Ясным и солнечным, по-весеннему теплым днем Флобастер объявил, что завтра – завтра! – мы покидаем город и трогаемся в путь.

Фантин обрадовался, как ребенок. Бариан все знал заранее, Муха довольно шмыгнул носом, а Гезина загадочно улыбнулась. Одна только я стояла с деревянным лицом, будто сельская невеста, которой уже на свадьбе показали наконец жениха.

Вечером все вместе отправились в трактир – пить и веселиться, радоваться весне и предстоящим странствиям. Я сидела в углу, цедила кислое вино и смотрела в стол.

Трактир был еще полон, когда Флобастер железной рукой отправил всех спать, – рассвет ждать не будет, ворота открывают на заре, дорога не снизойдет к жалобам сонных лентяев, дорога любит лишь тех, кто выступает в путь затемно…

Я шла позади всех. Флобастер тоже чуть поотстал – и тогда я его окликнула:

– Мастер Фло!

Вероятно, он ждал от меня выходки – обернулся нервно, даже несколько суетливо:

– Ась?

– Я не поеду, – сказала я.

Весь вечер я мучительно сочиняла эту короткую фразу. Весь вечер я боялась вообразить, каким сделается лицо Флобастера; однако в переулке было темно – и потому я так его и не увидела.

Долго тянулась пауза; голоса, смех Гезины, хрипловатый басок Мухи отдалялись по улице.

– Он бросит тебя, – спокойно сказал Флобастер. – Он бросит тебя и забудет. Ты наймешься служанкой в какую-нибудь лавку, всю жизнь будешь мыть заплеванный пол и выслушивать брань. А когда жирный хозяин станет тискать тебя где-нибудь в кладовке, ты будешь вспоминать своего благородного рыцаря и глотать слезы…

Мне стало холодно. Он говорил бесстрастно и в то же время убежденно – как пророк.

– И может быть, тогда ты вспомнишь и меня. И скажешь своей мокрой соломенной подушке, что старик, выходит, был прав… И кинешься вдогонку – но только зря, Танталь. Потому что такое не прощается. Никогда.

Он перевел дыхание. Я стояла ни жива ни мертва.

– Знаешь, – он усмехнулся, – двадцать лет назад я сам мог стать лавочником и обзавестись выводком детишек… Но талант не тряпица, чтобы менять его на чью-то случайную ласку. Нашелся добрый человек, который объяснил мне это… И я ему по гроб благодарен. Понимаешь?

Я молчала. От втянул воздух сквозь стиснутые зубы:

– А теперь скажи, что ты пошутила, и закончим этот разговор.

Где-то в темноте над нашими головами поскрипывал флюгер. Пронзительно заорал гулящий кот, ответил другой, грохнул ставень, на крикуна плеснули помои пополам с проклятиями – и снова тишина, нарушаемая теперь звуком стекающих с крыши ручейков.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Потому что ответ мой был предопределен. Потому что предстоит еще узнать, смогу ли я жить без сцены и без труппы, – но вот без Луара мне не прожить точно. А Флобастер этого не поймет. Я в его глазах… не хочется и думать, кем я представляюсь в его глазах. Лучше мне было еще в приюте умереть от скарлатины.

Кошачий концерт возобновился на соседней крыше. Флобастер громко дышал в темноте.

– Я не поеду, – сказала я еле слышно.

Флюгер на крыше издал душераздирающую руладу.

– Как знаешь, – отозвался Флобастер глухо. – Прощай.

Повернулся и исчез в темноте.

* * *

Луар стоял посреди площади, и весенний ветер покачивал его, как деревце.

Он чувствовал себя как человек, наконец-то оклемавшийся после долгой болезни; дорога помнилась смутно – был угар, исступление, потом ледяная вода – и сразу почему-то площадь с наглухо заколоченной Башней Лаш, с казненной куклой перед зданием суда и этим самым зданием, в подвалах которого он был зачат…

Он с удивлением понял, что рад возвращению. Более того, все путешествие в погоне за медальоном казалось теперь сказкой, рассказанной на ночь.

Эта мысль заставила его содрогнуться. Он сунул руку за пазуху – слава небу, медальон был на месте, и хорошо бы прямо сейчас положить его на ладонь и в который раз жадно рассмотреть до мелочей… Но нельзя. Луар почему-то панически боялся подставить Амулет под случайные посторонние взгляды.

Он с сожалением отпустил золотую пластинку, висевшую теперь у него на груди. Плотнее запахнул плащ; впрочем, площадь жила своей повседневной жизнью, ничуть не интересуясь Луаровыми тайнами. Площадь торговала и разгуливала; четыре ливрейных лакея, натужно сопя, протащили мимо безвкусно разукрашенный паланкин, и пухлая рука из затянутого кружевами окошка приветственно махнула зардевшейся цветочнице. У подножия Башни бродил безумный старик в развевающихся лохмотьях; пара зевак, видимо деревенских, глазела на него, как на диковину. Рядом лоточник привлекал покупателей, ловко подкидывая в воздух круглые булочки с маком; хитрый уличный мальчишка поддел умельца под локоть, подхватил булочку, шлепнувшуюся на мостовую, и, ретируясь, врезался на бегу в спокойно кормящуюся голубиную стаю. Голуби взмыли в небо, хлопая крыльями и осыпая площадь пометом; горожане морщились, счищая с одежды свежие птичьи отметины. Луар мрачно усмехнулся.

К радости его возвращения примешивалась некоторая удивленная досада – за плечами долгий путь, и вот, вернувшись, он оказался в самом его начале. Снова в том же месте – как стрелка часов. Как крыса, бегущая по ободу деревянного колеса…

Теперь он стоял перед зданием университета; кто-то из проходивших мимо студентов узнал его и поздоровался – тщетно, потому что Луар его не заметил. Взгляд его не отрывался от окон библиотеки, двух больших витражных окон, одно из которых было чуть приоткрыто.

Не отдавая себе отчета, он снова сунул руку за пазуху. Ему показалось, что медальон пульсирует в ладони, хотя, скорее всего, это пульсировала в жилах собственная Луарова кровь.

Невозможно без конца играть с собою в прятки. Невозможно не думать о женщине… О той, которая так часто распахивала изнутри эти витражные библиотечные окна, и смеялась, и махала рукой мальчику, восседавшему на плечах отца… Да, в общем-то, на плечах совершенно чужого человека, который был потом обижен судьбой – оскорблен в лучших своих чувствах…

Луар криво усмехнулся – что поделаешь. Трудно удержать за пазухой горячий уголь…

Рука, сжимавшая медальон, дернулась, как от ожога. Горячий уголь за пазухой – придет же в голову. Горячий уголь на золотой цепочке.

…В гостинице он заперся на ключ, занавесил окно, вытащил Амулет и положил его на стол – посреди потертой бархатной скатерти. Пластинка лежала смирно, тускло поблескивая золотой гранью; Луар медленно, со вкусом изучал тонкости фигурного выреза, стараясь не замечать при этом бурых пятен ржавчины, расплодившихся на тусклой золотой поверхности.

Вещь, которая умирает. Так сказал старик, умевший запускать по воде прыгающие камушки. Именно так – «Вещь, которая умирает. Вместе с нами. Вместе с миром»…

Слишком много сумасшедших стариков, подумал Луар. Тот, что бродит вокруг Башни в рваном одеянии служителя Лаш, тоже любит пророчить о конце света. Чего только не услышишь от безумного старца… Но ржавое золото? Луар привык считать, что золото не ржавеет.

Он накрыл медальон ладонью. Представил его во всех подробностях чистым, без единого пятнышка… Отнял руку. Ржавчина не исчезла – кажется, ее стало больше.

Тогда у реки, в угаре и исступлении, было сказано нечто, чему сам Луар потом дивился. Что-то вроде «Я – Прорицатель»… Если это правда, если он действительно так сказал – что ж, тогда он безумнее всех сумасшедших стариков в этом сумасшедшем мире.

Золотая цепочка лежала на вытертом зеленом бархате, как тусклый ручеек в траве. С каждой минутой Луаром все более овладевало беспокойство: Амулет слишком долго находился вне его, а ему необходимо было постоянно ощущать медальон на своей груди.

Невнятный страх исчез, едва Амулет вернулся на свое место. Луар криво усмехнулся; неизвестно, кто здесь чей хозяин. Ничего не зная о свойствах золотой пластинки, он подозревал только, что медальон гораздо сильнее своего нового господина; впрочем, Луар скромно надеялся когда-нибудь стать с ним вровень.

Некого спросить. Накопилось так много вопросов – но сумасшедший хранитель, швыряющийся святынями, не снизошел до объяснений. Теперь Луар оказался с медальоном один на один, и единственный человек, который может ему помочь, – декан Луаян… Его дед, посвятивший долгую жизнь толстой мудрой книге.

* * *

Кабинет отца приносил Тории забвение.

Днями напролет она просиживала за огромным столом, глядя перед собой и ни о чем не думая. Всякий, кто проходил в такие часы под дверью ее кабинета, невольно понижал голос и поднимался на цыпочки – будь то зеленый студент либо сам господин ректор. Тише, госпожа Тория работает.

Она действительно работала – часто оставаясь на ночь, гнула спину над книгами, старательно делала выписки, готовясь к лекциям, которым так и не суждено было состояться. Она точно знала, что ей будет страшно подняться на кафедру и посмотреть всем им в глаза…

Она не уточняла, кто такие «все они». Все они знают, что она отреклась от сына; может быть, им известно, почему она это сделала. Той девчонке-комедиантке, невесть как оказавшейся на ее пути, наверняка известно все… Впрочем, ее, Торию, и раньше не особенно заботило чужое мнение. Ей хватает собственного судьи, с некоторых пор угнездившегося в душе.

Кабинет недоступен для суеты и осуждения. В кабинет не проникают посторонние мысли; Тория уверила себя, что здесь можно думать только о великих исторических событиях, о боях и царствах, о магах и полководцах… И еще об отце, декане Луаяне.

Она совершала долгие обходы, выискивая в кабинете все то, к чему отец когда-то прикасался. Она собрала в библиотеке все его рукописи и часами глядела на страницы, не видя слов, любуясь только почерком. Целые главы из книги «О магах» сами по себе засели у нее в памяти с точностью до запятой.

Она построила вокруг себя непрочный, зато вполне непроницаемый мир; не спокойствие, но некая иллюзия спокойствия – и все это рухнуло, когда в один из дней в кабинет заглянул возбужденный служитель.

– Госпожа моя! – воскликнул он радостно. – Вот хорошо как, и господин Луар к нам пожаловал, в библиотеке он, сами можете…

И отшатнулся, увидев, как переменилось ее лицо.

Деревянным голосом она поблагодарила. Заперла за служителем дверь; распахнув первую попавшуюся книгу, уселась за работу – но с таким трудом выстроенная защита обрушилась, рука с пером мелко вздрагивала, глаза смотрели слепо, а в ушах звучали попеременно вкрадчивый смех Фагирры и звонкий выкрик той девчонки: «Я от своего сына не отрекалась!»

Она поднялась, чуть не опрокинув кресло. Вцепилась ладонями в край отцова стола, будто прося помощи и защиты; не дождавшись ни того ни другого, отперла дверь и вышла.

Кто-то шарахнулся с дороги и потом испуганно поздоровался – уже из-за спины. Она шагала по коридорам, лицо ее было бесстрастным, а в душе сшиблись и сцепились клубком паника, стыд, трусливое желание бежать, малодушная боязнь упреков – и некое чувство, которого она долго не могла распознать, а распознав, не поверила.

Она хотела его видеть. Она должна была его видеть, потому что долгими бессонными ночами ей не раз являлась мысль о его смерти. В бреду она почти желала этой смерти – и теперь радовалась, что ее черные помыслы не навредили ему, что он по крайней мере жив…

Она подошла к дверям библиотеки. Отступила, вернулась; каменные лица с барельефов смотрели в пространство такими же, как у нее, отрешенными глазами. Поклонился встречный студент; замешкался, будто желая о чем-то спросить, – и сразу же ретировался. Пусто. Никого нет.

Дверь открывалась без скрипа.

Ей показалось, что библиотека пуста; под окном вылизывал шкуру поджарый кот-мышелов. Покосился на Торию желтым глазом; вернулся к своему занятию.

Она испытала мгновенное облегчение – и тогда за ближайшим высоким стеллажом кто-то пошевелился и вздохнул.

Она подавила желание бежать. Постояла, медленно, как по тонкому льду, сделала один шаг и другой.

Он сидел у подножия стремянки – на полу. Книги громоздились перед ним стопкой; Тория видела только вытянутую ногу с потертой подметкой сапога, опущенные плечи да закрывающие лицо светлые волосы.

Тория беззвучно вскрикнула. Эгерт. Он сидел, как сидел обычно Эгерт – та же поза, те же падающие на глаза светлые пряди…

Дыхание ее сбилось. Тот, что сидел на полу, услышал присутствие другого человека и поднял голову.

Из-под светлых волос в лицо Тории глянул отрешенными прозрачными глазами молодой Фагирра.

Посыпались с полки опрокинутые книги. Крича – и по-прежнему немо, – она прорвалась сквозь заступившие дорогу стеллажи; зажимая рот рукой, вышла из университета и почти бегом поспешила домой. С прокушенной ладони капала кровь.

В тот же день, поспешно собрав Алану и ничего не понимающую няньку, госпожа Тория Солль отбыла в загородный дом.

* * *

Над подмостками южан пузырился линялый навес. Зрители стояли подковой, время от времени взрывался утробный смех; затесавшись в самую гущу, я обреченно смотрела одну пьесу за другой.

Хаар перегибал палку. Ежесекундно желая ублажить самого непритязательного зрителя, он шел порой на совершеннейшие пошлости; в одном из фарсов на сцену выносили настоящее дерьмо на лопате – а после диалога, состоящего сплошь из крепких словечек, опрокидывали благоухающую кучу на лысую голову придурковатого комика.

Толпа хохотала от пуза. Тут и там шныряли карманники, так что узелок с пожитками приходилось крепко прижимать к груди. Уши мои горели от стыда – не то за себя, не то за Хаара, не то за лысого комика; это ненадолго, говорила я себе. Скоро вернется Луар…

Денег у меня почти совсем не осталось. Честно говоря, лучше бы мне было наняться в трактир служанкой. Никто не вспомнит, что после отъезда Флобастера я оказалась ни с чем; никто не вспомнит, что в труппу Хаара меня занесло не от хорошей жизни… Скажут – переметнулась. Сам Хаар решит – переметнулась, сманил-таки… Да что там Хаар, и при чем здесь пересуды. Сама я в это поверю, вот в чем беда. «Переметнулась»…

Двойное предательство. Уж лучше служанкой в трактир…

Но мысль о трактире вызывала во мне какой-то мистический страх. Сразу вспоминались слова Флобастера – «всю жизнь будешь мыть заплеванный пол и выслушивать брань»…

Я передернулась, как от холода. Толпа вокруг значительно поредела – фарс сменился какой-то драмой, донельзя скучной, Хаар не умеет ставить драмы, вот почему он их так не любит…

Потом я поняла, что меня заметили. За занавеской – в том самом месте, где обычно бывает дырочка, – обнаружилось некое движение; мне показалось, что я вижу даже мигающий в прорехе глаз. Глядели из-за фанерного дерева посреди сцены, да и сами персонажи в перерывах между репликами бросали на меня косые ревнивые взгляды. Тот самый перемазанный дерьмом комик, старуха с неожиданно звонким детским голоском, герой-любовник с круглым, как барабан, лицом и масленым взглядом, героиня, красивая дамочка с капризно оттопыренными губками…

Мои будущие спутники. С ними жить под одной крышей, с ними делить хлеб и вино, деньги, ругань…

У южан очень большая труппа. Человек десять, не меньше. Вряд ли они обрадуются пришелице, чужачке, конкурентке…

Представление закончилось. Зазвенела, наполняясь, тарелка; я невольно вытянула шею, подсчитывая чужой доход. Не тарелка, а целый тазик, и доверху полный – мы обычно столько не собирали. Хаар знает, как угодить публике. Публика глупа.

Зрители потянулись прочь – и мне захотелось уйти тоже. Я уже сделала несколько шагов, когда хваткая, как коготь, лапа Хаара цапнула меня за плечо:

– А, любезный талант… Расцветающий талант нашел наконец, где пустить корешки… Так, милая? Или ты попросту гуляешь?

Длинный рот его улыбался, а глаза оставались серьезными – цепкими и томными одновременно. Подбородок, тщательно выскобленный бритвой, покрыт был несводимыми черными точками. От Хаара пахло пудрой и дорогим одеколоном; предположение о том, что я «гуляю», было чистой воды лицемерием – ему давно уже донесли, что труппа Флобастера покинула город.

– Как тебе спектакль? – В голосе его скользнули покровительственные нотки. Он будто радовался за меня – как же, наконец-то сподобилась поглядеть на настоящее искусство…

Я не нашла в себе сил хвалить зрелище – а ругать побоялась.

– Господин Хаар не собирается в дорогу? – ответила я вопросом на вопрос.

Он хмыкнул:

– Тебя это заботит? Не волнуйся, труппа Хаара не испытывает в дороге ни лишений, ни нужды… Впрочем, я намерен пробыть здесь еще несколько недель.

Он привычно говорил «я», а не «мы». Он постоянно наслаждался собственным здесь присутствием; я с нежностью вспомнила Флобастера – а тиран же был… скупердяй… самодур…

Хаар понимающе шлепнул ладонью по моему узелку с пожитками. Крепко взял меня за локоть.

– Пойдем, дитя, – сказал он таким тоном, каким обычно говорят продавцу: заверните мне ЭТО.

И я пошла.

Новая труппа встретила меня именно так, как я того заслуживала.

Сразу вспомнился приют: косые улыбки из-за плеча, пересуды вполголоса, вечное желание толкнуть или щипнуть – хотя бы словом или красноречивым взглядом. Все эти люди принадлежали Хаару, как марионетки, но, в отличие от марионеток, еще и грызлись между собой за право принадлежать ему полней.

В первую ночь, лежа без сна на отведенном мне тощем тюфяке, я все пыталась представить, по каким дорогам тащатся сейчас наши повозки, что делает Флобастер, как говорят о моем отречении Бариан и Муха… Думать об этом было тяжело, и, закрыв глаза, я принялась вспоминать Луара.

Он вернется, и тогда я скажу ему правду. Я скажу, что больше нас ничего не разделяет, – и мне плевать, даже если его прокляла мать и лишил наследства отец. Ради него я пошла на неслыханное предательство – не значит ли это, что я жить без него не могу?!

И еще. Я попрошу его раздобыть для меня эту книгу – «О магах». Я не успела прочесть ни о Первом Прорицателе, ни о безумном Лаш, а теперь мне почему-то казалось, что это очень важно, что обязательно нужно прочитать и запомнить…

Настало серое утро, и хозяйственный Хаар занялся обустройством своего нового имущества, то есть меня; ради этого дела он решил обновить какой-то старый, вышедший из употребления фарс.

Мой новый хозяин был свято убежден, что нет ничего смешнее, чем когда на сцене задирают кому-нибудь подол, пинают под зад да еще обсыпают мукой – все равно кого, лишь бы погуще. Я никак не могла уяснить смысл своей роли; Хаар раздражался, обзывал меня тупой коровой, щелкал пальцами и требовал повторить все сначала. Труппа зубоскалила.

После третьего или четвертого повторения я перестала злиться и нервничать – мне сделалось все равно. Пусть только вернется Луар…

Будто почувствовав перемену моего настроения, Хаар объявил конец репетиции, ободряюще похлопал меня по крестцу и заявил, что хоть задатки у меня слабенькие, но актрису из меня он тем не менее сделает.

Я смолчала.

Старуха, заведовавшая в труппе хозяйством, извлекла откуда-то ворох грязного тряпья и велела его выстирать; пока я таскала воду, ворочала в корыте несгибаемую холстину и вылавливала со дна ускользнувшее мыло, героиня с капризными губками и ее круглолицая товарка сидели рядом на скамеечке, грызли орехи и то и дело прыскали, перешептываясь и поглядывая на меня.

Я стерпела.

Вечером было представление – меня послали собирать деньги в тарелку. Я жадно всматривалась в лица окружавших подмостки людей – вдруг, думала я, Луар вернулся и ищет меня… Но и публика была под стать Хааровым фарсам, щекастая, вислоносая, глупая и пошлая… Впрочем, я, скорее всего, преувеличила. Скорее всего, в тот момент мне казался глупым и пошлым любой человек, который не Луар…

Время остановилось. Мне казалось, что вслед за каждой ночью приходит один и тот же длинный серый день.

После двух или трех репетиций Хаар решил, что хватит даром меня кормить – пора выходить на публику и зарабатывать деньги. У него была кошмарная привычка наблюдать за спектаклем из-за занавески – и прямо по ходу дела шепотом высказывать замечания, среди которых самым красноречивым была все та же «тупая безмозглая корова». После представления Хаар обычно собирал труппу, чтобы унизить одних и похвалить других; сразу вслед за этим случалась грызня, потому что оскорбленные впивались в горло похваленным, обвиняя их в интригах. До поры до времени я наблюдала за этим зверинцем как бы со стороны; до поры до времени, потому что в один прекрасный день Хаар решил похвалить и меня.

Стоило хозяину удалиться, как я узнала о себе много интересных вещей. Бездарная сука, я, оказывается, изо всех сил старалась «подлезть под Хаара» и потому очутилась в лучшей в мире труппе – однако я к тому же еще и дура, раз не понимаю, что попасть в труппу – не значит в ней удержаться… Ноги у меня кривые, но это уже к делу не относится.

Только абсурдность происходящего позволила мне выслушать всю эту тираду с неожиданным хладнокровием. Осведомившись, все ли сказано, и получив в ответ презрительное молчание, я открыла рот и извергла в адрес своих новых товарок изощренное мясницкое ругательство – кто знает, откуда оно взялось в моем словарном запасе и как мой язык ухитрился выговорить его до конца.

Капризная героиня, ее круглолицая наперсница и заодно случившаяся рядом старуха переменились в лице; презрительно оглядев опустевшее поле боя, я удалилась – гордая и непобежденная.

Ночью в моем тюфячке обнаружилась толстая кривая булавка.

Я свела дружбу с горничной из «Медных врат» – она ежедневно докладывала мне обо всех новоприбывших; Луар, рассуждала я, вернется в знакомую гостиницу, это вроде бы домой, мы пережили там столько счастливых ночей… Дни шли за днями, я покупала горничной медовые пряники и до дыр зачитала книгу, куда постояльцы вписывали свои имена. Луара среди них не было.

Однажды я видела издали Торию Солль – изможденная и постаревшая, она странным образом сохранила свою красоту; теперь это была красота покойницы, положенной во гроб. Она шла в свой университет, и спина ее казалась неестественно прямой, будто в каменном корсете. Меня она, по счастью, не заметила – а я ведь стояла совсем рядом. Я простаивала перед университетом все свободное время. Я ждала Луара.

И я дождалась его.

Он вышел из университета вслед за стайкой студентов; ноги мои приросли к мостовой. Я столько раз воображала себе нашу встречу, что почти перестала верить в нее.

Он шел прямо на меня, небрежно помахивая книгой в опущенной руке, – снова повзрослевший, заматеревший как бы, с чистым бесстрастным лицом, с жесткими складками в уголках рта – резкими, немолодыми складками, которых раньше не было… Шел уверенно, будто повторяя давно знакомый путь. Он не был похож на человека, только что вернувшегося из странствий, – скорее на вольнослушателя, отбывшего в университете очередную лекцию. Глаза его обращены были вовнутрь – он не видел ни улицы, ни прохожих; не увидел и меня, когда я преградила ему дорогу:

– Здравствуй!

Какое-то время он пытался вспомнить, кто перед ним. Кивнул без особой радости:

– Да… Хорошо.

Тогда я не удержалась и обняла его. Обняла, ткнулась носом в ухо, вдохнула чуть слышный запах, сразу пробудивший в моей памяти темную комнату с прогоревшим камином и таинственную местность на запрокинутом Луаровом лице…

Он осторожно высвободился. Вздохнул:

– Извини. Но я очень занят.

– Я тоже, – сказала я серьезно. – У меня свадьба на носу. Я выхожу за тебя замуж.

Он не оценил моей шутки:

– Прости… Потом.

Он продолжал свой путь – а я бежала рядом, как собачка.

– Луар… Ты знаешь, я ведь ушла из труппы… Чтобы дождаться тебя. Когда ты приехал?

Он думал о своем. Пробормотал рассеянно:

– Не важно.

Я сбавила шаг; потом кинулась догонять:

– Не важно?!

Он посмотрел на меня уже с досадой:

– Есть вещи… важнее. Не отвлекай меня, пожалуйста.

Квартал прошел в молчании – он шел, я семенила, приноравливаясь к его широким шагам, и все еще не хотела верить. Опять. Все это уже было однажды… Он вернулся из Каваррена строгий и отчужденный – но тогда мы еще не были мужем и женой. Тогда нас объединяла только сумасшедшая ночь в повозке на ветру – а теперь ради него я отказалась от всего, что у меня было.

– Луар… Я тебе больше не нужна?

Он поморщился:

– Не сейчас.

«Он бросит тебя и забудет».

Тонкая весенняя травка пробивалась между булыжниками мостовой. Я осталась одна.

* * *

Он сидел у края прибоя, и жадные сочные брызги иногда долетали до самых его сапог. Он сидел, опустив плечи, неподвижно уставившись на тонкую линию, где темно-синее переходило в белесо-голубое.

За его спиной стояла гора, которая была когда-то вулканом; теперь уже этого никто не помнил, это была холодная смирная гора, изрезанная временем и источенная ветром; однако он, напрягшись, еще умел вспомнить, каково быть раскаленной лавой и стекать по этому пологому, заросшему можжевельником склону.

Перед ним лежало море – очень большая горькая чаша. Ничего, он пивал кое-что погорше – за всю его жизнь сладкого было всего ничего. Какие-то форели в светлой речке, какие-то муравьиные сражения на горячем белом песке, чьи-то руки на глазах, чьи-то губы… А дальше память отказывала, хотя он знал, что ее можно принудить. Принудительно можно вспомнить все, что угодно, – только зачем?

Вот, однажды он был раскаленным красным потоком, и живое дерево трещало от его прикосновения, обращаясь в пепел… Потом он снова стал человеком и пил вино в портовом кабаке… Вина можно выпить и сейчас. А вот лавой уже не быть никогда – но вот беда, не хочется ни того ни другого. Только сидеть у моря, смотреть на уходящие к горизонту белые гребни и думать ни о чем.

Всю жизнь его награждали ни за что и ни за что наказывали… От него ждали не того, что получалось потом. После давних потрясений его жизни текли, переливаясь одна в одну, без неожиданностей, ровно, как ухоженная дорога… Жизни, потому что их было, кажется, несколько, он сбился со счета еще в первый раз.

А теперь, возможно, наступает конец. Его дорога замкнулась кольцом – недаром эти вспышки, озарения, воспоминания почти вековой давности, недаром в том ущемленном мальчике ему померещилось собственное отражение…

Теперь тот, другой, мальчик с похожим именем стоит на извечном кольце – и сам того не знает… до поры. Скоро ему все откроется – и тогда, возможно, он изберет свой путь, кольцо изменит форму, мир изменится либо погибнет…

Ох, как надоели эти патетические фразы. Гибель мира… Тогда он не сможет вот так сидеть и смотреть на море – но он так и так не сможет, пора и честь знать, не бессмертный же он, в самом деле…

Он ощутил неприятный холодок под сердцем. А кто знает? А вдруг?..

Море плеснуло особенно сильно – и он увидел на камнях у ног своих распластанную студенистую медузу, склизкий комок с фиолетовыми квадратами на спине – будто окошко…

Что за дикая мысль о бессмертии. Да, он зажился – но что из этого? Он же, как-никак, не вполне обычный человек… Меченый, можно сказать… Клейменый…

Новая волна не дотянулась до медузы – обдала веером брызг.

Кольцо, подумал он со странным чувством. Кольцо замыкается… Только я уже не тот. Просто страшно подумать, до чего я стал не тот…

Медуза истекала водой – кусочек мутного льда на залитой солнцем гальке.

Удивительное дело… Сам он тоже никогда не ожидал от себя того, что получалось потом. Как-то само получалось, честное слово…

Он шагнул вперед. Наклонился, взял холодное, студенистое голыми руками. Дождался подступившей волны; опустил медузу в воду, разжал пальцы:

– Иди домой.

* * *

Очередное посольство застало Эгерта за бокалом кроваво-красного вина.

Солль отлично помнил человека, протянувшего ему запечатанный пакет. Ветеран стражи, наставник молодых, бывалый служака с маленьким рубцом над правой бровью; и в лучшие времена он держался сдержанно – а теперь суровое лицо его казалось угрюмым.

«Полковнику Соллю радостей и побед». Несколько обычных парадных строк Эгерт пропустил, не задумываясь. Потом взгляд его споткнулся, и тщательно выведенные буквы расплылись.

«Засим сообщаю печальное известие… Капитана Яста, на плечи которого по внезапном вашем отъезде возлеглись обязанности командующего гарнизоном, уже нет среди живых…»

Эгерт закрыл глаза. Капитану Ясту было чуть больше двадцати – талантливый молодой парень… Надежда. Будущее.

«…из пятерых купцов вырвался только один, который, истекая кровью, и явился к бургомистру и со слезами молил его о справедливости… Да и кому, как не городскому гарнизону, быть в ответе за безопасность дорог и селений? Капитан Яст воспылал гневом, собрал отряд и отправился, дабы наказать обнаглевших разбойников… Случилось, однако, так, что разбойники наказали капитана Яста, а с ним и доблесть и честь городского гарнизона… Сии злодеи, разобщенные в прошлом, ныне объединились в одну оголтелую шайку… Отряд капитана Яста угодил в засаду и был вырезан до последнего человека… Оплакивая погибших, городские власти обращаются к вам, господин Солль, – вернитесь, полковник, и встаньте во главе преданных вам воинов… Иначе бесчинства злодеев угрозят не только славе гарнизона, но и безопасности окрестных мест…»

Эгерт поднял голову. Все письмо было сплошной упрек.

Гонец ждал. Эгерт долго разглядывал его усталое хмурое лицо, сведенные на переносице брови и тяжелые складки в уголках рта. Гонец знал о содержании письма. Гонец тоже был сплошной упрек.

Эгерт вздохнул. Запрокинул голову, прислушался к себе – нет. Ни стыда, ни волнения – только тупая горечь. Жаль все-таки Яста… Хотя чем он лучше других?!

Гонец все еще ждал – не решаясь открыто проявить нетерпение.

– Я помню о своем долге, – медленно проговорил Эгерт. – И явлюсь в гарнизон так скоро, – он криво усмехнулся, – как только позволят мне… дела необычайной важности.

В дверях громко икнул сонный лакей. Пожилой лейтенант глядел на Эгерта в упор, глаза его сверлили насквозь и требовали к ответу.

– Необычайной важности, – повторил Солль равнодушно.

В окне билась, жужжа, весенняя муха.

* * *

Визит матери в библиотеку ненадолго выбил Луара из колеи – но только ненадолго. Он понемногу учился управлять своими мыслями; на некоторые из них был наложен запрет, и Луар не сразу, но научился ему подчиняться. Думать следовало о важном; самым важным был медальон и связанная с ним история.

Кроме книги декана Луаяна, копию которой Луар счел себя вправе присвоить, в библиотеке обнаружился еще один важный источник – «О прорицаниях», книга старинного мага с труднопроизносимым именем. На желтых страницах ее Луар нашел имена большинства известных прорицателей с описанием их деяний. Все они без исключения были магами – более или менее великими; это как бы подразумевалось само собой и не требовало дополнительных объяснений. Луар как ни старался, так и не смог найти в перечне прорицателей своего собрата немага; сбитый с толку, он покусал губы и решил отложить эту неясность на потом. Что до Амулета, то автор тяжелого тома не объяснил его назначение – он просто упомянул несколько раз, что медальон есть необходимая принадлежность Прорицателя.

Имени последнего прорицателя – Орвина – в старой книге вообще не было; зато о нем много и тепло писал декан Луаян. Луар пробежал глазами раздел об Орвине, задержавшись только в одном месте – месте его гибели.

«Свидетелями гибели прорицателя Орвина, – писал декан Луаян, – оказались два великих мага того времени – Ларт Легиар и Бальтазарр Эст. Впоследствии оба хранили молчание о произошедшем – только по косвенным оговоркам стало известно, что Орвин пошел на дерзость: он попытался использовать Амулет для перехода в Преддверие Мира, где происходило в тот момент событие, названное потом «Отречением Привратника»… Попытка Орвина окончилась трагически – он погиб, оставив Амулет тому, кто явится на смену…»

У Луара забегали по спине мурашки. Он невольно ощутил свою связь с темными, неясными и пугающими вещами и событиями – Преддверие Мира… Звучит страшновато. Но главное – Орвин «попытался использовать Амулет для перехода в…». Каким образом «попытался»? В чем его дерзость? Что такое «Отречение Привратника»?

Привычным уже движением он поймал в ладонь покоившийся на груди Амулет. Эта вещь пришла из глубины веков, это ниточка, которая тянется от героев и магов со звучными именами к нему, Луару, который пока что беспомощный щенок…

Он стиснул зубы. Есть время; посмотрим.

За несколько визитов он перерыл все, что было в библиотеке о магах и прорицателях (не так уж много, если учесть, что основная «магическая» литература хранилась в кабинете декана, куда Луару путь был заказан). В работе Луаяна он просмотрел пока лишь главу об Орвине – потому только, что в других книгах о нем не было ни слова. Затем, по-хозяйски прихватив дедово наследство – книгу, – отправился домой, дабы запереться в комнате и без спешки получить ответы на свои вопросы.

По дороге ему встретилась Танталь. Это было весьма неудачно – он напряженно размышлял и боялся утратить с таким трудом найденную нить; он нес память о прочитанном, будто полный до краев сосуд, который так легко расплескать. Конечно, взбалмошная девчонка не желала ничего этого понимать. Впрочем, она скоро отстала, и Луар ощутил одновременно облегчение и смутное чувство утраты.

Добравшись до гостиницы, он задвинул до отказа засов на двери, сел под окном и принялся за чтение.

«О Первом Прорицателе». Следующая глава – «Старец Лаш, великий и безумный».

Луар почувствовал, как по спине его бродит холодный сквозняк. Жесткая ткань капюшона… Тайна, трепещущая, как пламя на ветру. Тайна… Лаш… Фагирра…

Он закрыл глаза. Отдаленное пение, глухое, заунывное, ритуальное… Терпкий запах ароматического дыма. Пронизывающий звук, тоскливый и мощный, как вопль древнего чудовища…

Текст давался трудно – мешали постоянные ссылки на книги, которых он не читал, и воспоминания людей, о которых он не знал ничего. Декан Луаян кропотливо собирал воедино историю тысячелетней давности – по кусочкам, по черепкам, то и дело оговаривая возможность ошибки: «такой-то говорил там-то и там-то на странице такой-то, но, возможно, он ошибался по таким-то и таким-то причинам».

Правой рукой Луар измерил толщину тома – и только сейчас осознал, какого труда стоила декану эта книга. Если каждая глава добывалась так же трудно – тысячи перечитанных фолиантов, чьи-то случайные записи, чьи-то рассказы…

«…Как видим, Лаш был действительно могучим магом; звезда его сияла тысячу лет назад – но то была столь мощная звезда, что свет ее жив и поныне. С достаточной долей вероятности можно утверждать, что он был близким соратником, возможно, и другом легендарному Первому Прорицателю… Об этом говорят нам столь уважаемые исследователи, как… – Луар пропустил долгую и подробную ссылку. – Во всяком случае, Первый Прорицатель и Лаш однозначно были современниками и почти ровесниками; во второй половине их жизни отношения между ними обострились, о чем можно судить хотя бы по… – Луар потер глаза. – События жизни столь неоднозначной личности, как Старец Лаш…» Луар просмотрел длинную таблицу с приблизительными датами и новыми бесконечными упоминаниями незнакомых имен. «Однако основным деянием Старца Лаш стало нечто, послужившее впоследствии основанию так называемого…» Сердце Луара бешено забилось, он закрыл страницу ладонью и некоторое время тупо смотрел в окно.

«…основанию так называемого ордена Лаш, или ордена Священного Привидения Лаш. Вероятно, после смерти своей, случившейся при крайне темных обстоятельствах, Старец, к тому времени, увы, обезумевший, еще неоднократно являлся кому-то из учеников в виде призрака, привидения; существует предание, что именно в этом виде он передал последователям некую тайну, ставшую фундаментом ордена…»

Луара трясло. Чтобы сдержать дрожь, он крепко обхватил руками плечи; за окном смеркалось, и он поспешно засветил светильник, боясь почему-то наступления темноты.

Орден Лаш. Два проклинаемых слова; для него, Луара, это должно означать нечто большее, нежели просто клеймо на своре фанатиков. Отец его, Фагирра, ведом был какой-то могучей идеей – не самоубийством же был тот чудовищный шаг с разорением могилы Черного Мора… Впрочем, насколько Луар мог понимать, на этот шаг орден толкнул не Фагирра, второй человек после Магистра, а именно сам Магистр; возможно, Фагирра был против… Возможно, озлевшая людская молва напрасно опорочила имя его отца…

Луар поежился. Здесь дозволенные мысли вплотную смыкались с недозволенными – ведь заточение его матери, обвинение и суд над ней никак нельзя приписать молве. Сам он – живое тому свидетельство…

Он запретил себе думать дальше, силой возвратив ход своих рассуждений на прежний путь. Итак, орден Лаш… Безумный Старец Лаш, тысячу лет назад водившийся с Первым Прорицателем. Декану Луаяну не всегда удается быть беспристрастным историком – его личность, его отношение к описываемым событиям проступает поверх строк. Наверное, для ученого это плохо…

Луар подсел ближе к светильнику.

«…свидетельства этих уважаемых историков позволяют считать, что в последние годы своей долгой жизни (а Лаш жил долго и, вероятно, потому остался в нашей памяти как Старец) он вплотную подошел к чему-то, преумножившему его величие и затем сведшему его с ума… Спустя сто лет летописец, чье имя не сохранилось, писал в своей «Книге бесконечных ночей», что за несколько дней до смерти Лаш побывал в Преддверии Мироздания, где говорил с кем-то, находящимся вне… Иначе говоря, за Дверью Мира стоял некто, желающий войти и нуждающийся в помощи Привратника, открывающего дверь…»

Луар прервался. Потер переносицу, пытаясь собрать воедино клочки когда-то где-то слышанных рассказов. У него было смутное чувство, что, не целясь, он угодил прямо в центр некоей мишени – а теперь стоит и гадает, какой ему достанется приз.

Глаза его бежали по строчкам – дальше, дальше; он досадовал на Луаяна, уделявшего внимание несущественным, с точки зрения Луара, подробностям и уводившего читателя от главного…

«…следовательно, последний подвиг великого безумца Лаш не состоялся; тот, что ожидал у Двери, так и не смог войти… Впрочем, «подвиг» Старца вернее всего оказался бы неслыханным преступлением, потому что никто не знает, зачем чуждая этому миру сила желала овладеть им… Кое-какие не вполне ясные намеки содержались в «Завещании Первого Прорицателя», самой ценной из известных в мире книг… К сожалению, к настоящему моменту ни одна копия – а их было не так много – не сохранилась. Мы лишились неоценимого источника знаний… и теперь можем полагаться только на слова людей, когда-либо читавших «Завещание»… Так, со слов Орвина-Прорицателя, а также Ларта Легиара, а также Орлана-Отшельника известно одно ключевое звено… Одна непоколебимая закономерность – появление Того, кто стоял за дверью… именуемого также Третьей Силой… вызывает ответ со стороны Амулета Прорицателя. Золотой Амулет… ржавеет».

Луар неотрывно смотрел на страницу, и четкие, натянутые, как струны, строки дрогнули, потом изогнулись, потом заплясали перед его глазами. Как змеи. Вереница змей…

Рука его давно лежала на медальоне; заранее зная, что он увидит, и заранее не желая верить этому, он вытащил Амулет из-за ворота и положил на ладонь.

«…ибо Тот, кто стоял за дверью, именуемый также Третьей Силой, приходил не однажды… И кто знает…»

Луар отодвинул книгу. Открывшееся ему знание было слишком тяжелым; спрятав Амулет под рубашку, он силой велел себе не думать. Не думать ни о чем – потому что список запретных тем неслыханно вырос. По крайней мере, не сейчас. До утра… Он должен отдохнуть. Он должен…

Пошатываясь, он побрел к постели. Походя дунул на свечку; в наступившей темноте расплылся запах, напомнивший Луару продуваемую ветрами повозку, мягкие длинные волосы на его плечах, руки, губы, смех… Потом…

Он дернулся и сел на кровати. Неслыханно. Именно сейчас, когда он узнал такое… Бездна с чудовищами на пороге – и вдруг это постыдное неутолимое желание. Танталь…

Он ворочался до полуночи. Потом измучился и заснул.

* * *

Теперь я была Хааровой марионеткой.

Дни цеплялись один за другой; я будто брела бездумно по грязной дороге, и все, что было в моей жизни достойного, оставалось далеко за спиной, а впереди ничего не было вовсе.

Я выходила на подмостки, как кукла; Хаар иногда похваливал меня, иногда бранил, но я и без него знала, что играю отвратительно, что похожа на всех его актеров, что посредственна, как мешок с мукой, – и что именно за это новые товарищи перестали меня ненавидеть. Лысый комик, тот вообще души во мне не чаял, дарил конфетки и, почему-то вообразив себя неотразимым мужчиной, покровительственно хватал за все места, до которых мог дотянуться. Я отмахивалась от него, как от мухи; он не замечал моего презрения и оставался в уверенности, что своим вниманием оказывает мне честь.

Мне было все равно. Я разучилась бояться, радоваться и злиться.

Слова Флобастера висели надо мной, как рок. «Он оставит тебя и забудет»; первая часть пророчества сбылась с изумительной быстротой.

Мне следовало ненавидеть предателя Луара – но сознание, что я наказана поделом, надломило мою волю и пригасило все сколько-нибудь сильные чувства; все, кроме стыда и раскаяния. Мне не стоило вмешиваться в его судьбу. Роковое представление, погубившее целую семью, было целиком на моей совести – и не только у Луара, но и у Эгерта с Торией тоже достаточно причин, чтобы возненавидеть меня… Впрочем, думать о Луаре у меня просто не было сил.

Не менее больно было думать о Флобастере – вот кого я предала, вот за что и меня предали…

Не раз и не два мне хотелось броситься вдогонку. Мне снилось, что я вижу наши три повозки посреди чиста поля, бегу, спотыкаюсь – и не могу добежать, повозки медленно уплывают за горизонт, оставляя меня в слезах и отчаянии.

Снился и Луар. Как я подбираю его, пьяного, лежащего посреди улицы, – только он не пьян, а мертв, и я напрасно пытаюсь вдохнуть в его грудь хоть немножко воздуха…

Луар как орудие рока. Эта мысль выдавливала из меня жалкую, кривую ухмылку. Поделом вору и мука; я действительно находила странное удовольствие от полной и окончательной глубины своего падения. Поделом; так мне и надо.

Неизвестно, до чего я дошла бы в своем самобичевании; случилось, однако, так, что после очередного представления Хаар не похвалил меня и не поругал, а, приподняв в усмешке кончики своего длинного рта, обнял за талию и дохнул прямо в ухо запахом одеколона:

– Ну что… Созрела, а?

Сердце мое упало. Жестокая судьба изыскала резерв, дабы усугубить мои несчастья; очевидно, во искупление моей вселенской вины следовало испытать и это.

Черные, пронзительные Хааровы глаза насладились моим смятением; жесткая наодеколоненная рука покровительственно взяла меня за подбородок:

– Хороша… Простовата, но по-своему хороша, с перчиком… Пойдем.

Его совершенно не заботило, что в свидетелях этого приглашения-приказа оказалась вся труппа, что героиня покраснела, как томат, ее наперсница на миг задержала дыхание, комик возвел глаза к небу, громила-герой хохотнул, а старуха пожевала челюстями. Очевидно, так у них было принято.

Трудно объяснить, о чем я думала, когда, конвоируемая Хааром, шла с ним через двор большого дома, где он снимал комнату. Голова моя была будто набита ватой, и такими же ватными сделались ноги, а мысли казались уродцами без головы и хвоста, не мысли, а клочки: завтра, может быть, он уважит и эту… труппа уедет из города… или Хаар, или… вспоминать и глотать слезы… ты толкнул меня на это, Луар. Пусть нам всем будет хуже… тебе же будет хуже… ты сам виноват.

Мысль о том, что таким образом я отомщу предателю, не вызвала радости. Хаар плотно задвинул задвижку, прошелся по комнате, приглашая меня оценить ее удобство и богатство; повалился на кровать, не снимая сапог.

– Ну-ка… Повернись-ка вот так…

Авторитетный жест смуглой руки объяснил мне, как именно следует повернуться. Он привык вертеть людьми, будто куклами, подумала я, поворачиваясь, как на торгах.

Хаар покивал, довольный. Щелкнул языком:

– Да, замарашка… Будешь умницей – подарю тебе новое платье, безрукавку и плащ… Что ты хочешь, чтобы я тебе подарил?

Я тупо молчала, и это было плохо. Он нахмурился:

– Язычок проглотила? Ладно… Подарю тебе все по очереди, какую тряпку первой снимешь, таков и подарок будет… Давай-ка.

Внутри меня все скорчилось от стыда; я жалобно подумала, что, какой бы ужасной ни была моя вина, расплата за нее все-таки слишком жестока. Луар, ты видишь?!

Пальцы мои уже возились с застежкой плаща. Не испачкать, подумала я вяло, и бросила плащ на спинку кресла.

– Хорошо, – сказал Хаар, облизывая узкие губы. – Плащик. Получишь. Что потом?

Неужели Флобастер не сумеет меня простить?! Сумеет, но не захочет. Как не захотела бы я на его месте… Хорошо бы вернуться назад, к тому моменту, когда там, в переулке, он просил меня сказать, что я пошутила…

Впрочем, все повторилось бы снова, потому что… Жить без Луара можно, но очень уж тоскливо. Невыносимо.

Я распустила шнуровку безрукавки. Бросила на кресло поверх плаща. Хаар довольно зажмурился:

– Так-так… Ну-ну…

Скорей бы все кончилось, подумала я устало. Заползти бы в какую-нибудь щель, закрыть глаза и обо всем забыть. И не видеть перед собой этой смазливой, самодовольной рожи. И не помнить тех Флобастеровых слов…

Я стянула через голову платье, расшнуровала корсет; нижняя юбка распласталась на полу, как дохлая бабочка. Я подняла ее и, машинально отряхнув, аккуратно сложила на кресле. В одной тонкой рубашке было холодно – впрочем, колотившая меня дрожь имела совсем другое происхождение.

…Нас было пятеро – пятеро приютских девчонок, не внявших запретам и сбежавших на представление бродячей труппы. Гезина в ту пору была еще голенастым подростком на маленьких ролях, Мухи не было вообще, Фантин казался в два раза тоньше, и лирические сцены на пару с Барианом играла Дора – пышнотелая, соблазнительная дамочка; несколько месяцев спустя она ушла фавориткой к богатому аристократу, в замке которого мы жили неделю… Но тогда, в тот день, я ничего этого не знала – я просто купалась в своем восторге, разинув глаза и рот, забыв обо всем на свете, восхищаясь и изнывая от зависти к этой жизни, такой свободной, такой яркой, к этому делу, такому странному и прекрасному, к этим подмосткам, к этим людям, казавшимся мне особенными, исключительными, почти что магами…

После представления, хоть было уже поздно и товарки мои, боясь разоблачения, торопили меня обратно в приют, я пробралась в головную повозку и среди потных полуодетых актеров нашла Флобастера.

Я стала перед ним на колени; я плакала и молила, обещала делать самую тяжелую и грязную работу – пусть только он возьмет меня с собой, я не могу возвращаться в приют…

Он пожимал плечами – зачем, к чему, сами с трудом кормимся, а что, если попечителям приюта это не понравится и они вышлют погоню… На любой земле свои законы – и не бедным странствующим актерам нарушать их. Что ты, девочка…

Мои товарки ушли, не дождавшись меня; поспешность не помогла им – наше отсутствие обнаружилось, все в один голос указали на меня как на зачинщицу, да так оно, по правде, и было… Нас жестоко высмеяли за пристрастие к низменным зрелищам, коим в первую очередь является балаган; я глотала слезы от такой несправедливости и даже пыталась возражать – за что меня высмеяли еще злее и, помучив всю провинившуюся пятерку долгим судебным разбирательством, приговорили к публичной порке.

Не знаю, как бы я это вынесла, – но, к счастью, наказанию не суждено было свершиться.

До сих пор неизвестно, почему Флобастер переменил свое решение и чем он купил попечительницу приюта. Деньгами? Вряд ли. Он пробыл в ее кабинете весь вечер – а глубокой ночью, явившись в спальню и подняв всех на ноги, эта дама с вечно поджатыми губами велела мне собираться, и тогда, еще не веря своему счастью, я уже знала тем не менее, что вот она пришла, моя настоящая жизнь…

…Хаар лежал на кровати, не сняв сапог. Я стояла перед ним в одной рубашке; он сыто щурился, как кот, к которому каждый день является на дом покорная мышка.

…А что делать?! Мышка сама полезла в мышеловку, теперь это ее мир, и можно приспособиться и выжить… Или куда? На улицу? В служанки? Мыть заплеванный пол?

Хаар обнажил в усмешке свои белые зубы:

– Ну же… У тебя уже полно подарочков, и последним будет тонкая сорочка… Из нежного полотна… такого нежного, как твоя шкурка. Ну-ка!

Я стиснула зубы, и на секунду его лицо скрылось из глаз, отгороженное от меня скользящим полотном. Потом я снова увидела его довольный растянутый рот, и сорочка была уже у меня в руках.

Он с хрустом потянулся. Носком одной ноги зацепил за пятку другой, лениво стянул сапог, потом другой; расстегнул на груди куртку и рубашку, обнажив по-звериному шерстистую грудь. Не торопясь, горделиво похлопал себя по причинному месту – мне показалось, что в штанах его шевелится изрядных размеров гадюка. Поманил меня пальцем:

– Утю-тю…

Скрипнули половицы под моими босыми ногами. Я не чувствовала холода; Хаар тяжело дышал, от чего в крупном с горбинкой носу его трепетали черные волоски.

– Ай, славная девочка… Будешь послушной – будешь счастливой, все у тебя будет, как сыр в масле… Иди. – Его пальцы чуть дрожали, он расстегивал пряжку кожаного с бляхами пояса.

Я оказалась рядом с кроватью; благоухая одеколоном, он поймал меня за безвольно свисающую руку, и ладонь его оказалась горячей, как утюг.

– Будешь счастливой… Верь мне…

Я послушно улеглась – и в этот самый момент во мне взбеленилась память.

Ошалевшая от моей бесстыдной покорности, память ревела, как пойманный зверь. Память подсовывала мне картину за картиной – глаза Луара, волосы Луара, хрипловатый со сна голос: «Когда мне было пять лет, я упал в бочку с дождевой водой…» Теплые ладони на моих бедрах. Луар, мой властный сын, мой нежный мучитель… Целомудренный, как дождевая вода… Вот я лежу затылком на расслабленной тонкой руке, я боюсь не то что пошевелиться – вздохнуть, все мое тело затекло до бесчувствия, а Луар все не просыпается, и, скосив глаза, я разглядываю его лицо…

Надо мной нависало масленое, с сизым подбородком, холеное лицо Хаара.

Я завопила как резаная.

Выскользнув из-под его рук, путаясь в подвернувшейся простыне, я схватила в охапку свою одежду и ударилась в дверь, как мошка в стекло фонаря. Боль от ушиба заставила меня вспомнить о засове; обламывая ногти, я вырвалась из комнаты и кинулась бежать. Толстая хозяйка, восседавшая в прихожей, поперхнулась и закашлялась. Вероятно, коридорами ее почтенного дома не каждый день бегают совершенно голые девчонки с круглыми безумными глазами.

* * *

Бургомистр казался столь же обрадованным, сколь и обеспокоенным; он сразу же пригласил Луара сесть и засыпал вопросами о здоровье его батюшки и матушки. Луар был готов к этому и ответил без запинки: его батюшка пребывает в здравии, а матушка еще не совсем оправилась от поразившего ее недуга, хотя дело явно идет на поправку. Доктора – тут Луар значительно покивал, – доктора прописали ей уединенный образ жизни, и госпожа Тория во всем следует их советам.

Бургомистр чуть успокоился и после нескольких незначительных фраз осторожно поинтересовался, как скоро полковник Солль сможет вернуться к обязанностям командующего гарнизоном. Луар и к этому был готов – его отец вернется так скоро, как только позволят ему важные дела по устройству родового поместья. В эти два слова – «родовое поместье» – Луар ухитрился вложить настойчивое напоминание о древности рода Соллей, аристократической спеси и традиционном богатстве; бургомистр заново проникся уважением и благожелательно спросил, а какое, собственно, дело привело молодого Солля в кабинет скромного чиновника.

Луар собрался, как кошка перед прыжком; внешне это выглядело естественным желанием молодого человека вежливо дождаться, пока старший по возрасту и чину устроится поудобнее и будет готов его выслушать.

– Ваше сиятельство, конечно, помнит, какую роль сыграл мой отец в разоблачении преступлений ордена Лаш, – начал Луар после паузы.

Бургомистр удивленно кивнул.

– Ваше сиятельство знает, что мать моя, госпожа Тория Солль, занимается некоторыми научными изысканиями… Она изучает историю, продолжая дело своего отца, моего деда, декана Луаяна. – Луар снова сделал многозначительную паузу. Имя декана – тоже оружие, такими именами так просто не разбрасываются. – В последнее время исследования ее требуют некоторых документов… Находящихся в ведении вашего сиятельства. – Предвосхищая удивленный вопрос бургомистра, Луар подался вперед. – Да, речь идет о… Дело в том, что моя мать ведет уединенный образ жизни и не может сама… – Луар обозлился на себя за прорвавшуюся-таки суетливость. Хорошо ведь держался – так нет же, залепетал, заметался, как школьник… Впервые в жизни приходится так долго и складно лгать. Впрочем, разве есть иной путь?

Усилием воли он заставил себя спокойно улыбнуться:

– Да, к сожалению, моя мать не имеет возможности обратиться к вам самолично. Выполняя ее поручение, я обращаюсь к вашему сиятельству с просьбой: для изучения важных исторических документов допустить меня в Башню Лаш.

Бургомистр, как видно, заранее готовил для госпожи Тории Солль вежливое согласие; он уже растянул губы в улыбке – однако последние Луаровы слова заставили его откинуться на спинку кресла с выпученными глазами.

В молчании прошла минута, другая; Луар ждал, наблюдая, как на лице бургомистра сменяют друг друга растерянность и возмущение.

– Гм, – сказал наконец бургомистр. – Полагаю, госпожа Тория Солль… М-м… Молодой человек, вы, право же… Ваша матушка, конечно, снабдила вас письмом, написанным собственноручно?

– Письмом? – Луар поднял брови.

Бургомистр досадливо поморщился:

– Документом, свидетельствующим, что она поручает вам… и так далее.

Луар обиженно захлопал глазами:

– Однако… Я никогда не носил с собой записок, удостоверяющих, что я не лгун.

Снова воцарилось молчание. Собеседники смотрели друг на друга поверх необъятного, заваленного бумагами стола.

– Это невозможно, – сказал со вздохом бургомистр. – Вы же знаете, что в Башню Лаш много лет не допускался ни один человек. Ни вы, ни я, никто другой… Там содержатся колдовские устройства, которые могут быть опасны. Там содержатся бумаги, не предназначенные для человеческих глаз… В конце концов, там могут быть остатки Мора!

Луар прикрыл глаза:

– Мора не бывает чуть-чуть. Мор приходит либо нет, двадцать лет назад мой дед декан Луаян изгнал Мор и поплатился за это жизнью…

На этот раз бургомистр не проникся благодарностью. Его брови были сурово сведены.

– Молодой человек… вы просите о невозможном. К сожалению, я вынужден передать госпоже Тории свой отказ…

– Она огорчится, – сказал Луар задумчиво.

Бургомистр возмущенно тряхнул вислыми щеками:

– Странно… если она не понимает… Там, в этой Башне, может содержаться… и почти наверняка содержится… приносящее беду… нельзя быть как ребенок…

Поток Луаровых мыслей вдруг вильнул, как река, налетевшая на гору. Нечто в тоне бургомистра, нечто на дне его напряженных глаз заставило его думать с удвоенной скоростью.

Он боится! Он действительно боится, и не мифических колдовских устройств и бедоносных предметов, он боится чего-то конкретного и осязаемого, сулящего неприятности не городу и не человечеству, а лично ему, вислощекому бургомистру, неплохому в общем-то дядьке и сносному правителю… Луар понял, что в его распоряжении минута и за это время он должен догадаться – или проиграть.

– Наука… – медленно начал он, рассчитывая выиграть время, – не существует для зла… история… всего лишь описывает события… какими они были либо представлялись…

Бургомистр заерзал. Рука его потянулась к колокольчику – время аудиенции истекло.

Башня Лаш. Орден Лаш. Двадцать лет назад бургомистр был чуть постарше теперешнего Луара, и он пережил Мор… Он знает об ордене не понаслышке, возможно, он знался с кем-то, носящим капюшон… Эти люди были везде, их боялись и уважали… Они…

– Господин бургомистр! – Голос Луара резанул по ушам его самого, бургомистр дернулся, не услышав привычного «сиятельства», и рука с колокольчиком ослабла. – К сожалению, причина, по которой вы так блюдете девственность Башни, не вполне уважительна.

Бургомистр побледнел. Брови его окончательно сошлись на переносице, грозя занавесить глаза.

– Вы забываетесь! Вы…

– Немногие семьи в городе могут похвастать родством со служителями ордена, – Луар бросил фразу, как бросают камень в звериное логово – либо пусто, либо выскочит и съест.

Всю следующую секунду бургомистр неподвижно сидел, выкатив из-под бровей налитые кровью глаза; потом откинулся назад и задохнулся, закашлялся, хватая воздух ртом, и Луар понял, что победил.

– Ваша тайна – это всего лишь ваша тайна, – сказал он мягко. – И она в безопасности… Конечно, в Башне должны храниться списки служителей. Но я не узнаю из них ничего нового… Хотя, конечно, – он замешкался, решая, стоит ли раздражать бургомистра еще и советом, – конечно, проще было попросту сжечь их, чтобы чей-нибудь нескромный глаз…

– Ваш отец знает? – хрипло спросил бургомистр.

Луар подумал, что неплохо бы позаботиться о собственной безопасности.

– Конечно, – он сделал удивленное лицо. – Он знает, и в его глазах это не преступление… Вы же не можете отвечать за всех своих родственников… – Он выждал, потом пожал плечами: – Хотя, конечно, большинство горожан… ненависть к ордену так сильна, что…

Бургомистр сжал зубы. Взглянул на Луара в упор:

– Вы намерены меня шантажировать, юноша?

Луар захлопал ресницами:

– Ваше сиятельство… Вы же знаете, наша семья… Более теплых чувств… Поверьте, я никогда бы не осмелился говорить так дерзко… и такие неприятные вещи. Однако речь идет о посещении Башни… Крайне важном для нас – и совершенно безопасном для вас. Более того, – Луар обрадовался внезапному озарению, – я мог бы изъять документы, порочащие… прошу прощения, бросающие тень на ваше семейство… Если они там есть. И принести их вам, как плату за услугу… Вернее, как благодарность.

Бургомистр все еще хмурился – но теперь Луар не сомневался в его ответе.

– Будь проклят мой тесть, – проговорил бургомистр глухо. – Из-за этого фанатика… Впрочем, – он глянул на Луара, – не обольщайтесь. Это знание вам не поможет, вы никогда не сможете ничего мне навязать…

Луар встал и поклонился.

– Разрешение вы получите в канцелярии, – продолжал бургомистр сквозь зубы. – С вами отправится лейтенант стражи, который дождется вас у выхода… – он раздраженно посопел, – и каменщик, чтобы разломать кладку и затем сложить ее снова. Ни один человек не должен знать… Впрочем, и так ясно… – Он вдруг усмехнулся так, что видны стали неровные зубы. – А не боитесь, юноша, что вас замуруют прямо там, внутри?

Луар улыбнулся в ответ:

– Вы тонко шутите, ваше сиятельство… Представляю, как смеялась бы моя мать!

Бургомистр погасил свою ухмылку. Звякнул колокольчиком, вызывая слугу; глухо ответил на Луаров поклон:

– Ступайте… Надеюсь, что Священное Привидение утащит вас живьем.

* * *

Пророчество Флобастера сбывалось скоро и неотвратимо. Теперь я была предоставлена самой себе, и единственный возможный путь вел в трактирные служанки, «мыть заплеванный пол».

При мне не было ни монетки. Мой сундучок со скудными пожитками достался Хааровой своре – надо полагать, в утешение. Мне и помыслить было страшно о возвращении, хоть на несколько минут. Немного развлекала та мысль, что Хаар, должно быть, в свою очередь, был трагически потрясен моим бегством.

Первую бездомную ночь я провела у костра перед городскими воротами; впрочем, стражники зорко следили, чтобы теплом их огня пользовались лишь «путники» и никак не «бродяги». Я должна была на рассвете покинуть город либо искать себе другое пристанище. Появляться у ворот второй раз было просто опасно.

День прошел в блужданиях по улицам; воду я пила из публичных источников, а вот есть хотелось невыносимо. Под вечер я набрела на харчевню «Утолись» и вызвалась за тарелку каши перемыть всю скопившуюся за вечер посуду.

Засыпая на грязной соломе, я чувствовала, как съеденная каша мечется в измученном голодом животе. Я была почти что сыта и почти что счастлива.

Среди ночи мне приснился незнакомый человек, похожий на Луара. В его лице не было ничего страшного – но я испугалась прежде, чем разглядела в полутьме застрявшие у него в груди стальные клещи.

– Не для всех, – сказал он глухо. – Для немногих… Для одного.

Я проснулась, дрожа. Я долго лежала с открытыми глазами и молила небо, чтобы следующий мой сон был о матери, о старой библиотеке или о сцене и Флобастере, а лучше всего – о Луаре…

И мне явился сон о Луаре.

Луар стоял по колено в костре, и в груди его торчали стальные клещи.

* * *

Тяжелый молот был обернут мешковиной, но удары о камень все равно разносились по ночной площади, пугая весенних котов и тревожа покой окрестных жителей. Лейтенант стражи нервничал; Луар стоял поодаль, завернувшись в плащ, равнодушно глядя в темное небо, будто происходящее его не касалось.

Каменщик пыхтел, то и дело потирая левое плечо; кладка поддавалась с неохотой – надежная добротная кладка. Сумасшедший старик в рваном балахоне Лаш лежал в стороне на сырой мостовой, лежал, обхватив голову руками, и тихо скулил.

Люди, явившиеся к Башне, открывшие ее ворота и взявшиеся ломать кладку, произвели на несчастного старика большое впечатление – он кинулся к офицеру, что-то невнятно объясняя, выкрикивая бессвязные слова и норовя схватить его за руку. Офицер гадливо отстранился, тогда старик кинулся к каменщику и молча укусил его за плечо.

Все последующее произошло мгновенно – глухой удар, старик, подвывая, отлетел сразу на несколько шагов, офицер двинулся на него, угрожая оружием и грязно ругаясь. Старик отполз в сторону, но не ушел; Луар смотрел на него без сочувствия, но с интересом. Рука его лежала на груди, и пальцы чувствовали прорезь медальона.

Он знает, а они – нет. Бургомистр заботится о своем добром имени – а между тем у Двери Мироздания, о существовании которой бургомистр даже не подозревает, стоит некто, желающий войти. Желающий явиться в гости к бургомистру, к тысячам бургомистров в тысячах городов и что-то там учинить не просто с бургомистрами – с миром…

Он, Луар, знает нечто, в сравнении с которым сама тайна его рождения – лишь мелкая забавная деталь. Если б ему сказали это месяц назад – он подрался бы со сказавшим. А теперь он молчит и смотрит в ночное небо, пытаясь понять, чем же все-таки хорош этот мир и почему он до сих пор устоял…

– Э-э, – прохрипел каменщик, бережно поглаживая пострадавшее плечо. – Может, хватит?

Луар обернулся. С десяток камней посреди кладки провалились вовнутрь, и стена зияла черным провалом, как чей-то щербатый рот.

– Молодому человеку достаточно? – осведомился лейтенант. Этот лейтенант опасался Солля, как безумца, презирал, как потрясателя основ, и одновременно пытался уважать – как сына своего самого высокого начальника.

Луар подошел к пролому. Грузный человек не протиснулся бы в неровную черную дыру, но худому Луару это было вполне по силам.

– Хватит, – сказал он равнодушно. – Не возиться же тут до утра.

Каменщик обиженно засопел, лелея укушенное плечо. Старик-сумасшедший поднялся на четвереньки – офицер так глянул на него, что тот снова отполз, бормоча свои жалобы.

– Я дам вам только один факел, – сказал лейтенант Луару. – В ваших интересах успеть вернуться, пока он догорит.

Луар пожал плечами:

– Как знаете… Но столько трудов ради одного факела?

Лейтенант не удостоил его ответом; каменщик старался держаться подальше от им же проделанной дыры, и Луар скоро понял почему.

Запах. Он стоял здесь долгие годы, такой густой, что в нем можно было плавать, как в смоле. Он был запахом тления и смерти, затхлой сырости, осевшего дыма и еще чего-то, похожего на терпкий дух благовоний. Лейтенант отшатнулся и в ужасе уставился на Луара – ждал, вероятно, что безумец тут же и откажется от своей затеи.

– Эге, – сказал Луар равнодушно. – Пожалуй, и гореть не будет. – И он сунул в проем зажженный факел.

Осветились заплесневелые стены, потолок, поросший известковыми сосульками, коридор, длинный, как кишка. Факел пригас – но все же не угас вовсе, и Луар удовлетворенно кивнул.

Первый шаг оказался трудным – но ни лейтенант, ни каменщик, ни даже безумный старик не смогли бы заметить его колебания. Луар справился с собой нелегко, но быстро; даже у декана Луаяна не было такой возможности – узнать тайну ордена из первых рук. А ведь Луара интересует не только Священное Привидение, Первый Прорицатель и ржавчина на медальоне; у сына Фагирры есть шанс узнать, что составляло смысл жизни его отца и в чем смысл его смерти. Возможно, темнота в провале – не разрытая могила, а наследное имение, отчий дом?

Он мрачно усмехнулся, согнулся в три погибели и с факелом наперевес нырнул в пролом.

Святая святых.

Закрывая лицо рукавом, он брел в густых слоях слежавшегося воздуха, обходя тухлые лужи и пятна плесени. Коридоры двоились и троились, круглые ступени ложились веером, приглашая подняться; он двигался как заведенный, не боясь заплутать или не найти обратного пути – а боясь только остановиться, потому что очень скоро ему стало казаться, что некто невидимый следует за ним по пятам.

Не он выбирал дорогу – дорога выбирала его сама, и он почти не удивился, оказавшись перед массивной дверью из позеленевшей бронзы. Засов на двери был взломан, и у Луара не было причин, оправдавших бы его нежелание войти.

Он вошел.

Свет факела сразу же перестал достигать потолка и стен; дуновение почти что свежего, живого воздуха позволило оторвать руку от лица и судорожно вздохнуть. И в ту же секунду он поперхнулся, потому что огромное темное пространство вокруг разом осветилось огнями.

Он ощутил себя не то выброшенным в звездное небо, не то окруженным полчищем врагов, из которых каждый держал в руке по факелу. Он метнулся – огни метнулись тоже, и тогда, сдержав страх, он понял их природу.

Яркие огоньки, острые, как иглы, тусклые огоньки, совсем мелкие огни в темной пустоте, недостижимо далекие, едва различимые, как пыль. Все они были отражениями его факела, и, пройдя несколько десятков шагов, он лицом к лицу встретился с собой – угрюмым парнем со впалыми щеками и чадящим факелом в руке, тусклым отражением в огромном, пыльном, подернутом паутиной зеркале.

Зеркальный зал. Черное пространство без границ, дробящееся и продолжающееся на сотнях запыленных граней. Плывущие в пространстве огоньки; некоторое время Луар стоял, покачивая факелом и вдыхая особенно сильный здесь запах старых благовоний. Это сердце Башни… Он кожей чувствует, что попал в самое ее сердце, – но ему нужен мозг. Факел скоро догорит, пора отправляться…

Окна в коридоре были замурованы изнутри. Кое-где попадались развороченные ниши – вероятно, вскрытые тайники. В глубине одного из них сидел скелет, и остатки капюшона падали на костяной лоб. Луар отшатнулся, наткнувшись на взгляд пустых глазниц. Сторож? Пленник? Жертва Мора?

Следующая дверь была приоткрыта; Луару оставалось только поддеть ее носком сапога и с усилием распахнуть.

Снова запах, и снова иной. Сырость и благовония; посреди комнаты огромный стол, и все кругом завалено бумагами – осклизлыми, позеленевшими, смятыми, как палая листва. Никто не помнит уже, кем именно учинено разорение – то ли озверевшие горожане здесь хозяйничали, то ли сами служители ворошили свой же архив… Во всяком случае, бургомистр может спать спокойно – на этих гнилых клочках, что устилают здесь пол с гнилыми же остатками ковра, никто и никогда не прочитает имени его непутевого тестя.

Факел предупреждающе затрещал. Времени оставалось всего ничего.

Осторожно ступая по мусору, Луар обошел вокруг стола. Поднял факел повыше, осмотрел гладкие, без единой щели каменные стены.

– Мне нужно, – сказал он хрипло, обращаясь не то к столу, не то к собственной мечущейся тени. – Я его сын и имею право… Я единственный наследник.

Тишина. Ужасающий запах, чадящий факел и корка из мертвых бумаг.

Кончиками пальцев он дотронулся до стены, осторожно провел, будто почесывая каменную тушу Башни. Поднял руку выше; провел снова – наугад, без надежды.

Щелчок прозвучал как удар хлыста. Луар отпрыгнул, поскользнувшись и еле удержавшись на ногах. Гладкая стена обнаружила одну щель, потом другую, потом желобок, потом квадратную дверцу, которая без скрипа качнулась в сторону.

Луар понял, что дрожит.

Подойти к тайнику оказалось еще труднее, нежели шагнуть в пролом навстречу запаху и темноте. Но теперь у его страха не было свидетелей – и потому Луар позволил себе искусать до крови без того запекшиеся губы.

Тайник был не тронут. Он пережил Мор, пережил крах ордена Лаш и, без сомнения, пережил бы еще много лет и событий – если бы сын Фагирры не явился, дабы получить наследство ордена.

Тайник был осмолен изнутри. Луар мысленно поблагодарил его устроителя за догадливость, потому что архив оказался не тронут ни плесенью, ни гнилью, ни водой; Луар воткнул факел в кольцо на двери, трясущимися руками вытащил содержимое тайника, сел на пол и уложил драгоценные бумаги себе на колени.

Светлое небо… Полные списки служителей ордена, с кратеньким досье на каждого – Магистр, если только это был Магистр, отличался дотошностью и педантизмом. Возможно, часть этих сведений позволяла поддерживать в ордене железную дисциплину… Сколько людей в городе и окрестностях отдали бы правую руку за возможность бросить все это в огонь?

Обрывки каких-то донесений – вероятно, самых важных, если они удостоились хранения в архиве… Огромная толстая бумага с золотым уголком – «Перечень наиболее страшных преступлений против Священного Привидения Лаш»… Луар присвистнул – первым в списке значилось «незаконное присвоение магического дара, совершаемое особой, такового дара не имеющей…».

Далее. Косой неразборчивый почерк: «…именно этот человек, приближенный к интересующему нас лицу, оказался чрезвычайно легок в управлении… Он трус и боится силы, он несчастен и тянется к мягкости… достичь желаемого… его имя – Эгерт Солль».

У Луара пересохло во рту. Он быстро глянул в конец листа – размашистая подпись, в которой легко угадывались буквы «Ф», «А», «Р»…

Могила под снегом. Ветер в голых ветвях. Донесение или донос… Все, что осталось ему от отца. От настоящего отца.

Но Эгерт Солль – трус?! Ах да… То было время, когда действовало заклятие… Его отец… приемный отец… как его называть?!. был заклят… Наказан за что-то, за убийство на дуэли…

Луар бессильно опустил руки; на колени ему легла неожиданная тяжесть. Книга? Книга среди архивных бумаг?

Он вытащил ее из общей пачки. Переплет казался обгорелым – да, книга явно побывала в огне, и случилось это не двадцать лет назад, а, может быть, все сто… Сколько же лет этому хламу…

Он с трудом разлепил листы и открыл первую страницу. Огонь истребил половину ее – но пощадил заглавие, нарисованное тщательно и замысловато.

«Завещание Первого Прорицателя».

Факел затрещал.

…Декан, декан, вы слышите?! Вы видите, декан Луаян? Дедушка, посмотри, ты же говорил, что ЭТОГО больше нет!..

Факел затрещал снова, предостерегая в последний раз: в темноте ты не найдешь обратного пути…

Луар заметался.

Книгу – под рубашку, под ремень… Он выстрадал эту книгу, он не оставит ее во вскрытом тайнике на потеху плесени… И архив он тоже заберет с собой. Он должен успеть…

Скоро стало ясно, что весь архив на себе не унести. Там, у подножия Башни, дожидаются свидетели – подозрительный лейтенант, приставленный бургомистром в шпионы, хмурый каменщик и, кстати, безумный старик, и кто знает, где предел его безумию… Луар решил, что заберет самое важное, остальное бросит.

Самым важным оказались списки служителей. «Перечень преступлений» – долой… Стопка донесений, старых и новых, безжалостно смятая, втиснулась в голенища – края торчали, пришлось выбросить половину…

Факел погас раньше, нежели он успел добраться до выхода, – однако предусмотрительный лейтенант, не желавший связываться ни с бургомистром, ни с господином Эгертом, ни тем более с госпожой Торией Солль, установил в проломе свечу.

* * *

Спустя неделю я выследила его.

Он снимал комнату неподалеку от площади и наружу выходил редко – я ухитрилась увидеть его всего лишь два раза, хоть и провела в подворотне напротив несколько долгих дней.

В харчевне «Утолись» меня подкармливали за кое-какую грязную работу; наверное, не только в одежде моей, но и в глазах проявились бездомность и неуверенность, потому что однажды меня остановил красно-белый патруль и с пристрастием поинтересовался, уж не бродяжничаю ли я. К счастью, я сумела возмутиться столь живо и достоверно, что стражники, поколебавшись, оставили меня в покое. Забившись в какую-то щель, я долго переживала свой страх; с бродягами в городе не церемонились, здесь любой нищий имел более-менее жалкое пристанище – одна только я все еще сопротивлялась судьбе и не спешила наниматься в служанки.

Впрочем, время играло против меня; случай со стражниками заставил меня серьезно задуматься о будущем. Оно, это будущее, представлялось в трех радостных картинах: во-первых, я могла последовать завету Флобастера и найти работу в какой-нибудь харчевне; этот путь был, между прочим, не так уж плох, потому что прилежная служанка рано или поздно заработает себе новую сорочку, башмаки и платье с оборками, а тогда можно попытать счастья и устроиться горничной в приличный дом, а там выйти замуж за лакея – и жить себе до старости в сытости и довольстве. Во-вторых, дело шло к лету – а летом в деревнях страда, и везде требуются молодые здоровые руки, пусть неумелые, но зато голодные и потому согласные трудиться от зари до зари. А потом, осенью, в деревнях играют свадьбы – опять-таки молодая работница, если она не косая и не хромая, имеет шанс получить в мужья жизнерадостного крестьянского парня…

Я перевела дыхание. Третий путь был самым сомнительным, он почти наверняка вел в никуда, он связан был с болью и унижением – и назывался «борьба за Луара».

Много раз я спорила сама с собой, доказывая себе же, что мой возлюбленный и в мыслях не имел меня оскорбить, – он не прогонял меня и не отталкивал, он не сказал мне ни единого грубого слова… Доказательства отвергались с порога, и опять-таки мной: он не гнал меня – он попросту меня не заметил. Лучше бы он сподобился на оплеуху – это, по крайней мере, стоило бы ему хоть каких-то усилий… Всякий раз подобный спор заканчивался проклятием и забвением самого Луарового имени – однако проходило несколько часов, и беседа с собой начиналась по новой.

Я вспоминала по минутам наши с ним дни и ночи – а их, оказывается, было не так уж много. Я перебирала слова, сказанные нами друг другу, как скряга перебирает драгоценные камни в своем сундучке. Я восстановила в своей памяти сцену, которой никогда не была свидетелем, – как мать бьет Луара и с проклятием выгоняет из дому. Всякий раз эта сцена виделась мне по-новому, но всякий раз я испытывала одинаковые угрызения совести.

Наконец, я стала думать о Тории Солль. О страшной и непостижимой женщине, обожавшей своего мужа и сына и в одночасье лишившейся того и другого. И это после тех страшных испытаний в молодости – казалось бы, судьба могла бы и пощадить… Не бить дважды по одному и тому же месту…

Я вспоминала, как зашаталась Тория, услышав от меня, что я, мол, от сына не отрекалась. Интересно, что бы сказала я через двадцать лет, если б узнала, что наш с Луаром мальчик – на самом деле отродье, скажем, Хаара?

Меня передернуло. Нет, этого спесивого богатенького шута никак нельзя сравнить с Фагиррой… И потом, меня ведь не пытали. Меня не приводили в подземелье, где греются в жаровне красные раскаленные крючья, меня не приковывали цепями к скамье, с меня не срывали одежду…

Богатое воображение подвело меня – я зажмурилась, обхватила голову руками, стараясь не думать о страшном. Нет, Тория Солль – это Тория Солль… Поберегусь осуждать ее. Остерегусь, небо свидетель…

Эгерт. Вот кто потерял сына, и совершенно безнадежно. И как будто не было всех девятнадцати лет, когда он любил Луара, растил Луара, рисковал ради него жизнью… Там, на стене, во время Осады… Что ж, все эти годы оказались ложью?

А чем, скажите, виновата его жена? Что не умерла под пытками, что не выкинула плод? Что дожила до того дня, когда случайная полоумная девчонка открыла ему, Эгерту, глаза на Луарово происхождение?

Все виноваты. А больше всех виновен Луар – что родился, скотина, не удушился пуповиной, не околел в младенчестве, не умер от кори, не расшибся и не утонул… Оплакали бы, похоронили вместе с тайной – и жили бы себе дальше, в мире и любви, со светлыми воспоминаниями…

Я скрипнула зубами. Похоже, придется простить дурака. Он же сумасшедший, он за себя не отвечает, я сама рехнулась бы…

А может, уже и рехнулась. В здравом уме я от Флобастера не ушла бы даже за королевский трон…

Впрочем, все слезы уже выплаканы; если я не собираюсь замуж за лакея и не спешу становиться краснощекой хуторянкой, если я всерьез решила побороться с судьбой за этого парня… Или с парнем – против судьбы… Или даже одна против всех… Поглядим. Во всяком случае, рассиживаться нечего.

Повинуясь собственному приказу, я рывком поднялась с подгнившей бочки, брошенной кем-то посреди проходного двора. Одернула юбку; решительно двинулась вперед – и только через два квартала сообразила, куда иду.

А шла я в славный город Каваррен, о котором даже не знала, где он. Спешила на встречу с господином Эгертом Соллем.

* * *

Хозяйка, сдавшая комнату молодому вольнослушателю из университета, не могла надивиться на прилежание юноши: тот ежедневно посещал лекции и однажды провел в библиотеке целую ночь; сразу после этого характер его занятий резко изменился – теперь он заперся у себя и дни напролет просиживал над книгами, прерываясь только затем, чтобы съесть приготовленный хозяйкой обед.

Луар действительно потратил много долгих часов на освоение украденного в Башне богатства; «Завещание Первого Прорицателя» потрясло его своей непонятностью, зашифрованностью и в то же время грандиозным размахом – уцелевшие в огне тексты заставляли думать о великане, складывающем ребус из пространств и времен, а заодно уж из человеческих династий и поколений. Луар читал, и волосы шевелились у него на голове – такой древней жутью веяло с обгоревших страниц: «И вода загустеет, как черная кровь… С неба содрали кожу… Достойны зависти поленья в очаге… и будет ей слугой и наместником».

Целые разделы писались, по-видимому, рунами – Луар не понимал ни буквы. Встречались рисунки – большей частью изуродованные огнем, так что тварей, изображенных на них, невозможно было опознать. Это была настоящая колдовская книга – Луар старался читать ее только днем, при солнечном свете, и никогда – при свече.

Список служителей Священного Привидения Лаш оказался куда прозаичнее и принес гораздо больше пользы.

Фар Фагирра значился первым среди так называемых посвященных; краткое досье поведало Луару, что отец его в прошлом был учителем фехтования и имел в предместье целый выводок родственников: мать, брата, двух сестер и двух племянников. Луар содрогнулся при мысли, что, может быть, его тетки и двоюродные братья уцелели и предстоит встреча…

Третьим лицом ордена, после Магистра и Фагирры, был некий Каара, «хранитель святыни». Против его имени стояла одна только пометка: «Верен до безумия». Любопытно, подумал Луар, кому именно верен – самому Магистру? Ордену? Этой самой «святыне»? Что за человек, все досье на которого состоит из слова «верен»? А был ли, кстати, так же «верен» Фагирра или Магистр опасался его как возможного узурпатора? Что за отношения связывали престарелого главу ордена – и властолюбца Фагирру?

Дочитав список до конца, Луар не поленился взять чистый лист бумаги и аккуратно выписать в столбик имена и возможные ориентиры: как и где искать. Двадцать лет – это не двести лет. Кто-то да уцелел.

Покончив со списком, он всерьез принялся за секретные донесения – и сразу же вспотел, сгорбился, сдавил в кулаке медальон.

Имя декана Луаяна. Многократно повторяемое имя вольнослушателя Солля; в те далекие годы по меньшей мере двое студентов служили шпионами ордена Лаш. Орден интересовался деканом – точнее, некоей «золотой вещью», хранящейся у него в кабинете. Орден хотел во что бы то ни стало завладеть «вещью», и для этого найден был вольнослушатель Солль, юноша, приближенный к семье декана – и в то же время находящийся в плену непреодолимого страха… То было время, когда действовало заклятие.

Луар вытащил медальон из-под рубашки. Ржавчины стало больше; Луар закрыл глаза и прижался щекой к золотой пластинке.

Что они знали? Зачем им нужен был Амулет Прорицателя – им, уже тогда решившимся устроить «окончание времен» и призвавшим для этого Черный Мор?

Луар вздрогнул. Там, в подвале, его отец пытал его мать, чтобы получить медальон. Неизвестно, что было бы, если бы Тория Солль не выдержала пытки и отдала Амулет Фагирре. Но она не отдала.

Мама… Ему захотелось вскочить, опрокинув стул, бежать к ней, плакать у ног, бормотать – «я знаю», ждать чего-то – прощения? Будто на нем, сыне, вина того – палача?

Усилием воли он подавил свой порыв. Она не отдала медальон Фагирре – но «золотая вещь» все равно попала к нему, пусть и в следующем поколении. Бороться с судьбой бессмысленно – нужно вовремя понять, чего хочет судьба, и пособить ей…

Луар тщетно попытался соскоблить ногтем новое пятнышко ржавчины на золотой пластинке. Вздохнул. Спрятал медальон за пазуху, собрал листки с именами бывших служителей, оделся и вышел из дому. Хозяйке он сообщил, что идет на вечеринку с друзьями, и добрая женщина от души порадовалась за своего юного жильца.

* * *

– Нет, – удивленно сказала молодая женщина. – Такое имя…

Где-то слышала… Но здесь нет таких никого.

За ее юбку прятался застенчивый малыш с лукавыми черными глазами. Лохматый пес у ворот не рычал, а только скалился – однако цепь натянулась, как струна.

Женщина вдруг помрачнела – вспомнила, очевидно, кто таков этот Фагирра, о котором так вот запросто спрашивает незнакомый парень. Сухо кивнула Луару и пошла в дом, уводя за руку упирающегося малыша.

– Не поминал бы, – хмуро посоветовал мужчина, точивший брусом узкую лопату. – Не поминал бы вслух, беду накличешь…

– Да тут они жили! – Круглая, как сито, старуха выбралась из погреба, потирая поясницу. – Там… – она неопределенно махнула рукой куда-то за забор. – Ты (это мужчине) – мал был… Соседи все от Мора и померли… И эти померли – мамаша ихняя, одна замужняя дочка с детями и одна незамужняя, и парнишка молоденький был, совсем сопляк… В один день и померли, а этот, в плаще, потом пришел и сам закопал…

– Да что вы мелете, – неприязненно отозвался мужчина. – Он же, – кивнул на Луара, – про Фагирру спрашивает… По-вашему, кто в плаще, так и Фагирра сразу? А может, Священное Привидение Лаш?

– Спасибо, – сказал Луар, повернулся и ушел, чувствуя затылком напряженные взгляды.

Проходя через площадь у городских ворот, он вспомнил, как совсем недавно нашел здесь три повозки, составленные рядом, и в одной из них была Танталь… И как он подал ей руку, а она обрушилась на него, как мерзлый водопад, и как потом, в гостинице «Медные врата», этот водопад обернулся пламенем…

Безумный старик в плаще служителя Лаш сидел под горбатым мостом, неподвижно глядя в цвелую воду канала. Не веря в удачу и не слушаясь разума, а просто повинуясь неясному интуитивному побуждению, Луар остановился рядом и тихо позвал:

– Служитель Каара…

Он не был готов к тому, что произошло потом.

Старик дернулся, по телу его пробежала судорога; медленно-медленно, по волоску, он обернулся к струсившему Луару – и заплывшие глаза его расширились, как от боли.

– Ты… Наконец…

Луар попятился. «Предан до безумия»… Какое точное определение. До безумия.

– Ты… – прохрипел старик, и на лбу его Луару померещился шрам – след давнего удара камнем. – Ты… Вернулся…

Луар испугался уже по-настоящему – только чудо и немыслимое усилие воли удержали его от позорного бегства.

– Фагирра, – проплакал старик. – Не все… Лишь немногие… Скоро… Уже… Доверши.

– Да, – сказал Луар, чувствуя, как по спине продирает будто ледяная лапа. – Я… скоро-скоро.

– Клянусь! – Старик вскинул руку. – Он… без памяти, ты прав… Он недостоин… Достоин не каждый… Каара достоин… Ты прав, Фагирра, ты снова прав… Доверши же!

– Что? – прошептал Луар почти против воли.

Старик вдруг улыбнулся – и улыбка его была ужасна, такая немощная, такая искренняя и в то же время льстивая, обнажившая беззубые пятнистые десны.

– Ты задумал… правильно, Фар. Не все… Но Каара достоин, да?

– Да! – выкрикнул Луар, повернулся и кинулся бежать.

В тот вечер он долго стоял перед зеркалом, с двух сторон освещая свое лицо двумя длинными свечами.

Он хотел увидеть в нем то, что увидел старик. Он хотел знать, как выглядит Фагирра.

* * *

Старая нянька, чьим заботам вверена была маленькая Алана, много дней подряд не находила себе места.

Загородный дом Соллей, большой и удобный, пустовал без слуг; из обитателей в нем остались только сама госпожа Тория да девочка с нянькой. Хозяйство приходило в упадок; нянька сбивалась с ног, стараясь всюду поспеть, готовила и убирала, кормила лошадей, чистила стойла – и одновременно пыталась приглядеть за воспитанницей, которая с каждым днем все больше отбивалась от рук.

Уютный мирок Аланы развалился окончательно. Она потеряла отца и брата, а теперь потеряла еще и дом – потому что привычный быт ее ухоженного детства отличался от нынешнего, как морской берег от малярийного болота. Она сделалась мрачной и капризной, угрюмой, как звереныш, и все чаще отвечала на нянькины заботы откровенной грубостью – добрая женщина не решалась ее наказать, потому что в последние дни Алана потеряла и мать тоже.

Госпожа Тория Солль заперлась в своей комнате и не желала никого видеть. Нянька часами простаивала под дверью, умоляя госпожу съесть хоть яблоко, хоть ломтик мяса, – само упоминание о пище вызывало у Тории отвращение. Она не объявляла голодовки – она просто не могла есть, только жадно пила приносимую нянькой воду. Увидев ее сквозь дверную щель, старая женщина долго потом маялась и плакала – Тория постарела лет на двадцать, кожа ее плотно облегала кости, и на исхудавшем, белом до синевы лице лихорадочно блестели воспаленные, нездоровые глаза.

Однажды – это случилось вечером, когда нянька на кухне кормила Алану остывающей кашей, – госпожа спустилась к ним. Неверным шагом пройдя мимо обмершей женщины, она молча подхватила Алану на руки и судорожно прижала к себе – так, что глаза девочки расширились от боли. Тория трясла ее и тискала, истерично целуя, путаясь пальцами в растрепанных волосах, постанывая и приговаривая чуть слышно: «Малыш… Мальчик мой… Маленький… Сынок…» Потом до Аланы дошел весь ужас происходящего, и, забившись от страха, она закричала во все горло, заплакала так, что слезинки разлетелись веером; будто протрезвев от этого крика, Тория безвольно опустила руки, позволяя девочке выскользнуть на пол, повернулась и ушла, не говоря ни слова.

Всю ночь старая женщина и маленькая, дрожащая Алана скулили и плакали, тесно прижавшись друг к другу.