуйте, служитель Ков, – сказал Луар со вздохом. – Я – сын вашего старого знакомого, который ныне, увы, мертв. Я хотел бы поговорить с вами о моем отце.

Мясник дернулся и засопел:

– Вы что, слепой? Вы не умеете читать? На дверях моей лавки вывеска: «Мясо»! Я продаю мясо, а не болтаю языком, так что покупайте грудинку или убирайтесь…

– Слепой – вы, – холодно бросил Луар. – Посмотрите на меня внимательно и прикусите язык, милейший, иначе на ваше «Мясо» обрушатся несметные неприятности.

Мясник в два прыжка вылетел из-за прилавка; он оказался на голову ниже Луара, но вдвое шире, и каждый кулак его казался немногим меньше этой самой Луаровой головы.

– Сопляк, или ты сейчас окажешься на улице, или… тоже окажешься на улице, но только с выбитыми зубами! Я тебе…

Рычание оборвалось, мясник осекся. Луар бесстрастно смотрел в его сузившиеся глаза и родившееся в них узнавание воспринял уже как должное. Ну что делать, если все они его узнают?!

Мясник отдышался. Склеил тонкие губы в некоем подобии усмешки, вернулся за прилавок. Спросил обычным голосом:

– Так грудинку? Или филе?

– Я его сын, – сказал Луар устало.

– Вижу, – прошипел мясник, навалившись на бурый от высохшей крови прилавок. – Вижу, что не дочка… Только я тебя не звал, сопляк. И нечего меня запугивать – можешь хоть на весь квартал орать… Выйди и ори: старый Ков – служитель Лаш! Ори, и так все знают… Ори, мне не стыдно! – Он сплюнул на пол. – Орден был… столпом! А стал бы… троном! Он стал бы… Если б не этот мерзавец, твой отец. Он… смутьян и предатель. Ему захотелось… власти! Он хотел… как продажную девку! Власть! А святыня… Ему – тьфу! – Он снова плюнул, патетически и зло. – Чего ты хочешь? Он… надо было тогда… так до конца же! До конца убивать, как следует, а он… Тварь, учитель фехтования… Я бы сам… А потом что. Потом все, и ори хоть на весь город… Мне плевать! – И он плюнул в третий раз.

– К нему подсылали… убийц? – Луар подался вперед, не отрывая взгляда он налившихся кровью глаз мясника. Тот тяжело дышал.

– Убийц… Убийцы убили бы… Надо было… Учитель фехтования, чтоб он сдох…

– Кто подсылал? – Луар не верил своим ушам. – Магистр?

Мясник содрогнулся, снова зарычал и сгреб его за воротник.

– Убирайся. Чтоб духу твоего… Мне не страшно. Пусть хоть сам… из могилы подымется – мне не страшно! Скажу ему… Из-за него! Все это из-за него! Орден пал из-за него!

– Зачем могильник-то раскапывали? – шепотом спросил Луар, вкрадчиво заглядывая в нависающее над ним лицо. – Зачем Мор призвали, скажешь?

Мясник отшвырнул его. В глазах его впервые промелькнуло что-то похожее на страх.

– Ты… Бестия. Выродок. Уйди, умоляю.

– Кто медальон искал? – Луар улыбнулся почти что ласково. – Кто из двух – Фагирра или все-таки Магистр?

Мясник отвернулся. До Луара донеслось приглушенное:

– Не знаю… Ничего… Не ко мне… Хочешь спрашивать – иди к… к Сове. Теперь его так зовут… Служитель Тфим. Разбойник такой, Сова… А я не знаю…

Он обернулся снова, и Луар с удивлением увидел на глазах его злые слезы.

– Если б не Фагирра… Да я бы сейчас… Разве мясо… Разве… Скоти-ина!

Луар пожал плечами и вышел. Телячья голова глядела ему вслед – третий молчаливый собеседник.

* * *

Ярмарка выдалась тощей и малолюдной; продавали в основном лопаты да корыта, ремни и упряжь, щенков, оструганные доски – все это меня никак не интересовало, в продуктовых рядах я купила кусок старого сала и краюху хлеба, потратив все заработанные «пшаканьем» денежки. Снедь от Соллевых поваров вышла еще накануне, а потому я не стала искать укромного местечка – а просто так, на ходу, вонзила зубы сначала в хлеб, а потом и в сало.

И вот тут-то сквозь гомон толпы до меня и донеслось: «О нравы… О распутство… О беда… Тлетворное влияние повсюду… Пускай цепной собакою я буду, но наглый взор распутства никогда…»

Ноги мои приросли к земле, а кусок хлеба застрял в глотке, заставив натужно, с хрипом, закашляться. Я узнала и голос тоже. Никакая другая труппа не играла «Фарс о рогатом муже» в стихах, и никакому другому актеру не повторить этих бархатных ноток, этой священной уверенности в целомудрии своей блудливой супруги…

Мне захотелось повернуться и бежать со всех ног, я так и сделала, но через десяток шагов остановилась. Только посмотреть, издалека и тайно, а потом уйти. Меня не заметят…

Я лгала себе. Я сама от себя прятала внезапно возродившуюся надежду: да неужели сердце Флобастера не дрогнет, если я упаду перед ним на колени? Неужели Бариан не заступится? Неужели Муха не поддержит?

Я ускорила шаг по направлению к маленькой площади, куда понемногу стекалась толпа, – и уже на ходу меня обожгла мысль: да ведь это мой фарс! Кто же играет женушку, неужто Гезина?!

И тогда голос Флобастера сменился незнакомым, звонким, тонким, как волос, голоском: «Ах, подруженька, какой сложный узор, какой дивный рисунок!»

Я споткнулась. Потом еще. Эта мысль, такая простая и естественная, ни разу не приходила мне в голову. Я была свято уверена, что они бедуют и перебиваются без меня… И тайно ждут, когда я вернусь…

Следовало повернуться и уйти – но толпа уже вынесла меня на площадь, где стояли три телеги – одна открытая и две по бокам. Над сценой колыхался навес.

Флобастер постарел – я сразу увидела, что он постарел, – но держался по-прежнему уверенно и по-прежнему блестяще играл, толпа бралась за животы, в то время как он не гримасничал и не кривлялся, как актеры Хаара, – он просто рассуждал о тяжких временах и верности своей жены, рассуждал с трогательной серьезностью, и лицо его оставалось строгим, даже патетическим: «А не пойти ли к милой, не взглянуть ли… Как в обществе достойнейшей подруги моя супруга гладью вышивает…»

А за пяльцами, огромными, как обеденный стол, суетились двое – Муха, который успел вытянуться за эти месяцы, и девчонка лет пятнадцати, конопатая, голубоглазая, с носом-пуговкой и копной жестких рыжих волос. Девчонка старалась изо всех сил – я стояла в хохочущей толпе, и я была единственным человеком, который не смеялся.

Потом Муха вывалился из-за пяльцев в перекошенном корсете и сползающей юбке; я напряглась, потому что девчонка выпорхнула следом и теперь был ее текст…

Она помнила свои слова. Она даже была талантлива – тем ученическим талантом, который сперва надо разглядеть, а уж потом он разовьется. Она двигалась, как деревянная кукла, но все эти острые локти-плечи-колени – недостаток подростка. Уже через год-полтора…

Муха спрыгнул с подмостков с тарелочкой для денег. Не замечая его, я смотрела на сцену, где раскланивались Флобастер и та, что заняла мое место; тарелка оказалась перед моим лицом, я, спохватившись, отшатнулась – и встретилась взглядом с округлившимися, черными, потрясенными Мухиными глазами.

Прочь.

Кто-то возмущенно заорал, кто-то шарахнулся с дороги, кто-то грязно выругался и пнул меня в спину – я разметала заступавшие дорогу тела и вырвалась из толпы, судорожно сжимая узелок и глотая слезы.

Зря я обманывала себя. Не надо было верить… Это же не дорога, где можно, обронив перчатку, потом вернуться за ней. Ничего не исправить. Ничего уже не вернуть…

– Девочка…

Кто-то положил мне руку на плечо. Я возмущенно вскинулась – парень, белобрысый, смущенный сельский парень испуганно отшатнулся.

– Ты… Ты чего, не плачь… Ты, что ли, есть хочешь?

Счастливый парень – и несчастный одновременно. Он думал, что люди плачут только от голода.

Звали его Михаром. Он привез на ярмарку пять мешков муки, но продал только два; у него была телега с впряженной в нее меланхоличной клячей, и нам оказалось по пути. Следует ли говорить, что простодушный парнишка на телеге – куда лучший попутчик, нежели странный старик со шпагой и непонятными словесами?

Через полчаса я сидела в соломе, привалившись спиной к одному из непроданных мешков, слушала, как скрипят колеса, гудят мои усталые ноги да степенно рассуждает Михар.

Рассуждал он о том да о сем – а более всего о предстоящей женитьбе. Парень он видный и небедный, один сын в семье, прочие все девки… И время вышло – осенью непременно надо жениться, да только невесту он еще не насмотрел, а то, что предлагает маманя, хоть и богатое, да пресное для сердца. Он, Михар, может себе позволить взять без приданого – так как один сын в семье, прочие девки…

Я глядела в послеполуденное небо и вяло думала, что это, наверное, судьба. Нет мне места, кроме как на Михаровой свадьбе… Только что означали те слова – «Ты его не остановишь… Но попытайся»…

– А разбойников ты не боишься? – спросила я, когда поля закончились и над головой закачались ветки.

Михар вздохнул:

– Это конечно… Сова круто берет… Ну что ж, отдам мешок один… Один мешок я, почитай, так и держу – для ребятушек… Вроде как плата…

Под сердцем у меня неприятно царапнуло. Я села прямо.

– А если они все мешки захотят себе?

Михар удивленно на меня воззрился:

– Да чего ты… Как – все… Что ж они… Так же нельзя – все… Так не бывает… Всегда были разбойнички – так по одному мешку, по поросенку там или бочке… А все – так не бывает…

Я снова привалилась спиной к мешку и обессиленно закрыла глаза. Передо мной тут же встал длинный, при шпаге, равнодушный старик: «Ты его не остановишь… Но попытайся»…

Не остановишь – кого? Или все это – бред и я ищу загадку на пустом месте? Или?..

Хорошо. Пусть он – Скиталец. Тогда этот проклятый Амулет Прорицателя хранился у него, а теперь он у Луара… Тогда он, Скиталец, отдал медальон по доброй воле. Я не могу вообразить Луара, с боем отбирающего Амулет у этого жутковатого старца, владеющего заклятиями… Который тем не менее – не маг. Который не маг – но узнает меня, встретив на дороге. Который говорит мне, что надо остановить… Луара?!

«Тут ты ошибаешься… Все самое страшное случается, когда людей по меньшей мере двое»…

Луар… Запрокинутое на подушке лицо. Это не было притворством, это не было уловкой, или игрой, или привычкой – он действительно был нежен со мной. По-настоящему. Как с любимым человеком…

«…Но попытайся. Попытайся. Попытайся»…

Свист ударил по ушам, как обух. Лошадь дернулась, я вскочила, в минуту сделавшись мокрой, как мышь. Михар, бледный, натянул поводья; из-за стволов неспешно выбрались на дорогу пятеро мужчин в нарочито лохматых, мехом наружу, безрукавках.

– Что везешь, сопляк? Лошади не тяжко?

– Берите, ребята, – пробормотал Михар, подталкивая с телеги крайний мешок. – Берите, чего там… По-соседски…

Я молчала, прижимая узелок к груди. Лица «ребят» казались одновременно заурядными и отталкивающе самоуверенными, как у Хаара. Час грабежа был для них не столько часом обогащения, сколько временем власти. Хорошие ребята.

Первый – по-видимому, старший – возмущенно пнул спущенный с телеги мешок:

– Это чего, сопляк? Мне на горбу тянуть, да, паскудник?

Я видела, как растерялся Михар. Он, единственный парень в семье, не привык, похоже, к такому обращению; тем временем разбойники окружили телегу, переворошили солому, и чья-то грязная холодная рука цапнула меня за ногу. Я дернулась.

Старший хохотнул:

– Ничего-о… День в засаде проторчали, так хоть пожива… Экая курочка, ай-яй-яй…

Я обомлела, сжимаясь в комок.

– Значит, так, – распорядился старший, обращаясь к Михару, – выручку – сюда… Выпрягай клячу, мешки грузи на ейный хребет, нам таскать неохота… Грузи и проваливай, сосунок, девчонка – наша…

Михар медленно поднялся. Соскочил с телеги; лицо его казалось застывшей маской, и на секунду мне показалось, что он не отдаст меня.

– Как – мешки? – спросил Михар дрожащим голосом. – Вам один мешок положен, а лошадь – моя… Что я без лошади, а? Работа же…

– Чихать нам на твою работу, – усмехнулся старший, забавляясь. – Скажи спасибо, что целым отпускаем… А ты, – он кивнул мне, – вылезай…

Жалко усмехнувшись, я развязала свой узелок.

– Ребята… Да у меня ничего нету…

– Все у тебя есть, – вкрадчиво успокоил один из парней, чье круглое лицо казалось еще более круглым из-за торчащей во все стороны бороды. – Все есть, издали видать…

Его товарищи перемигнулись и сально, с видимым удовольствием загоготали.

– Один мешок! – голос возмущенного Михара сорвался в писк. – Один, и больше не дам!

Сзади чьи-то руки схватили меня под мышки, сильно дернули, вытянули из телеги; я выронила узелок, изо всех сил ворочая головой, пытаясь найти в лицах окружавших меня людей хоть искорку, хоть проблеск сострадания.

Михар прыгнул на старшего, размахивая кулаками; несправедливость так потрясла его, что он забыл, казалось, о страхе, – он ругался и грозился так, будто эти пятеро ехали в телеге, а он, храбрый Михар, остановил их среди леса, чтобы грабить…

– Пойдем-ка. – Меня волокли прочь. Сил сопротивляться не было, парализованная ужасом, я покорно переставляла ноги, когда позади меня ругань Михара переросла в отчаянный крик, и крик оборвался тонким: не-е!

Я обернулась.

Михара не было видно за розовыми ветвями какого-то цветущего дерева. Михара не было видно, только ноги его молотили воздух невысоко над землей – помолотили, подергались и повисли без движения.

В глазах моих наступила ночь.

Путь сквозь лес прошел в полубеспамятстве. Остановившись у родника, разбойники долго и тщательно брызгали на меня водой и давали напиться; потом круглолицый, странно поигрывая бровями, подмигнул поочередно всем своим спутникам и красноречиво взялся за пряжку своего ремня.

– На сук захотел? – осадил его старший. – Сове покажем, как есть… Сова скажет – «нет», тогда пользуйся без страха… Сова скажет «да», так тоже ничего, потом получишь, и не убудет от нее…

– После Совы не убудет?! – возмутился круглолицый. – Да он ее в лепешку сплющит, они же мрут после Совы!

Живот у меня свело судорогой.

Старший прищурился на круглолицего:

– Тебе что, Сова не по нраву? Девок отбивает, да?

Все четверо его товарищей отвели глаза и громко засопели.

– А Сова бы и не узнал… – буркнул непокоренный круглолицый.

– Решил бы, что так и было!

– Все расскажу Сове, – сказала я, размазывая по лицу грязную воду. – Все расскажу, и про тебя, – я ткнула пальцем в круглолицего, – и про тебя, – и я наугад кивнула на щуплого молодого парня с косынкой на шее.

– А про меня – что? – справедливо взбеленился парень. – Я – что?

– Поговори, – процедил мне старший, сузив глаза. – Поговори, так к сосне привяжем, волки спасибо скажут… Никто не узнает, была ли девка…

– Узнает, – отрезала я с нахальством, родившимся от крайнего отчаяния. – Пять языков – не один язык… Кто-то ляпнет – с прочих головы полетят…

Старший ощерился и с размаху засадил мне пятерней по лицу. Согнувшись и всхлипывая, я успела-таки заметить, как пятеро обменялись злыми, напряженными взглядами.

К дереву меня привязывать не стали, а примотали за руки к лошадиному хвосту – и старая кляча с непосильной ношей на спине, и я, ожидающая самого худшего, много раз прокляли длинное, тяжкое путешествие через весенний щебечущий лес.

И уже в сумерках все мы вышли к схоронившемуся в зарослях поселению – временному разбойничьему лагерю. Логову, короче говоря.

* * *

Эгерт Солль проснулся среди ночи оттого, что на щеке его лежал шрам.

Он вскочил в холодном поту, вцепившись руками в лицо, – шрама не было, он исчез еще тогда, двадцать лет назад, когда заклятие трусости было снято…

Но откуда это гадкое ощущение, откуда вера, что шрам невидим – но он здесь?!

«Вы бросили раненого человека… Вы лелеете свою боль… И не ищите слов, нет вам оправдания…»

Он криво усмехнулся, и оттянутый книзу рот его похож был на незажившую рану. Бедная глупая девчонка…

Не боль. Теперь уже не боль. Теперь самое гнусное, что есть в его душе, самое отвратительное, подсовывающее одну сцену насилия за другой, похотливый Фагирра, и похотливый палач, и десяток служителей Лаш, нагих под своими длинными плащами… Стыдное, презренное, отвратительное воображение…

Он наотмашь стегнул себя ладонью по лицу. Видение исчезло, оставив чувство собственной никчемности и гнилостный привкус во рту.

В дверь испуганно поскребся слуга:

– Господин Эгерт… Господин, что с вами… Что…

– Коня, – выдавил он хрипло. – И запасного… И еще одного запасного… Сию секунду.

За дверью ахнули.

Через минуту темный дом Соллей осветился десятком огней, и потревоженные лошади удивленно покидали конюшню, и носились с факелами сонные слуги, и разбуженные суетой соседи липли к окнам.

Утром Каваррен потрясен был вестью о том, что полковник Солль, к чьему странному глухому затворничеству все давно привыкли, спешно, среди ночи, покинул город.

* * *

В разбойничьем лагере царило хмурое возбуждение – утром отряд во главе с самим Совой совершил налет на хутор и кое-что «раздобыл», однако крестьянин, на чью дочь нашлось слишком много охотников, тронулся умом и взбеленился. Уже будучи повержен наземь, он ухитрился пырнуть Сову ножом – и угодил в ногу выше колена. Крестьянина тут же и зарезали – однако Сова охромел и пребывал в скверном расположении духа.

Все это я поняла из разговоров, пока, привязанная к конскому хвосту, ждала своей судьбы перед новой добротной землянкой, над крышей которой трепыхались по ветру связанные в пучок перья крупной птицы. Наверное, совиные, подумала я отрешенно.

Не могу сказать точно, сколько разбойников насчитывалось в ту пору в лагере, – мне показалось, что их тьма, страшно много, и что все они поглядывают на меня алчно, как змей на воробьенка. Впрочем, их взгляды уже не вызывали во мне должного трепета – потому что впереди меня ждал Сова, после которого «они все мрут». Я предпочла бы умереть перед нашей встречей, а не после – вот только решала теперь не я.

Я стояла, опустив спутанные руки, переминаясь с одной усталой ноги на другую; шалаши и землянки располагались по кругу, а в центре, там, где у колеса бывает ось, горел большой костер, и кашевар – а у разбойников, оказывается, был кашевар – орудовал большой ложкой возле сразу трех кипящих над огнем котлов. Почуяв доносившийся от котлов запах, я нервно сглотнула слюну и сразу же удивилась – почему то, что предстоит мне вскорости, ничуть не отбило аппетит?

Неподалеку стояли два врытых в землю, гладко оструганных столба, и на приколоченной сверху перекладине болтался обрывок веревки. Живот мой снова свело, и я долго стояла согнувшись, глядя в истоптанную траву и глотая слезы.

Вход в землянку Совы закрыт был пологом. По грубой ткани ползала, пританцовывая, резвая весенняя муха, то и дело удовлетворенно потиравшая лапки. Как будто муха тоже была разбойницей и радовалась добыче…

Мне захотелось дотянуться до нее и прибить, но в этот момент полог дернулся, из землянки выбрался старший из приведших меня разбойников, равнодушно глянул сквозь меня и громко окликнул стоящего поодаль парня. Парень выслушал короткое распоряжение, ушел и вскоре вернулся в сопровождении круглолицего – того самого, что предлагал сотоварищам нарушить приказ Совы относительно захваченных женщин. Теперь круглое лицо его казалось вытянувшимся и бледным, как сосулька.

За короткое время пребывания в землянке лицо «мятежника» вытянулось еще больше, а борода страдальчески обвисла. Сопровождаемый равнодушным парнем, он проследовал к двум врытым в землю столбам, и я испугалась, что его тут же и повесят; круглолицый стянул рубашку и стал между столбов, покорно давая привязать себя за руки. Парень снял с пояса хлыст, деловито поплевал на ладони – и мы с круглолицым оба получили урок о том, что с Совой не спорят. Круглолицый при этом обливался кровью и вопил, а я смотрела, скрючившись и грызя пальцы.

Порка еще продолжалась, когда полог у входа в землянку снова откинулся. Старший из пятерки, изловившей меня, молча распутал веревку на моих запястьях, взял меня за плечо и впихнул внутрь.

Один шаг в темноту растянулся для меня на тысячу долгих секунд. Никогда еще я не была так близка к смерти, и среди рваных воспоминаний о доме и матери, приюте и Флобастере снова проступило лицо Луара – запрокинутое на подушке лицо, мир, освещенный солнцем…

Внутри землянки было душно и сыро, горел факел, пахло землей, дымом и немытым мужским телом. На лежанке, небрежно укрытой толстым цветастым ковром, сидел некто опять же бородатый, насупленный, с круглыми, как у совы, очами, темными в полумраке. Снаружи вопил караемый преступник; я смотрела на Сову, как пойманная в капкан крыса.

– Ну так да, – побормотал он не мне, а стоящему за моей спиной старшему. – Ну так это… Иди.

Тот без единого слова вышел, плотно задернув полог. Сова склонил голову к плечу, свет факела упал ему на лицо, и я увидела, что глаза его полны боли.

– Стань сюда, – палец его ткнул в пол рядом с лежанкой. Я подошла на ватных ногах и долгих несколько минут давала себя разглядывать. – Да ты это, – в голосе его обозначилось нечто, похожее на удивление. – Да я тебя, что ли, видел?

Я молчала, пытаясь сдержать всхлип.

– Да вроде. – Он задумчиво поковырял в носу. – Похоже, тебя… Там еще у мужика рога росли, это ты его, стерва, обманывала…

Он добавил очень грязное и очень точное определение моего поведения; я не удержалась и всхлипнула-таки. Господин Сова оказался театралом.

– Что ж ты, – он усмехнулся, – много парней перепортила, что рога такие нагулялись? Оторва, да?

– Да это не по правде, – прошептала я умоляюще. – Это театр… Выдумка… Я на самом деле не такая…

Он, по-видимому, не особенно мне верил. Хитро усмехнулся, потянулся, ухватил меня пятерней – я сжала зубы, чтобы не крикнуть от боли. Рука его привычна была хватать и душить, потому жест, который должен был означать ласку, оставил на моей груди пять пальцев-синяков.

– А здорово ты его провела, – сказал он удовлетворенно и сделал движение привстать – лежанка скрипнула под его огромным тяжелым телом, и в ту же секунду лицо Совы исказила болезненная гримаса: – Ах ты…

И он добавил опять-таки точное, но совершенно паскудное словечко.

– Подрезали меня. – Он зло ощерился. – Тварюка одна подрезала… А то я бы тебя, девка… Вот так бы… – Он смачно стиснул в кулак свою могучую волосатую руку, воображая, что именно и как он бы со мной сделал. В ужасе прижимая ладонь к пострадавшей груди, я вспомнила возмущение круглолицего: «Да он ее в лепешку сплющит, они же мрут после Совы»…

Можно поверить. Да, и мрут тоже. Я вознесла благодарность тому безвестному бедняге с его отчаянным ножом – и, будто отвечая на мои мысли, Сова задумчиво поманил меня пальцем.

Я и так стояла прямо перед ним – а теперь оказалась стоящей вплотную, и мне казалось, что я слышу, как все быстрее и громче пульсирует кровь в его бычьем теле. Дыхание Совы сделалось частым и хриплым – даже болезненная рана не могла подавить его звериной, неистовой похоти.

– Оторва, – прошептал он почти нежно, – потаскушка, экая ловкая…

В его устах это означало, наверное, «кошечка» или «ласточка». Я затряслась; лопата-ладонь, лежащая на моей спине, уловила эту дрожь.

– Не бойсь…

От него пахло потом и кровью. Он дышал горячо, как печка, и норовил не расстегнуть мою одежду, а разорвать. Я кусала губы, чувствуя, как моя собственная теплая кровь течет по подбородку; он опрокинулся на лежанку, увлекая меня за собой, придавил невыносимо тяжелым телом, так что, кажется, затрещали ребра. Прямо надо мной оказались его освещенные факелом выпученные, коричневые в крапинку глаза – я зажмурилась, желая немедленной смерти, и, сама не зная, что творю, двинула коленом в темноту над собой.

Страстное сопение сменилось приглушенным воплем. Сова откатился прочь, давая мне возможность продохнуть, – но я не стала пользоваться этой возможностью. Вцепившись в толстую, как ствол, шею, я навалилась на него сверху, постанывая и бормоча:

– Ну давай же… Я так распалилася… Так распалилась…

Колено мое снова проехалось по ране – он взвыл и оторвал любвеобильную меня от своей широкой груди. Я обиженно всхлипнула:

– А… А?! Больно, а?

Свет факела падал на мое лицо – и в этом свете он смог прочесть на нем лишь страстное желание да еще обиду: как же?

– Ы-ых… – протянул он горестно. – Такая девка… Ы-ых…

…Вскоре весь лагерь знал, что я редкостная штучка, что у мужа моего рога, как молодой лесок, и что я влюбилась в атамана страстно и безнадежно. Совершенно поразительна была детская доверчивость подраненного Совы – он, привыкший брать силой всех подряд встреченных женщин, трогательно обрадовался моей так внезапно воспылавшей любви. Мужчины – как дети, угрюмо думала я, сидя перед разбойничьим костром в окружении волосатых рож. Как сучьи дети…

Рана Совы обещала затянуться через пару-тройку дней – я не сомневалась, что на нем заживет, как на собаке. Удрать из лагеря не представлялось возможным – вырваться из душной землянки уже почиталось великим счастьем. Я рассказывала Сове наизусть любовные монологи из трагедий, он, сентиментальный, как большинство палачей, проливал сладкие слезы – а я мерила расстояние до кинжала за его голенищем, прикидывала бросок и последующий удар – и сразу хмуро отметала всю глупую задумку. Не смогу я ударить Сову хоть сколько-нибудь серьезно. Новая царапина нам ни к чему, все мы помним, что случилось с беднягой, оцарапавшим его прошлый раз…

Любовь моя подобна буре, Что страстно так ласкает ветви, И обрывает с них убранство, И в страсти корни обнажает, —

Декламировала я нудно, а Сова слушал, подперев щеку, и мне хотелось убить его.

Впрочем, вынужденно платоническая его любовь ничуть не мешала отправлению всех обычных разбойничьих потребностей – кто-то ходил в засаду, чтобы возвратиться потом с добычей; вернувшихся «с дела» пустыми нещадно пороли за нерадивость, а особым преступлением считалось утаить часть добычи, за это полагалась петля. В отряде царила злая и неделимая власть Совы – он ловко приближал одних и натравливал их на других, чем странным образом напоминал мне Хаара. Никто не чувствовал себя в безопасности, сегодняшнее богатство могло обернуться назавтра нищетой, плетьми или смертью, я понимала теперь, почему разбойники так беспощадны к своим жертвам. Любой из них жил на острие ножа, опасаясь не плена и казни, а расправы своих же собратьев и страшной опалы властелина Совы.

Сова был из тех хозяев, которые не ограничиваются стрижкой овец и снимают с них сразу три шкуры. В нем было некое безумное желание разрушать – себя и все, что вокруг. Мысленно я сравнивала его с садовником, обрывающим цвет, с рыбаком, истребляющим мальков; он не думал о завтрашнем дне, мне странно было, что власть его так велика и держится так долго, – но причиной была воля Совы, тоже ненормальная и сумасшедшая, воля безумца, поработившая весь отряд.

Сову боялись и почитали. Особой доблестью считалось выдрать по его приказу своего же сотоварища плетьми. Будучи рабами Совы, разбойники мнили себя властителями по отношению к купцам, крестьянам и случайным прохожим – то есть прочему миру; в собственных глазах эти лохматые, немытые, в драных штанах и золотых украшениях люди представлялись едва ли не наместниками всемирного владыки. Пробыв среди них два дня, я сама чуть не тронулась рассудком.

И ежедневно, ежесекундно был страх. Всякий раз, когда Сова звал меня в землянку, я прощалась с жизнью; самоуверенный, как ребенок или как зверь, он принимал мою паническую дрожь за страстное трепетание и ободряюще похлопывал по спине: потерпи, мол. Недолго осталось.

Рана его затягивалась. Я мучилась так, как мучаются, наверное, только приговоренные к отсроченной казни.

Ночью, слушая совиное уханье в чаще леса, я всерьез продумывала способ самоубийства – при мысли, что рано или поздно это чудовище доберется до меня, хотелось сжить себя со свету. Я лежала, глядя на звезды, пробивавшиеся сквозь крышу из еловых веток; звезды смотрели на меня, и плевать им было на мои слезы.

Отплакав, я шептала, стиснув зубы и едва шевеля губами. Все мои молитвы начинались со слова «Луар».

Луар, просила я неслышно. Ты видишь… Спаси меня, Луар. Самой мне не выкрутиться… Неужели ты допустишь?! Я умру от отвращения прежде, чем он завершит свое кобелиное дело. А если выживу – прокляну себя и повешусь на первом суку… Если не станет храбрости повеситься прежде. Мне страшно, Луар, я так не хочу умирать… Но жить для Совиной похоти и вовсе невозможно… Луар, слышишь меня… Луар…

На третий день Сова почувствовал себя так хорошо, что во главе десятка своих головорезов отправился в какую-то отдаленную деревню; отправился верхом, и в ту ночь я долго целовала в морду его заморенную лошадь, потому что скачка разбередила заветную рану. Сова вернулся зеленый от боли, раздраженный и злой, хмуро глянул на меня и отвесил оплеуху какому-то зазевавшемуся парню. Моя смерть отодвинулась еще на несколько мучительных дней; будто очнувшись от оцепенения, я с новым отчаянием перебрала все способы побега и даже вызвала подозрение у одного особо ретивого часового – однако тот так и не решился идти с докладом к злому страдающему атаману.

Оставалось снова сложить руки и в ужасе ждать неизбежного. Сидя у землянки, на солнечной стороне, я бездумно водила прутиком по песку, сбивала с пути огромных, как крысы, серых муравьев, и перед глазами моими вставали и проваливались обрывки воспоминаний.

В полусне ко мне приходил Луар. Горящий камин… Теперь я понимаю, откуда его нежность. В те минуты я была для него… Он вырос, купаясь в любви… Эгерт и Тория любили друг друга. Луар этим жил… Светлое небо. Камин… рыжие языки. Прикосновение. Нежнее замши… Мать, любовница, дочь, жена… Мы переплелись, как два корня под землей… И будем долго-долго пробираться во влажной темноте, пока однажды вечером не столкнем с обрыва пару земляных комьев и не увидим – там, внизу – реку…

Луар, ты помнишь, как я лила тебе воду на спину и на затылок. Ты умывался… И в тазу я видела отражение твоего смеющегося лица. Потом звенели потоки воды – отражение терялось… и возникало опять. И с этого лица падали капли – будто ты весенняя береза… истекающая березовым соком… Которого я не пила много лет… Тропинка муравьев, сладкий сок на белом стволе…

Я открывала глаза – рядом никого не было, чуть в отдалении грелся на солнышке кашевар, грелся, подставив теплу круглый голый живот, и время от времени сладострастно почесывался пятерней, зажмурив глаза от удовольствия.

Я снова соскальзывала в свой бред; Луар стоял рядом, его присутствие было так же реально, как солнце, прутик и муравьи. Вздрогнув, я спохватывалась – солнце и муравьи оставались, Луара не было и не могло быть. Только где-то в памяти звучал его голос…

Я покрылась испариной, вонзив пальцы в траву. Голос… Небо, мне уже так мерещится?!

Голос Луара. Неподалеку, с другой стороны землянки. Я тупо смотрела в свои ладони, перепачканные зеленым соком: бред…

– Да это уж кто решать будет, – сказал Луар совершенно явственно. – Это потом поглядим…

Ноги мои отказались служить мне. В землянке раздраженно рыкнул Сова, у входа послышались шаги, и голос, который мог бы быть голосом Луара, сказал кому-то холодно и насмешливо:

– Свидетель нам не нужен. Пшел.

Губы мои беззвучно затряслись. Конечно, говоривший не был Луаром. В голосе Луара никогда не уместилось бы столько льда и желчи одновременно.

Не думая о том, что, притаившаяся у землянки, я похожа на шпиона, я снова устало закрыла глаза. Все равно.

– Ты кто такой, скотина? – рявкнул в землянке Сова. Я невольно содрогнулась.

Тот, кого я приняла за Луара, что-то тихонько ответил, и после этого в землянке надолго стало тихо.

– Ты-ы… – хрипло выдохнул наконец Сова. – Да я-а…

Незнакомец снова проронил едва слышные несколько слов. И снова долгое молчание, и сопение Совы доносилось даже до пригревшейся на солнышке меня.

– Нет, – сказал наконец Сова, и голос его был не его голос. Он был потрясен до глубины души, потрясен и напуган – что было так же удивительно, как если бы волк надел кружевные панталоны.

– Посмотри на меня, – сказал незнакомец громче, и в голосе его звякнул металл. – Посмотри на меня, и ты сам все увидишь. Я пришел по твою душу, Тфим.

– Не зови меня этим именем, – злобно прохрипел Сова. – Ты… Кто бы ты ни был… Мне стоит свистнуть, и тебя не то что повесят – поджарят!

Незнакомец усмехнулся. От этого смешка по шкуре моей продрал мороз, да и Сове он, по-видимому, не понравился; скрывая замешательство, он пробормотал что-то невразумительно-угрожающее.

– Что ж, поговорим, – снова усмехнулся незнакомец, и по спине моей опять продрал мороз: как похож голос! Как невыносимо похож!

Сова молчал и сопел.

– Поговорим, Тфим… Служитель Тфим, – сказал незнакомец холодно и внятно. – Поговорим о моем покойном батюшке… Ты не слыхал о поверье, что души отцов, умерших до рождения ребенка, потом поселяются в душах сыновей? Не слыхал?

По ноге моей взбирались один за другим два серых деловитых муравья. Тень от ближайшей ели подползла к самым моим пяткам; я сидела, слушая шум в ушах, и мысленно твердила: спасибо. Спасибо, всевидящее небо. Мне плевать, кто он теперь, – но он пришел. Спасибо…

Голоса в землянке беседовали теперь приглушенно, разборчивыми оставалась только грязная ругань, которой Сова, по своему обыкновению, пересыпал самые простые предложения. Я бормотала «спасибо» и, замерев, вслушивалась до боли в ушах – когда к еловой тени у моих ног добавилась еще одна. То была неподвижная тень круглолицего разбойника, того самого, которого выпороли за мысленное неповиновение Сове, а по сути из-за меня. С тех самых пор ему не за что было меня любить – теперь он стоял, упершись руками в бока.

– Подслушиваешь, стерва? Атамана подслушиваешь?

Я запоздало потянулась, всем своим видом доказывая, что, задремавшая, я сию секунду была разбужена дураком и нахалом.

Со стороны за нами с интересом наблюдал голопузый кашевар; голоса в землянке притихли, я поднялась, возможно чуть поспешнее, чем требовалось. Круглолицый свел глаза в щелочку:

– Ах ты, стерва… Правду про тебя говорят… Сильно любопытным знаешь что отрубают, а?

Я плюнула ему под ноги, мысли мои метались, как лисы в клетке. Если это Луар… То что мне сделать, чтобы спасти его?! А что Луара нужно спасать, у меня не было ни малейшего сомнения – все равно, что он там наговорит Сове… Сова – зверь. Чтобы решить проблему, ему достаточно убить человека. Может быть, судьба предоставила мне единственное возможное счастье – умереть вместе с Луаром… Но нет. Я должна придумать что угодно, соблазнить Сову, наконец, принять это испытание и умереть потом – когда Луар будет в безопасности…

От наивности и патетичности таких мыслей мне самой же сделалось тошно. Круглолицый многообещающе хмыкнул, не сводя с меня глаз; неспешно вытащил откуда-то комок древесного клея, сунул за щеку и так же многозначительно стал жевать. Кашевар с треском почесал живот, так что на грязной коже осталось пять красных полос.

От взрыва безысходной тоски у меня подкосились ноги.

Полог землянки дрогнул; первым вышел Сова, и вид его был несколько нарочито свиреп. Следом появился его гость, в первую минуту у меня потемнело в глазах, потому что мне показалось, что это не Луар. Сквозь обступившую меня пелену я смотрела, как он идет рядом с хромым Совой, не замечая меня, идет к врытым в землю столбам, – тут я поняла, что это он и что они хотят его повесить.

Все было точно как во сне, когда надо бежать и ноги не слушаются. Я со всхлипом втянула воздух – и увидела, что к одному из столбов привязан Луаров конь и что Сова отпускает гостя, позволяя свободно уехать.

Парализованная, я смотрела, как он отвязывает уздечку, вскакивает в седло, что-то говорит Сове углом рта – а тот пыжится, стараясь выглядеть хозяином в глазах своих людей, но я-то понимаю, что дело нечисто, что Сова проиграл что-то очень важное и теперь обезоружен…

И что он отыграется на мне.

Я попробовала крикнуть – и не смогла. Луар разворачивал коня.

Зарычав, как больная собака, я вскочила, и ноги мои оказались затекшими до бесчувствия, не ноги, а два мешка с песком. Луар шлепнул лошадь по крупу, под копытами взлетели фонтанчики песка.

И тогда крик мой вырвался наружу – пронзительный и длинный, никогда в жизни я так не кричала. Крик был похож на длинную осмоленную веревку, и эта веревка ударила Луара в спину.

Бедный конь взвился на дыбы. Я сидела в золе у костра и смотрела, как конь и всадник медленно-медленно поворачиваются, как взгляд Луара, настороженный и жесткий, останавливается на моем лице.

Как он исхудал…

В его глазах что-то едва заметно изменилось. Успокаивая лошадь, он обернулся к Сове:

– Кто это?

Сова угрюмо молчал.

Он мог бы сказать: «Это моя девка». Но тогда – и я поразилась, поняв это, – тогда Луар ответил бы все тем же жестким и желчным голосом: «Нет, моя». И тогда Сове пришлось бы зарезать кашевара, круглолицего и всех прочих свидетелей своего позора…

Сова молчал. Луар медленно растянул губы:

– Ты говорил, что она тебе надоела.

Может быть, мне и померещилось, но, потрясенный дипломатической уловкой Луара, сбитый с толку, Сова даже обрадовался. Махнул рукой:

– Бери.

Круглолицый за моей спиной издал сдавленный вопль.

Через секунду я оказалась у Луара в седле.

* * *

Тория бредила, и в бреду ей казалось, что она беременна.

Она носила его в себе – долгих девять месяцев. Был день, когда она впервые ощутила в себе другое существо; теперь, в бреду, она металась по дому, прижимая ладони к плоскому, опустевшему навек лону.

Потом он явился из своего теплого красного мира в мир прочих людей, и она потрясенно разглядывала узоры линий на его ладонях и пятках, пульсирующую кожу на темени и длинные ресницы над бессмысленными голубыми глазами.

Он был частью ее, он еще долго оставался немножечко ею, она на расстоянии чуяла, когда он весел и когда огорчен; она всегда пыталась сдержать грусть или внезапное раздражение, потому что и он, она знала, мгновенно заплачет тоже…

Она бродила по дому, прислушиваясь к себе, слыша в себе нерожденного Луара, – и не замечала ни одышливой, расхворавшейся няньки, ни забившейся в угол одичавшей дочери, ни развала и запустения, прочно поселившихся в загородном доме Соллей. По-прежнему не принимая ни крошки и живя одной только водой, она теряла силы и медленно умирала с голоду.

Фагирра больше не приходил к ней. Ей казалось, что могила его под ее окном, и, проходя по двору, она бормотала успокаивающе:

– Лежи…

Она боялась, что теперь ее сын никогда не родится.

* * *

Ноги мои болтались, не находя опоры, лошадиная спина ходила ходуном, а навстречу неслись ярко-зеленые ветви, серые и коричневые стволы, пронизанные солнцем, переплетенные ажурными тенями на густом и синем небесном фоне. Пальцы мои цеплялись за какую-то твердую ткань, за какие-то шнурки и ремешки не то на плаще Луара, не то на его куртке; Луаровы локти удерживали меня, не позволяя сползти с седла. Лошадь металась вправо и влево, огибая кусты; внутри у меня царила счастливая каша, мысли смешались от потрясения, а внутренности – от немилосердной тряски, и, глядя в скачущий по бокам лес, я как никогда остро понимала, как прекрасна, как бесконечна и остра замечательная штука, именуемая человеческой жизнью.

Потом лошадь выбралась на дорогу и перешла на ровную, щадящую рысь. Луар молчал.

– Он не добрался до меня, – сказала я со счастливым смешком. – Его же подранили, кабана. Хотел, да не добрался, кобель недорезанный…

Почудилось мне или сжимающие меня локти Луара действительно чуть расслабились? Будто от облегчения?

Он по-прежнему молчал; я с трудом повернула голову, чтобы увидеть его лицо.

– Или я тронулась умишком, или ты заделался сразу Прорицателем, великим магом и атаманом разбойников?

Он что-то ободряюще гикнул – не мне, конечно, а лошади. Лес, в который мы въехали неделю назад с несчастным парнем Михаром, наконец-то закончился, и вдоль дороги распахнулись зеленеющие поля.

– Луар, – сказала я шепотом, зная, что за шумом ветра он не услышит. – Спасибо, что ты пришел…

Дорога повернула, и послеполуденное солнце разом ослепило меня, выстроив между мной и миром горячую белую стену.

– А я видела твоего отца, Луар, – прошептала я неслышно для самой себя. – Я видела Эгерта.

Он дал лошади шпоры. Несчастное животное, несущее двойную ношу и никак не ожидавшее от хозяина столь безрассудной жестокости, дернулось и перешло в галоп.

– А-а! – завопила я, цепляясь за Луара руками, подбородком и коленями. – А-а-а!

Лошадь тоже обиженно закричала. Луар сжал губы и натянул уздечку, лошадь взвилась на дыбы, опрокидывая меня на моего спутника и давая возможность вблизи рассмотреть его сузившиеся, отчаянные глаза.

До самого вечера между нами не было сказано ни слова; вечером же, высмотрев у дороги большой и богатый с виду постоялый двор, Луар решительно завернул в ворота измученного коня, и той ночью мне воздалось сполна.

Он был уже не юноша – он был зрелый мужчина, исступленно-нежный, умеющий любить и бережно, и страстно, – и даже медальон у него на голой шее, пластинка, постоянно попадавшая между нами, не мешала мне. Мы едва не разнесли в щепки ветхую гостиничную кровать – но самыми дорогими оказались минуты, когда, одновременно проснувшись в сером предутреннем свете, мы обнялись, не успев еще открыть глаз, на ощупь.

Под окном радостно вопила синица. Хороший знак – птицы поют до рассвета…

– Ничего этого скоро не будет, – сказал Луар.

Я подождала. Спросила осторожно:

– А что будет?

– Не знаю. – Он вздохнул. – Когда б я знал…

Синица звенела, как колокольчик. Медальон сполз с Луаровой груди и лежал теперь на его белом мускулистом плече; теперь я смотрела на Амулет Прорицателя ревностно, как на свидетеля нашей любви, и не сразу поняла, что бурые пятна на золотой пластинке не что иное, как ржавчина.

– Не смотри, – сказал Луар, не открывая глаз. – Мне неприятно, когда ты смотришь.

Я перевела взгляд на его лицо – на моих глазах ласковый ночной Луар снова превращался в бронированное чудовище, подмявшее под себя Сову.

– Он ржавый? – спросила я шепотом.

Он открыл глаза. Накрыл Амулет ладонью и спрятал под одеялом:

– Да… Ржавчина – это знак… Что Тот, кто приходит извне, явился снова.

Синица за окном примолкла. По гулкой гостиничной лестнице дробно топотали шаги – вверх, вниз…

– Луар, – сказала я тихо. – Ты – маг?

Он посмотрел на меня почти испуганно:

– Не знаю…

– А Сова? – спросила я еще тише.

Он удивился:

– Что – Сова? Сова уж точно не маг…

– А кто Сова? – не унималась я. – Тфим?

Он поднял брови:

– Так ты все слышала?

Я ткнулась лицом ему в плечо. Перед глазами моими в одну минуту пролетели все ужасы последних дней; я всхлипнула и успокоилась только тогда, когда рука его ласково почесала меня за ухом.

– Сова… Служитель Тфим. Служитель ордена Лаш, который был в свое время служкой моему отцу… То есть ты понимаешь кому.

– Так ты шантажировал его! – радостно догадалась я.

Луар поморщился:

– На кой пес мне его шантажировать… Я думал, что хоть он-то знает… зачем они освободили Мор. Кто приказал – Магистр или Фагирра?

За дверью зычно перекрикивались горничные.

– Почему мы все время в гостинице? – спросила я рассеянно. – Всегда в гостинице… Я хочу, чтобы у нас был дом. И дети.

– Она стоит на пороге, – глухо обронил Луар. – И ждет, чтобы ее впустили… Та, что пришла извне.

– Так какого она пола, – пробормотала я задумчиво. – Та, что пришла, или Тот, кто пришел?

Он глянул на меня хмуро и укоризненно. Отвернулся.

– Луар… – я приподнялась на локте. – Коли ты Прорицатель, то должен заглядывать в будущее! Погляди… а мальчика… назовем Эгертом.

Он долго молчал, глядя в потолок.

– А зачем она пришла? – спросила я наконец. – Та, что извне?

– Чтобы войти и воцариться, – отозвался он глухо.

– Так, может быть, пускай? – предположила я неуверенно. – Вряд ли будет хуже, чем теперь…

– А Привратник станет ей слугой и наместником, – пробормотал он.

– Руал Ильмарранен по прозвищу Привратник, – изрекла я неожиданно для себя. Он подпрыгнул, сел.

– Откуда ты знаешь?

Медальон покачивался на его груди. Я не могла оторвать взгляда от фигурного отверстия в центре его.

– Ты добралась до книжки? – спросил он спокойнее. – Специально искала? Ну-ну…

– Луар, – сказала я шепотом. – Эгерт и Тория любили друг друга, даже когда был Черный Мор… Они знали, что у них впереди всего несколько дней, – и все равно радовались… Может быть, и мы?..

Он встал, не одеваясь, отошел к окну. Исподтишка оглядев его, я с удовольствием убедилась, что мой муж отлично сложен.

– Ты не веришь мне, – сказал он со вздохом. – Я и сам не всегда верю… что над миром действительно висит… это. Неизвестно что. Во всяком случае, Завещание Первого Прорицателя описывает приход внешней Силы как очень паскудную процедуру: «Плачьте, живущие… С неба содрали кожу»…

Я поежилась, натянув одеяло до подбородка. Только теперь вместе с холодком по спине ко мне явилось подозрение, что Луар далеко не шутит.

– Мне же надо с кем-то поделиться, – сказал он вдруг с отчаянием. – Я же не могу все время быть один… И носить это в себе… Я не маг… Я не знаю, как прорицать… Я не умею, и мне некого спросить. И я не знаю, что делать… Я думал, что Фагирра знал. Но все они молчат… Не понимают, не помнят… Даже Сова… У него остались какие-то вещи Фагирры, где-то в тайниках… Обещал добыть… Но и он не знает зачем… И это… – он взял Амулет в ладонь, – зачем Фагирре… Зачем он пытал мою мать – чтобы добыть это?..

Он вдруг закрыл лицо руками. Амулет выскользнул из его пальцев и снова закачался на цепочке.

– Танталь… Пойди к ней. Пойди, а я не могу… Пожалуйста.

Повозки стояли на обочине, стояли, бессильно опустив оглобли. Не веря своим глазам, я крепко, до боли вцепилась в Луара. Ни слова не говоря, он придержал лошадь.

– Ты?!

Муха сидел на земле, растирая кулаком больные красные глаза. Бариан, внезапно ставший старым, не удивился мне и не обрадовался; Гезина судорожно сжимала руку рыжей девчонки. Фантин растерянно хлопал длинными светлыми ресницами:

– Ты… Здравствуй…

Я снова пробежалась взглядом по лицам. И снова, уже в тоске и предчувствии. Распоротые бока повозок, вывернутые сундуки, пустые оглобли…

– Они все забрали, – сказал Фантин. – Лошадей…

– Флобастер?! – шепотом закричала я.

Бариан отвернулся. С видимым трудом указал на одну из повозок; привычно подтянувшись, я вскарабкалась под изорванный тент.

Кто-то уже сложил ему руки. Он лежал на полу, горделиво вскинув голову, не желая и не пытаясь скрывать перерезанное горло. Глаза его не желали закрываться – холодно смотрели в синеющее через разорванный полог чистое небо.

Рядом случился Луар, и он-то меня удержал.

Я кричала. Я проклинала Сову, я проклинала и себя за то, что была рядом с убийцей – и не прикончила его. Я клялась небу, что Сова умрет страшной смертью, что я выжгу дотла и лес и поля, что я отомщу, что я убью всех, если понадобится, что я всю жизнь буду убивать, но отомщу… Луар держал меня сзади, я извивалась в его руках, захлебывалась слезами и проклятиями, и он не выпустил меня до тех самых пор, когда, ослабев, я тряпкой сползла на пол, к ногам лежащего Флобастера.

Луар о чем-то вполголоса переговорил с Барианом; до меня долетало, как сквозь вату: «Не надо было… псы… и связали всех… он один… не знаю… теперь все равно…»

Мутными бессмысленными глазами я смотрела, как рука Луара кладет на доски туго набитый мешочек.

– Не побрезгуй, Бариан… Я задолжал. За тот спектакль… Ты помнишь. Самый главный спектакль в моей жизни. Прими. Купи лошадей.

– Откуда у тебя столько денег? – потрясенно спросил кто-то; кажется, это была Гезина, я не разобрала, мне было все равно; я думала о том, что Флобастер не простил меня перед смертью. А если и простил, то я теперь не узнаю.

Никогда.