Первой моей доброй мыслью было осознание, что Эгерт Солль жив.

Прочие мысли оказались спутанными, как колтун, растерянными и больными – Фагирра, Солль… Луар, Фагирра… Обрывки чьих-то рассказов, серый капюшон, белое лицо Эгерта, надменная женщина немыслимой красоты…

Луар провел возле заброшенной могилы больше часа; впрочем, я потеряла счет времени. Я дрожала в своем укрытии под городской стеной, не решаясь ни подобраться ближе, ни уйти прочь. Кто знает, о чем думал Луар; я же думала о разгадке моей перед ним вины.

Неизвестная вина сделалась теперь явной. Нарядив Луара в плащ с капюшоном – традиционную одежду служителей Лаш, – я невольно спровоцировала узнавание. Эгерт Солль узнал в сыне ненавистного Фагирру, и напрасно я твердила себе, что рано или поздно это случилось бы и без меня. Такая тайна подобна углю за пазухой – но вина теперь на мне, как себя ни уговаривай, как ни верти, страшное сбылось, а я, выходит, стояла за спиной у злой судьбы и подавала ей инструменты…

Луар вернулся в город, так и не заметив меня, хоть я не особенно и пряталась, просто шла за ним как привязанная…

Потом будто кто-то хватил меня мешком по голове: Флобастер! Спектакль!

Усталые ноги мои прошли еще два шага и запнулись. Что мне за дело, подумала я с кислой улыбкой, что мне за дело до Солля и Фагирры, мертвых отцов и чужих сыновей? Меня ждет моя повседневная жизнь – щелястые подмостки, тарелка с монетками, хозяин постоялого двора, который одновременно и хозяин положения…

Спина Луара растворилась в жиденькой толпе.

…За квартал до постоялого двора я почуяла недоброе.

Две наши повозки стояли посреди улицы, кособоко загораживая проезд – какой-то торговец с тележкой бранился, пытаясь протиснуться мимо. Щерила зубы недовольная Пасть; третья повозка неуклюже выбиралась из ворот, и пегая лошадка поглядывала на меня с укоризной.

Холщовый полог откинулся, и Гезина, растрепанная, злая, с криком наставила на меня обвиняющий палец:

– Вот она! Здрасьте!

Муха, громоздившийся на козлах, хмуро глянул – и смолчал.

– Спасибочки! – надрывалась Гезина, и звонкий ее голос заполнял улицу, перекрывая даже жалобы застрявшего с тележкой торговца. – Спасибо, Танталь! По твоей милости на улицу вышвырнули, спасибо!

До меня понемногу доходил смысл происходящего. Муха глядел в сторону; полный злорадства конюх с лязгом захлопнул ворота:

– А то гордые, вишь…

Флобастер, шедший последним, плюнул себе под ноги. Поднял на меня ледяные, странно сузившиеся глаза:

– В повозку. Живо.

Я молча повиновалась.

Спектакль сорвался; под вечер стало заметно холоднее – Гезина дрожала, закутавшись во все свои костюмы сразу, и уничтожала меня ненавидящим взглядом. Флобастер последовательно обошел пять постоялых дворов – все хозяева, будто сговорившись, заламывали несусветную цену, ссылаясь на холодное время и наплыв постояльцев. Скоро стало ясно, что на сегодня пристанища не найти.

На меня никто не глядел. Даже Муха молчал и отводил глаза. Даже добряк Фантин хмурился, отчего его лицо отпетого злодея делалось еще порочнее. Ветер совершенно озверел, и никакой полог не спасал от мороза.

На площади перед городскими воротами горели костры. Флобастер переговорил с ленивыми сонными стражниками, и нам позволено было ожидать здесь рассвета. Три повозки поставили рядом, чтобы не так продувало; украденные из казенного костра угли тлели на жестяном подносе, заменяя нам печку.

Все собрались в одной повозке, наглухо зашторив полог. К подносу с углями жадно тянулись пять пар рук – одна только я сидела в углу, сунув ладони под мышки, мрачная, нарочито одинокая.

Холодно. Всем холодно, и все знают почему. Только остатки совести не позволяют Флобастеру назвать вещи своими именами и при всех сообщить мне, кто я такая; Бариан, может быть, и вступился бы – если б согрелся. Муха, может быть, посочувствовал бы – но холодно, до костей пронимает, а могли бы нежиться в тепле… Ну как с этим смириться?!

Все разом забыли, кому обязаны разрешением остаться на зиму в городе. Холодно, и виновница сидит здесь же, и никто уже не помнит, в чем она, собственно, провинилась, – виновна, и все тут…

Я молча сидела в углу, прикидывая, кто не выдержит первым. И, конечно, не ошиблась.

Угли на подносе понемногу подергивались сизым; Гезина, у которой зуб на зуб не попадал, принялась бормотать – сперва беззвучно, потом все громче и громче:

– Недотрога… Ишь ты… Девица на выданье… Будто в первый раз… Драгоценность какая… У-у-у… Неприступница в кружевах… Голубая кровь… Под забором теперь… Много под забором нагордишься…

Все молчали, будто не слыша. Голос Гезины, ранее серебряный, а теперь слегка охрипший, все смелел и креп:

– Все собаки, значит… Она одна герцогиня… А все собаки, падаль… А она благородная… Вот так… Не таковская, значит… Недотрога… И кто бы выкобенивался, спрашивается… А тут каждая сука будет королеву строить… Каждая су…

Мой синий от холода кулак врезался Гезине в подбородок.

Дымящие угли рассыпались по полу; счастье, что их успели затоптать. Моя левая рука ловко вцепилась в роскошные светлые волосы, моя правая рука с наслаждением полосовала фарфоровое кукольное личико только мгновение, потому что в следующую секунду меня оторвали от жертвы и оттащили прочь.

Гезина рыдала, и нежные романтические уста захлебывались словами, от которых покрылся бы краской самый циничный сапожник. Бариан молча прижимал меня к сундуку; я вырывалась – тоже молча, втайне радуясь, что стычка разогнала кровь и позволила хоть немножко согреться.

Рыкнул Флобастер; Гезина замолкла, всхлипывая. Муха сидел в углу, скособочившись, как больной воробей. Фантин меланхолично топтал все еще дымящие уголья.

– Ну что же вы все молчите?! – простонала сквозь слезы Гезина.

Сделалось тихо – только хмурый Фантин удрученно сопел себе под нос да изредка всхлипывала пострадавшая героиня.

– Утро уже, – хрипло сообщил Муха. – Молочники кричат… Скоро рассвет…

Бариан, все еще удерживающий меня, больно сдавил мое запястье.

– Да отпусти ты меня, – бросила я зло. Он повиновался.

Гезина тихонько скулила; на меня никто не смотрел, и я подумала с внезапным отчаянием, что спокойная жизнь кончилась навсегда, я уже не смогу жить среди этих людей так свободно и безмятежно, как жила раньше. Что-то сломалось, все…

Сквозь щели в пологе пробился мутный серый свет. Заскрежетали, открываясь, городские ворота. Горестно заржала пегая лошадка.

– Лошади замерзли, – тихо сказал Муха. – Надо… ехать…

– Эй! – крикнули снаружи, и по борту повозки властно застучал металл.

Все вздрогнули и переглянулись. Я в изнеможении закрыла глаза – я сумасшедшая… Мне мерещится…

Перед повозкой стоял Луар Солль; шпага воинственно оттопыривала край его плаща:

– Эй… Танталь у вас?

Они расступились – хмурый Бариан, злой Флобастер, нахохленный Муха; Гезина что-то пробормотала вслед. Луар протянул мне руку, и, опершись на нее, я спрыгнула на землю, едва не подвернув окоченевшую ногу.

– Пошли, – сказал он, без удивления разглядывая мое синюшное от холода лицо.

Наверное, следовало спросить куда, но я не спросила. Мне казалось, что я заснула наконец и вижу сон…

А во сне мне было все равно, куда именно с ним идти.

* * *

Вот уже много дней он жил, отчужденно наблюдая со стороны за своими собственными поступками и мыслями. Эту отстраненность не смогло переломить даже странное беспокойство, родившееся на могиле отца; сейчас он холодно наблюдал за юношей, идущим улицами города рядом со смятенной черноволосой девушкой.

Вот камни, говорил он себе, не отрывая взгляда от обледеневшей мостовой. Город, камни и лед. Сейчас повернуть направо, гостиница «Медные врата»…

Девушка что-то говорила; это Танталь, подумал Луар. Она зачем-то нужна ему – в гостинице он припомнит зачем. У девушки были блестящие глаза и кольца волос на висках – но Луар никак не мог понять, красива его спутница или нет.

Ветер покачивал закрепленные над дверью декоративные медные створки. «Врата» считались приличной гостиницей; некоторое время Луар с интересом изучал склоненную макушку ливрейного лакея. Нет, не надо горничной… Никого не надо. Завтрак? Потом.

Лакей снова поклонился – напомаженная деревянная кукла. Луару сделалось смешно; вернее, это отстраненному наблюдателю стало смешно, юный же господин Луар с неподвижным, как лед, лицом проследовал в занимаемые им комнаты.

Винтовая лестница. Дыхание Танталь за спиной.

Наблюдатель смотрел, как шевелятся ее губы. Она возилась с камином, улыбалась и чихала; она снова что-то говорила – Луар стянул с себя плащ, куртку, перевязь со шпагой, подошел и сел перед камином, прямо на дощатый пол.

Раздвоенность продолжалась, но наблюдатель перестал быть бесстрастным, он топтался в Луаровой душе, не находя себе места; к свету серого дня примешался теплый свет пламени. Танталь смеялась и протягивала к огню белые маленькие руки; Луар отстраненно подумал, что ее пальцы, похоже, никогда не знали тяжелого труда. И драгоценных перстней не знали тоже…

Она перестала улыбаться. Девушка сидела на полу, подобрав под себя босые ноги. Ее промокшие башмаки стояли под каминной решеткой, над ними клубился пар.

Он вспомнил давнее далекое утро, длинное озеро в замшевых зеленых берегах, и над спокойной водой – пар, душистый летний пар, скоро взойдет солнце…

Она смотрела на него без улыбки.

Луар потянулся рукой, коснулся уголка ее губ – запекшихся, как у него самого. Оттянул уголок вниз – лицо сделалось обиженным, трагическим и смешным одновременно.

В камине с треском лопнула деревянная плашка.

Он вдруг перестал видеть Танталь – потому, оказывается, что она подалась вперед и прижалась к нему, спрятав лицо.

Давным-давно была повозка, ветер в холщовых стенках и едва ощутимый запах дыма – свечку задули, Луар запомнил острый, щекочущий ноздри запах. Тогда, в повозке, девушка была смелее; теперь отваги ее едва хватало на робкое, просительное прикосновение.

Она пахла дымом.

Наблюдатель, удивленный, успел заметить, как перед глазами Луара расплылась теплым пятном желтая пасть камина; потом наблюдателя не стало, потому что бесстрастие его потонуло в потоке неожиданных, как пожар, ощущений.

Ему казалось, что он видит, как черный фитилек погасшей свечки тянет за собой седую нитку дыма, что далекий хор тянет в сто голосов одну длинную высокую ноту, что все его тело – шнурок, стягивающий узкое платье Танталь, что его мучительно тянет неведомая сила и сейчас разорвет пополам…

Запрыгала по полу отскочившая пуговица.

* * *

В стороне от дороги, за поворотом реки, когда-то стояла мельница. Матери по традиции велели ребятишкам не ходить сюда – почему, никто не помнил, да и не допытывался. Полусгнившие сваи сами по себе опасны, здесь так легко покалечиться или утонуть…

Под лучами неистового солнца лед у берегов чуть подтаял. Прохожий выбрал камень посуше и сел, устало вытянув ноги.

Он помнил времена, когда здесь весело вертелось мельничное колесо, суетились выбеленные мукой работники и сурово распоряжался хозяин. Осознав на мгновение свою немыслимую древность, прохожий криво усмехнулся.

На ладони его лежала золотая пластинка с бурым ржавым пятном.

Он не просто стар. По человеческим меркам он немыслимо стар, и, собственно говоря, все это уже не должно его волновать. Ржавчина на золотом медальоне как знак грядущей катастрофы – все это уже было, он устал, ему неохота повторять все сначала.

На сером льду сидела стая угольно-черных ворон. Прежде он не заметил бы ее; сейчас он удивился, ощутив относительно птичек некое побуждение. Желание действовать.

Он сосредоточился; побуждение было – поднять камень и запустить в самую гущу, чтобы вороны взмыли вверх, хрипло ругаясь, кружась и хлопая крыльями, сбрасывая помет…

Амулет Прорицателя у него на ладони. Не бросать же в ворон немыслимо ценной вещью, дающей могущество?

Правда, могущество Амулета предназначено вовсе не ему, прохожему с большой дороги. Амулет ищет своего Прорицателя – ох, как затянулись поиски, вот уже семь десятилетий… У Амулета времени в достатке. Амулет может выжидать веками, он все равно переживет всех своих владельцев… И его, временного хранителя, переживет тоже.

Все-таки гонять ворон или не стоит?..

Над миром нависла та же опасность. Эта тварь, что явилась извне, снова стоит на пороге и ждет, чтобы ее впустили… Сама войти не может, видите ли. Дались ей эти Привратники…

Он вздохнул. С чьей-то легкой руки визитершу прозвали Третьей Силой; с тех пор как он, сидящий теперь на сухом камне у реки, едва не сделался ее хозяином и жертвой – с тех самых пор он испытывал к ней чувства почти что родственные. Наверное, так забитая невестка ненавидит самодурку-свекровь…

…Знает ли кто-нибудь, кроме него? Знает ли, что случится, если ее впустить?..

Сторонясь его взгляда, вороны полетели прочь – от греха подальше.

* * *

Луар спал. Я не сомкнула глаз ни на секунду.

Невозможно было сказать «люблю». В памяти сразу вставали все эти Розы и Оллали, принцессы и единороги – повторяемое многократно, слово давно потеряло для меня смысл, и я не знала теперь, как мне думать о Луаре.

Я лежала затылком на его расслабленной тонкой руке. Я боялась не то что пошевелиться – вздохнуть; мое тело затекло до бесчувствия, а Луар все не просыпался, и, скосив глаза, я минуту за минутой разглядывала его спокойное умиротворенное лицо.

Небо, сколько лет я потеряла вдали от него. Сколько самовлюбленных ловеласов я называла «мужчинами». Как страшно я сделалась похожей на Гезину…

Он спал. Кое-где в лице его проступали черты матери – совершеннейшей красавицы; но Луар не был красив. За последние тяжкие недели мальчишеское обаяние стерлось с него, как позолота; взрослое лицо, оказавшееся под ним, никак не соответствовало общепринятым понятиям о красоте.

Будто бы назло Эгерту, подумала я устало. Те же светлые волосы и серо-голубые глаза – но лицо у Луара другое, удивительно, что это вскрылось только сейчас… А может быть, это последние дни так изменили его?

У него, оказывается, жесткие губы. У него, который сама нежность, который целует так ласково и одновременно страстно… Фу ты, уж не из пьесы ли это, не хочу, не буду, так страшно, что это – настоящее – может разрушиться от фальшивого слова…

Длинные загнутые ресницы – от матери. А скулы – чужие. Скулы – от отца, и подбородок, и линия лба…

Я поймала себя на попытке вообразить, как выглядел этот ужасный Фагирра, о котором столько говорено; вот уж был бы тесть так тесть…

Я улыбнулась; будто отвечая на мою улыбку, в дверь деликатно поскреблись:

– Не желает ли молодой господин отобедать?

Который час, подумала я в смятении.

Луар пошевельнулся. Я с наслаждением переменила позу, позволяя его руке выскользнуть из-под моего затылка.

– Не желает ли молодой господин…

– Желает, – сказал Луар хрипловато, но без тени сна в неожиданно властном голосе. – Обед на двоих.

Не оглядываясь, он выскользнул из-под полога и тут же задернул его обратно; я смотрела, как тяжело качаются бархатные кисти у меня над головой, и слушала, как он плещет водой в фарфоровом тазу. Богато живут господа постояльцы в гостинице «Медные врата»…

– Когда мне было пять лет, – сказал Луар, закончив плескаться, – я упал в бочку с дождевой водой… Жаркий день, вода свежая, но не холодная…

Он замолчал.

– Ну? – спросила я, выждав минуту.

Он тихонько звякнул пряжкой на поясе. Пробормотал рассеянно:

– Потом захлебнулся и стал тонуть.

Снова последовала пауза; через дырочку в пологе я смотрела, как Луар натягивает сапоги.

– И что? – спросила я снова.

– Ничего, – отозвался он слегка раздраженно. – Не утонул же… Как видишь.

Мне показалось, что вместо «как видишь» он хотел сказать – «к сожалению».

Как и я, он украл у судьбы эти несколько часов. Как и мне, ему трудно и больно было возвращаться к действительности. На секунду мне показалось, что он – это я и есть.

– Луар, – сказала я, обращаясь к бархатным кистям, – Луар… Я все знаю.

Он не удивился. Он помолчал несколько минут; потом отозвался с каким-то даже облегчением:

– Значит… Тем лучше. Ни о чем не будешь спрашивать, да?

Я прикусила язык. Не буду спрашивать. Сама узнаю.

Глаза у горничной Даллы сделались круглые, как блюдца. Ледяным тоном я перечислила ей требования господина Луара; Далла неуверенно предположила, что, наверное, ей следует переговорить с госпожой…

Я рявкнула на нее, как рявкала, бывало, по ходу действия на Трира-простака. Господин Луар – совершеннолетний; никто не лишал его наследства, не говоря уж о том, что требуемые мною вещи принадлежат ему и только ему…

Пряча глаза, Далла вынесла мне сундучок. Я ни секунды не сомневалась в том, что сразу же после моего ухода госпожа Тория узнает все причитающиеся подробности.

По дороге обратно я зашла в оружейную лавку – лучшую и самую богатую лавку под кичливой вывеской «Необоримый дракон». Посетители – два пышно разодетых аристократа – уставились на меня с таким видом, будто пред их спесивые очи явилась обритая наголо ежиха. Хозяин за прилавком нахмурился и собрался меня выставить.

– От господина Луара Солля, – сказала я небрежно и выложила на полированные доски прилавка маленький кинжал в богато изукрашенных ножнах.

Аристократы вытянули шеи; кинжал был очень красив, он намертво приковывал даже взгляд дилетанта – хозяин же, осмотрев инкрустированный клинок и перерубив на лету собственный вырванный волос, тихонько и удовлетворенно крякнул.

– Цена господина Солля? – вкрадчиво осведомился один из посетителей.

Я назвала цену. Хозяин напрягся:

– Передергиваешь, плутовка! Хочешь подзаработать на хозяине, да?

Я пожала плечами:

– Вам прекрасно известна истинная цена этой вещи… Она сделана на заказ оружейниками города Каваррена, славного своими воинскими традициями… Если вы не желаете приобрести игрушку – что ж…

Я протянула руку, собираясь забрать кинжал; второй посетитель шепнул что-то на ухо первому. Хозяин поймал его взгляд и цапнул меня за запястье:

– Хорошо… Ладно!

Рука его потянулась к кинжалу, но я проворно накрыла его рукавом:

– Деньги, досточтимый господин.

Бранясь и проклиная мою жадность, хозяин скрылся в недрах лавки; на плечо мне легла покрытая перчаткой ладонь. О, как мне были знакомы эти прикосновения – покровительственные и как бы случайные, цепкие, нарочито чувственные, убежденные в безнаказанности: смазливая комедиантка, отчего бы не пощупать…

Первый посетитель наклонился к самому моему уху. От него несло, как из парфюмерной лавки, где на полу лежат с десяток неухоженных мокрых псов.

– Я бы набавил пару монет, плутовка, – предложил он игривым шепотком. – Игрушка того стоит… – И в подтверждение некоей двусмысленности своих слов он больно щипнул меня за ребро.

– Я продаю кинжал за цену, назначенную господином Луаром, – сказала я громко и холодно.

Первый посетитель отдернул руку, а хозяин, возникший в дверях с объемистым мешочком, недобро ощерился:

– Нехорошо, господа… Торг свершился, соблюдем же благородство…

С твоей рожей только о благородстве говорить, подумала я, тщательно и без спешки пересчитывая деньги. В жизни не видела столько золотых монет.

Первый посетитель озлился – на хозяина, на меня и на судьбу; я ушла с гордо поднятой головой, оставляя за спиной некрасивую базарную перебранку.

* * *

Я отдала Луару сундучок и деньги – прибавив от себя, что жаль такого красивого кинжала, может быть, не стоило продавать… Луар глядел рассеянно и не внял моим сожалениям.

– Есть еще одно дело… – пробормотал он, когда, сытно поужинав, мы грелись у камина. – Я должен… Прежде чем уехать.

Я поперхнулась:

– Уехать?! Куда?

Он долго хмурился, наклонив голову к плечу.

– Мне надо… раздобыть одну вещь, которая… моя. Принадлежит мне. Она мне… нужна. Вот.

При слове «нужна» его голос нехорошо дрогнул. Так запинается пьяница, выпрашивая у трактирщика в долг свой самый последний стакан; все мои возражения умерли, не успев родиться.

Конечно, на языке моем гроздьями висели вопросы – но я мужественно сдерживалась, помня, что доверие Луара – как чужая кошка. Она, может быть, и подойдет, но только если сидеть тихо и делать равнодушное лицо.

С равнодушным лицом я смотрела в огонь. В пламени медленно корчились все мои бодрые надежды жить с Луаром мирно, долго и счастливо.

– Я скоро уеду, – сказал Луар, и теперь в его голосе скользнуло оправдание. – Я… мне надо.

Я молчала.

– У меня есть… к тебе просьба, – начал он осторожно. – Это трудно сделать… Это… тонкая вещь.

Я оскорбленно хмыкнула – мол, легких путей не ищем и в тонкостях разбираемся.

– Моя сестра… – Он вздохнул. – Она ведь осталась моей сестрой, верно? Я хочу ее видеть… Прежде чем… ехать.

– Нянька? – спросила я деловито. – Сколько ей нужно заплатить?

Он вскинулся:

– Ты… не вздумай. Она оскорбится… Она… предана дому, это не за деньги… Надо ей… объяснить…

Я кивнула. Некоторое время мы молчали, глядя в огонь.

– Луар, – сказала я шепотом. – Я поеду с тобой, ладно?

Его плечи опустились, будто придавленные внезапной тяжестью.

– Ты не понимаешь… Я один. Я должен сам… найти.

– Да что это за штука?! – рявкнула я, разом наплевав на все приличия. – Что за штука, что ее, видите ли, нужно искать? Зачем, разве она сможет вернуть все как было?!

– Ничего не бывает как было, – сказал он, и мне померещилось, что не Луар сидит рядом, а умудренный жизнью старец. – Ничего не бывает… Но мне надо. Нужно. Хочется… Как хочется есть. Пить. Спать… Целовать тебя…

…Я уснула, счастливо ткнувшись носом в его голое худое плечо.

Девчонке не сказали, куда и зачем идем. Капризная, с вечно надутыми губами, с неизменным отвращением на круглом лице, Алана то и дело пыталась выдернуть ладонь из нянькиной руки. Хныча и бормоча, она постоянно шарахалась в сторону – чтобы поддать носком сапожка осколок сорвавшейся с крыши сосульки. Она не желала слушать мягких нянькиных уговоров; гостиница «Медные врата» заинтересовала ее на секунду – но только на секунду.

– Куда это ты меня притащила? – поинтересовалась она со вздорной гримаской. – Что тут, при-идставление будет, да?

В ее маленькой голове мой облик прочно вязался со словом «представление».

Посапывая и спотыкаясь, она взобралась вслед за мной по высоким ступеням. Я стукнула в дверь – три раза, условным стуком.

Прошла секунда.

Алана стояла ко мне боком; я видела щеку под теплым платком, хмурую бровь и выпяченные губы.

Дверь распахнулась.

В первое мгновение она, кажется, не узнала брата.

В следующее мгновение это уже был комок, смеющийся и плачущий, молотящий по воздуху ногами, намертво вцепившийся в Луарову шею. Нянька за моей спиной длинно всхлипнула.

Он вертел ее по комнате. Летали ноги и полы шубки, сбился на ухо платок, Алана хохотала, запрокинув голову, – и на враз порозовевшей мордашке не осталось и следа того угрюмого раздражения, которое так отвращало меня утром.

Я подумала, что при столь значительной разнице в возрасте Луар мог сделаться для нее чем-то вроде третьего родителя; наверное, так оно и было. Можно представить себе, кем оказался для девчонки старший брат – взрослый брат! – который одновременно и ровня, и символ превосходства, и друг, и наставник, и покровитель…

Они уже сидели в углу; Алана удобно устроилась у него на коленях. Вцепившись в его воротник и поедая брата влюбленными глазами, она серьезно шептала что-то о кладе, вырытом соседскими мальчишками из-под куста сирени, – а он так же серьезно утешал ее, уверяя, что клад можно сделать новый и спрятать его так, что никто никогда не отыщет…

Потом они ушли гулять – вдвоем; Луар отстранил няньку и сам помог Алане привести в порядок платок и шубку. Дородная женщина долго вздыхала им вслед; потом скорбно обернулась ко мне:

– Деточка… Вы, может быть, знаете… Да что же делается-то у них, жили ведь душа в душу… Неужто у господина Эгерта… знаете, как бывает… взыграло, вторая молодость вроде, ну, в народе покруче говорят… А?

Я молча покачала головой. Избавьте Эгерта от ваших подозрений; впрочем, Эгерту наверняка плевать.

* * *

Гульба затянулась до рассвета; в последнее время всегда было так. Каждая новая попойка оказывалась отчаяннее предыдущей – а эта, последняя, была отмечена некоторым даже надрывом.

Эгерт усмехнулся. Несколько дней назад капитан гуардов интересовался как бы между прочим – когда господин Солль собирается отбыть?

По всему Каваррену стонали жены – известно, что попойка со старым другом вещь благородная и естественная, но тридцать попоек одна за другой?! Небо, не у всех же такое железное здоровье, как у господина Эгерта…

Он не пьянел. Он обнаружил это с раздражением и тоской – никакого облегчения, никакого расслабления, трезвый рассудок и тупая головная боль под утро…

Дни шли за днями. Слуги сбивались с ног, приводя в порядок разоренный обеденный зал. Пьяные Соллевы собеседники вываливались из седел, и обеспокоенные домочадцы повадились присылать за ними кареты.

Эгерт знал, что городом ползут самые невероятные слухи. Среди сплетен попадались простые и пошлые, как то: признанный герой заливает вином многочисленные измены красавицы жены. Другие байки, наоборот, были сложны до неправдоподобия – Солль-де заключил договор со злым колдуном и получит сказочное могущество, если до срока пустит на ветер все достояние своих каварренских предков…

Эгерт потер висок. До «на ветер» еще далеко – впрочем, если постараться…

Слава небу, он не единственный источник сплетен в спокойном мирном Каваррене. В последнее время много говорили о разбойниках, о каких-то кровавых набегах, о беспокойстве на больших дорогах… Ветераны хватались за шпагу по десять раз за коротенький разговор – вояки, бойцы, не кровь – кипящая смола…

Эгерт усмехнулся особенно криво и желчно. Каваррену не суждено было пережить Осаду; Каваррен не знает, как изо дня в день делить между голодными оставшиеся крохи, дежурить на стенах, вешать мародеров и каждую ночь ждать штурма…

Впрочем, орда приходила раз – почему бы ей не прийти снова?

Его вяло царапнуло беспокойство. Тория одна… Тория…

Сгорбившись над столом и стиснув зубы, он переждал очередной приступ – желание прямо сейчас, сию секунду тронуться в путь, вернуться к ни в чем не повинному, родному, измученному, смешанному с грязью, самому дорогому человеку…

Под окном пронзительно, надрывно возопила молочница.

* * *

Алана хранила тайну целых полдня.

Вечером, прибежав в комнату матери и уткнувшись лицом ей в подол, она жалобно просила позвать Луара домой – она, Алана, звала, но он так и не пошел… Маму наверняка послушает, надо позвать, ему ведь одному плохо…

Узнав, в чем дело, Тория призвала к себе няньку и тоном, которому позавидовал бы и ледяной торос, велела ей убираться.

Пожилая женщина расплакалась:

– Небо… Госпожа моя… Столько лет… уже она… как родная… Не знаю, в чем провинился этот несчастный мальчик… Но девочка-то ни в чем не виновата, госпожа моя… Я знаю… Не щенок же он – человек… За что же, госпожа…

Тория молчала. Впервые за много дней она увидела себя – и свои поступки – чужими, хоть и верными и преданными глазами. Бесчеловечная мать…

Криво улыбнувшись, она отменила приказ. Повернулась и ушла к себе – прямая, как мачта. Ей мерещилось, что она разносчица с площади, что на макушке у нее лежит ноша, которую нельзя уронить или расплескать; нельзя даже повернуть голову – а ноша давит, норовит вдавить в пол, оставить на ковре бесформенное мокрое пятно…

Ночью ей показалось, что она вспомнила.

На крик прибежала Далла – перепуганная, в смятой сорочке. Тория стояла посреди комнаты, в судорожно стиснутом кулаке вздрагивала горящая свечка, и расплавленный воск капал на побелевшие от усилия пальцы.

…Его руки были без костей. Мягкие и прохладные, будто тесто, белые холеные ладони. Этими руками он тащил ее по изощренному лабиринту пытки; она не знала, что коснется ее тела в следующую секунду – ободряюще-ласковая ладонь или раскаленный докрасна, дымящийся стальной прут.

В его глазах стояло наслаждение. Руки…

…Нет, он не касался ее. Все допросы подряд он просиживал в высоком кресле с удобными подлокотниками, и только один раз, отослав палача…

Тория захлебывалась водой из поднесенной Даллой чашки. Он не отсылал палача… Он…

Память взбеленилась. Исступленная память не желала допускать разум за эту проклятую дверь; Фагирра мертв, кричала память – и была права.

Грохот инструментов в железном тазу. Бескостные ладони на ее бедрах…

Отчаянно завопила Далла. Чашка покатилась по полу, расплескивая воду; на глазах горничной госпожа Тория Солль побледнела как мертвец и лишилась сознания.

* * *

Бродячий театр – не иголка, в городе ему не потеряться. На площади перед рынком играют южане и только южане – кто, стало быть, поставил подмостки посреди торгового квартала?

А о том, что на просторном дворе гостиницы «Соломенный щит» играют лицедеи, твердили все зеваки на три квартала окрест; за полквартала я услышала жалобы прекрасной Розы, грустящей о безвременно погибшем Оллале.

Вокруг повозок стояла толпа; зрители переминались с ноги на ногу, поплевывали семечки, кто-то уходил равнодушно, кто-то подходил, любопытствуя, – а Флобастер в красной накидке палача уже показывал толпе отрубленную голову Бариана…

Я замедлила шаг. Нечто в груди моей странно и болезненно сжалось, и только теперь я поняла с удивлением, до чего он мне дорог, этот выдуманный мир на деревянном помосте, этот неуклюжий и смешной мирок, в котором я жила, как орех в скорлупе, до самой встречи с Луаром…

И я ужаснулась, осознав, как далеко пребывала все эти несколько дней. Так долго. Почти неделю без спектаклей – любая рыба, извлеченная из воды, уже сдохла бы. А я вот стою, проталкиваю комок обратно в горло и ловлю в прорезях красной маски глаза Флобастера…

Никто не сказал мне ни слова – будто так и надо.

Молча забравшись в свою повозку, я переоделась, напялив накладной бюст, и вовсю нарумянила щеки. Флобастер, следивший за мной глазами на затылке, дал Мухе знак – тот объявил «Фарс о рогатом муже».

У меня стало легче на душе. Почти совсем легко – будто все по-прежнему, нет на свете никакого Луара, сына Фагирры, и никогда не было ледяной ночи под ледяными взглядами…

Пристанищем труппе служил теперь «Соломенный щит». Пересчитав заработанные деньги, Флобастер довольно крякнул.

Я долго колебалась – нужно было подойти к нему и сообщить, что я снова ухожу, что меня не будет до утра, и то же завтра, и послезавтра… Уходить легко под горячую руку, в ссоре; сейчас же, когда все вроде бы уладилось, когда все доброжелательны и великодушны, подобный шаг следует десять раз просчитать. Может быть, сегодня и вовсе не стоит уходить…

Разумная мысль, вот только я не могла подарить судьбе ни ночи. Ни часа. Ни секунды. Он уедет – а ведь он твердо решил уехать! – и тогда у меня останется сколько угодно времени, чтобы плакать и вспоминать…

Мои колебания разрешились легко и просто. Флобастер подошел ко мне первый и позвал поужинать в соседнем трактире.

Внутри меня сделалось холодно – слишком не вязался этот ужин со всей историей наших отношений. Я предпочла бы, чтобы он походя крутанул меня за ухо и пригрозил кнутом; однако делать было нечего, и я покорно кивнула.

Вечерело; размокшая за день мостовая подернулась коркой опасного ледка, и я не посмела отвергнуть предложенную руку. Локоть Флобастера в плотном рукаве казался вдвое мощнее Луарового; счастливо избежав падения, мы добрались до ближайшего пристойного кабачка и в молчании уселись за свободный столик.

Нижняя губа Флобастера топорщилась, как крахмальная бельевая складка, – это означало, что он решителен и внутренне собран. Я попыталась припомнить, когда в последний раз мы сидели с ним вот так, нос к носу, – и не припомнила.

Служанка принесла горячее мясо в горшочках и баклажку кислого вина; Флобастер кивнул мне и с урчаньем принялся за трапезу. Мне на секунду захотелось поверить, что вот мы поедим, вытрем губы и так же молча вернемся обратно; конечно, это была глупая мысль. Флобастер никогда не отступает перед задуманным – а сегодня он задумал нечто большее, нежели просто сожрать свою порцию в моем почтительном присутствии.

И, конечно, я не ошиблась.

Он обождал, пока я закончу обгладывать доставшееся мне ребрышко (дело делом, а есть мне хотелось ужасно). Помолчал еще, хлебнул вина. Сморщился. Я терпеливо молчала.

Наконец он сдвинул брови и еще дальше выпятил нижнюю губу:

– Ты… ведь не дура, Танталь.

Я молча согласилась.

Начало не понравилось ему самому. Он снова поморщился, как от кислого.

– Поэтому… я удивился. Что тебе в этом родовитом щенке?

Я поперхнулась вином.

Своей огромной пятерней он поймал мою беззащитную руку и крепко прижал к столу.

– Ты ведь не дура… была до сих пор. Ты ведь тогда, помнишь, клялась мне по малолетству, что и замуж не выйдешь, и ерунды всякой не будет… Ну я, положим, уже тогда понимал, что клятвы забудутся, как время придет… Ладно, Танталь. Можешь не верить, но я бы тебя с чистой душой отпустил… Если б видел, что… понимаешь. Что это по-человечески… – Он перевел дух. Наклонился ближе, прожигая меня маленькими пристальными глазами. – Вот только то, что сейчас… Дурь это, Танталь. Глупость. Угар… Не путайся с ним. Не знаю почему – но только ничего, кроме горя… этот парень… ты нужна мне в труппе! – Он вдруг разъярился, может быть, от того, что не находил подходящих слов. Выпустил мою руку; сурово вперился исподлобья. – Ты нужна…

Залпом осушил свой стакан. С грохотом поставил его на стол. Отвернулся.

Я молча смотрела, как сползают по стенкам опустевшего стакана одинокие кислые капельки.

С Флобастером трудно. У него собачий нюх. Вот только объяснить ничего мне, наверное, не удастся; почуял-то он мгновенно, но вот понимает по-своему.

– А я буду в труппе, – сказала я без выражения. – Не собираюсь… Никуда…

Он снова подался вперед:

– Послушай… Будешь не будешь… Без тебя не пропадем. Ты – пропадешь.

Я не выдержала и фыркнула. Не то чтобы презрительно – но он тут же налился кровью:

– Соплячка… Ты… Да помнишь…

Он собирался меня попрекнуть. Хотел напомнить, из какой дыры меня вытащил и что впоследствии для меня сделал. Я всем ему обязана, и это правда, тут не поспоришь, тут нечего возразить. Он хотел пристыдить меня, ткнуть носом, размазать по столу – но осекся. Замолчал; налил себе еще вина и снова залпом выпил.

Уж лучше бы он стыдил и попрекал. Это его благородство лишило меня сил сопротивляться.

– Я люблю его, – пропищала я чуть слышно.

Он возвел глаза к небу, вернее, к потолку. Для него «любовь» была всего лишь сюжетом трагедии… да и фарса тоже. И я его понимала, потому что всю сознательную жизнь преспокойно прожила с таким же точно убеждением.

– Ты же не дура, – сказал он на этот раз почти нежно.

– Я люблю его, – повторила я упрямо.

В глубине его глаз вспыхнули белые злые огонечки.

А ведь он ревнует, подумала я с удивлением. Он предъявляет на меня права – тот, кто всегда был для меня единственным мужчиной, облеченным властью. Он не злоупотреблял ею – но он ею обладал, он и мною обладал – хозяин… Он же отец. Он же и любовник. Есть-таки основания для ревности.

Он понял ход моих мыслей. Беззвучно ругнулся; отвернулся к стене.

– Ты… Зря. Я хочу как лучше.

– И что мне делать? – спросила я устало.

– Не делать, – он вздохнул. – Не ходи к нему. Хватит.

– Не могу, – сказала я виновато. И тут же подскочила – он грохнул кулаком по столу.

– Дура! Таки дура, как все…

Я втянула голову в плечи:

– Он… скоро уедет. Я…

– Как знаешь, – бросил он сухо. Встал и вышел, расплатившись по дороге со служанкой.

Я проводила его взглядом. Широкая дверь закрылась за широкой спиной, и смотреть оказалось не на кого – но я все смотрела, пока сзади не кашлянули деликатно:

– Любезная Танталь…

Я обернулась. Рядом стоял длинный, как зимняя ночь, черноволосый, с сизым подбородком Хаар – так его звали, заправилу в труппе конкурентов-южан.

От неожиданности я лишилась дара речи. Хаар смотрел неотрывно, как змея; служанка споро приняла со стола пустую посуду. Предводитель южан присел, изящно забросив ногу на ногу.

Он был не стар – пожалуй, даже молод; из-под ворота куртки пробивались щегольские кружева рубашки, а на пальце посверкивало сдвоенное золотое кольцо – у них, на юге, это символ богатства.

– Поссорились? – ласково спросил Хаар. Его большой рот, натянутый, как веревка, чуть-чуть приподнял чувственные уголки. – С чего бы это?

Он даже не считал нужным соврать что-нибудь, дабы объяснить свою нескромность; мне захотелось тут же и ляпнуть ему промеж глаз: тебе-то какое дело? Следил?

– Сколько он тебе платит, любезная? – Длинный Хаар явно предпочитал короткие разговоры. – Маленькая бедная труппа – не лучшее место для расцветающего таланта, верно? Это все равно что юный цветок засушить в склянке с песком… А кругом ведь полно плодородной почвы.

Какие пышные, цветистые обороты, подумала я и твердо решила сорвать на Хааре накопившуюся злость.

Будто прочитав мои мысли, он примирительно кивнул:

– Впрочем… Не сочти за обиду. Мне нету дела до ваших расчетов… Знай только, что я не глядя наброшу пяток монет серебром. Стоит лишь тебе захотеть. Ну, не захочешь – дело твое…

И, разом отбросив сдержанность, он вдруг белозубо усмехнулся:

– Где меня искать, ты помнишь, наверное?

Он ушел, изящно поклонившись; я тупо смотрела в закрывшуюся дверь, сбитая с толку, злая, растерянная – и польщенная тем не менее. Важный человек Хаар. Важный и знаменитый. Снизошел-таки. Приятно.

* * *

Каварренское кладбище знаменито было старинной традицией – почти все памятники изображали усталых птиц, присевших на надгробие.

Эгерт постоял у могил отца и матери. Надгробие старого Солля увенчано было мощным, чуть сгорбленным под тяжестью лет орлом, а над могилой его жены опустил голову измученный аист. Эгерт долго стряхивал снег с каменных плит, с крыльев, с холодных мраморных спин.

Кладбище молчало под тонкой простыней снега; Эгерт возвращался кругами, по многу раз проходя мимо поникших каменных голубей, съежившихся ласточек и той маленькой безвестной пичуги, что сидела, склонив голову над гранитными буквами – «Снова полечу»…

Раньше могила без памятника была на краю кладбища, в стороне. Теперь ее со всех сторон окружали соседи – но изваяния здесь так и не поставили, и пустая гладкая плита со всех сторон окружена была жухлой травой, желтые сухие космы торчали из-под снега.

Эгерт остановился. Надпись на камне невозможно было прочитать, не счистив снежной корки, – но Эгерт прекрасно помнил, что здесь написано. Нетрудно запомнить имя безвинно убитого тобой человека.

«Динар Дарран» – написано на камне. Его звали Динар, он был женихом юной Тории. Эгерт Солль убил его на дуэли – а потом жестоко искупил этот грех; Динар, может быть, простил своего убийцу и разрешил ему быть счастливым с Торией.

Гибель Динара – вечная Эгертова вина; а вот гибель Фагирры была единственно возможной и праведной. Об этом убийстве он не жалел ни секунды – но Фагирра не простил, конечно. Дотянулся.

Над плитой взметнулась сухая серая поземка…

* * *

…Маленький белесый смерч. Сухо зашелестела жухлая трава.

Луар стоял, привалившись спиной к стволу. Сторож ни за какие деньги не желал ухаживать за могилой – Луар сам очистил от прошлогодней листвы чуть заметный неогороженный холмик.

Ему было страшно сюда приходить. А не приходить он не мог; тем более сегодня – перед уходом…

Он не хотел уходить. Он боялся идти. Он знал, что в конце пути его уже ждут, – и не желал этой встречи. Ему, в конце концов, вовсе не нужен старый, из детских воспоминаний медальон…

Необходим. Как воздух. Как свет.

Так пьяница спешит в трактир посреди метели, рискуя остаться в сугробе. Так влюбленный, ведомый вожделением, лезет в спальню по карнизу, не боясь свернуть себе шею. Луар цеплялся за каждый новый день, откладывая путешествие на послезавтра, – но сила, гнавшая его за медальоном, была стократ сильнее страха.

* * *

Мы лежали в душной темноте, разомлевшие и счастливые, как два сытых, раскаленных солнцем удава. Где-то в углу деликатно поскребывала мышь; сквозь щель полога пробивался тусклый отсвет прогоревшего камина. Красная искорка отражалась в открытом Луаровом глазу – второго глаза я не видела. В этот момент Луарово лицо на подушке представлялось мне живописной местностью, страной с долинами и горным пиком, с холмами и бессонным круглым озером. А красный свет камина заменял в этой стране закатное солнце… Наверное, подобные мысли являются в бедную голову только в преддверии сна.

Он чуть пошевелился – я увидела, что единственный видимый глаз смотрит на меня.

– Будешь спать?

– Нет, – отозвалась я шепотом. Мне не хотелось, чтобы на смену блаженной красной темноте пришло обыкновенное серое утро.

Он осторожно привлек меня к себе:

– Послушай… Давным-давно на белом свете жил колдун… маг. Он был силен и умел заглядывать в будущее… За это его звали Прорицателем.

Я чуть улыбнулась. «Одна женщина умела стирать белье… За это ее прозвали прачкой».

– Не смейся, – сказал он обиженно.

Я примирительно прижалась к нему щекой; он вздохнул и продолжал – чуть напевно, как принято рассказывать сказки:

– Ну вот… Этот человек обладал драгоценной вещью – Амулетом Прорицателя… Это такой медальон с прорезью, и прорицатель… видел недоступное. Он был могущественным и жил долго… Но в конце концов все-таки умер. А медальон, то есть Амулет, передал своему преемнику… который тоже был магом и тоже стал прорицателем. И с тех пор его – не преемника, а того, старого, – стали звать Первым Прорицателем… И так было долго. Прорицатель умирал – Амулет сам находил себе нового хозяина…

– Нюхом? – осведомилась я.

Луар не засмеялся:

– Наверное… Наверное, у Амулета был-таки нюх. Он… очень сложная вещь, этот Амулет. Своему хозяину он приносит могущество… А самозванца может и прикончить. Очень сильная вещь. Опасная… В книгах описано, как с помощью медальона прорицатели ходили сквозь… Но, может быть, как раз это и вымысел… Вот, шли века. Один умер – Амулет переходил к другому…

Он замолчал, и мышь, присмиревшая во время его рассказа, снова радостно принялась за работу.

– А дальше? – спросила я.

Он вздохнул:

– Дальше… Последний прорицатель умер… Он был хороший человек и достойный маг, звали его Орвин… Он умер, вернее, погиб, и Амулет остался бесхозным… И уже много десятилетий ищет.

– Кого? – глупо спросила я.

– Прорицателя, – отозвался он обреченно.

Мы снова замолчали – надолго, на радость мыши.

– А откуда ты все это знаешь? – спросила я не без иронии.

Он приподнялся на локте – и оба его глаза, едва различимые в темноте, уставились мне в лицо:

– Этот медальон… долго хранился у моего деда, декана Луаяна. Он был маг…

– Твой дед – маг?!

Теперь я тоже села на постели. Искусство выдумывать небылицы в некоторой степени даже почетно – но очень уж не в обычае серьезного мальчика Луара; поэтому я вперилась в него пристальнее, чем позволяла темнота:

– Твой дед? Маг?

В его голосе скользнуло удивление – он, выходит, думал, что я давно знаю:

– Ну да… Декан Луаян, он был известен в городе, а в университете на него вообще молились… Это он остановил Мор, вызванный братьями Лаш… Только этого почти никто не помнит, – теперь в его голосе послышалась горечь. – Он написал книгу, «О магах», это такой здоровенный трактат, жизнеописания… Я так и не прочел полностью. Но я читал о прорицателях и Амулете…

– Подожди-подожди, – я обняла колени руками, – ты читал книгу, написанную колдуном? Жизнеописание магов?

Луар представился мне в совершенно новом свете. Я в жизни не видела человека, который видел того человека, который видел бы настоящего мага.

– Да, – он снова вздохнул. – Но дело не в том… Дело еще интересней. Дед хранил Амулет Прорицателя много лет, а после его смерти…

Он осекся. Помолчал. Сказал сухо, нарочито спокойно:

– После смерти моего деда Амулет перешел… к моей матери.

Я подпрыгнула, увязая в перине.

– Ты не шутишь? Значит, он сейчас у нее?

Он, кажется, покачал головой:

– Нет.

Я разочарованно улеглась обратно. Подтянула одеяло до подбородка.

– А где?

– Хотел бы я знать, – отозвался он с непонятным выражением.

– Что ж его, выкрали?

Он обхватил меня под одеялом – будто желая перевести мои мысли в другое русло; надо сказать, это ему отчасти удалось.

– Его не выкрали, – прошептал он мне в горячее ухо. – Его отдали… на сохранение. Другому человеку. И не спрашивай кому. Сам не знаю толком…

Тут его рука проявила бесстыдство; в моем разморенном теле обнаружилась вдруг спрятанная пружина, и через несколько минут мышь в ужасе ретировалась, а из гостиничной перины полетели во все стороны пух и перья.

Камин погас полностью.

В чернильной темноте я слушала его дыхание – дыхание спокойного, счастливого, очень усталого человека. На секунду во мне ожила вдруг гордость – а ведь я спасла его… Тогда… И сейчас тоже.

– Луар, – сказала я шепотом.

– Да, – отозвался он, сладко засыпая.

– Дашь мне почитать книгу… жизнеописание магов?

– Конечно… – он зевнул в темноте, – бе… ри…

Всю ночь мне снились волшебники в длинных, до пола, черных мантиях.

На другой день я купила ему яблоко.

Просто так – зашла на рынок и, долго выбирая, ходила вдоль рядов; потом торговалась до хрипоты, уходила, возвращалась, сделалась знаменитостью среди торговок – из одного только азарта. А уж потом, окинув горделивым взглядом повернутые в мою сторону недовольные головы в чепцах, купила яблоко. И во всеуслышание заявила: «Жениху».

Слуги в «Медных воротах» давно знали меня и кивали при встрече; на этот раз в прихожей сидел сам хозяин. Я поздоровалась, катая яблоко в ладонях, и, как обычно, шагнула к лестнице; меня удивленно окликнули:

– Эгей, барышня!

Я обернулась. Хозяин смущенно улыбался:

– Уехал…

Я не поняла. Яблоко пахло – терпко, головокружительно, как пахнет в конце зимы хорошее, долго дремавшее в соломе осеннее яблоко.

– Господин Луар съехал. Вы что ж… не знаете?

Винтовая лестница под моими ногами дрогнула и провернулась, как большое сверло. Я все еще надеялась, что хозяин, гнусная морда, издевательски шутит с безответной девушкой.

– Как? – спросила я чуть слышно.

Он перестал улыбаться:

– Да ведь… Не доложился он, вот в чем дело. Я думал, вам виднее… А нет, так что ж…

В глазах его стояло понимание. Отвратительное, пошлое понимание.

Проглотив унижение, изо всех сил собравшись с духом, я спросила так спокойно, как только могла:

– Ничего не передал? Ни записок, ни вещей? Может быть, в комнатах?

Он покачал головой:

– Убрали уже… Уже новый жилец вселился, не простаиваем, заведение-то… известное, да… Всего часика два прошло – и вот тебе, не пустует…

Я стиснула зубы:

– Часика два?

Хозяин тонко улыбнулся:

– Да не так мало… Но ежели угнаться, то…

Я не помнила, как очутилась на улице. «Ежели угнаться»… Надоела благородному господину очередная девочка-игрушка, вот он и избавился просто и дешево…

Сволочь. Какая сволочь этот хозяин, какие гадкие у него мысли…

Я вдруг встала посреди улицы. Он уехал, как собирался. И я даже приблизительно знаю, куда и зачем…

Муха чистил лошадей. Я сунула ему яблоко:

– На.

Он с удивлением взял. Быстренько откусил, покуда не отобрали; расплылся в улыбке:

– Сладкое…

– За все сладкое приходится расплачиваться, – объявила я зло. Он вытаращился, пытаясь понять, уж не рехнулась ли я окончательно.

…Пегая лошадка сроду не ходила под седлом. Я накинула уздечку; Муха испуганно закричал, давясь яблоком:

– Эй! Ты чего!

Я вскочила на голую, скользкую, неудобную лошадиную спину:

– С дороги! Ну!

– Дура! – завопил он, и в глазах его мелькнул неподдельный ужас. – Флобастер убьет!

Лошадка была удивлена и раздосадована; я двинула ее пятками, чтобы раз и навсегда разъяснить, кто здесь хозяин. Кобылка испуганно заржала, Муха метнулся в сторону – я вылетела из дверей конюшни, размазав широкую юбку по кобыльим бокам.

На улице оглядывались – глядите, девчонка! Верхом, как парень! Без седла! А ну ж ты! Я лупила кобылку по бокам; наездница из меня была, прямо скажем, никакая, но злость и отчаяние сделали свое дело – я вцепилась в беднягу, как клещ, который разжимает лапки только после смерти. А до смерти мне было еще далеко – лошадка почувствовала это и решила, что в ее же интересах подчиниться.

Степенные всадники шарахались, едва завидев меня в конце квартала. Какая-то карета чуть не перевернулась. Я вылетела за городские ворота, чуть не сбив с ног зазевавшегося стражника, – ветер отнес назад предназначенную мне брань. Прогремел под копытами мост – я неслась по большой дороге, и кто-то маячил впереди, но это был не Луар – просто какой-то удивленный горожанин, отправившийся в пригород навестить родных…

Как далеко он уехал? Сколько перекрестков на большой дороге, сколько раз он мог свернуть?!

Пегая лошадка – не гончий рысак. Бег ее замедлялся, а на новые безжалостные толчки она отзывалась только горестным укоризненным ржанием: за что?! Она служила труппе дольше, чем служила я, – и такова благодарность?!

Я огляделась. Кругом лежали серо-снежные поля в черных пятнах проталин, дорога была пуста, и только возле самой кромки леса…

Померещилось мне или нет, но я огрела кобылку так, что она чуть не сбросила меня со своей многострадальной спины.

Возле кромки леса маячила фигура всадника; мы снова понеслись, из-под копыт летели комья грязи и мокрого снега, и я моталась на спине, и с каждым лошадиным шагом мне было все больнее, а горизонт не приближался, и человек впереди был все так же далеко…

Потом я поняла, что не ошиблась. Всадник не был видением; когда, шатаясь под моим избитым задом, кобылка выбралась на развилку, он как раз решал, куда ему свернуть.

– Луар!

Мой голос показался незнакомым мне самой – хриплый, как у больной вороны, надсадный, злой. Луар обернулся, рука его, потянувшаяся было к шпаге, бессильно опустилась:

– Ты?!

Я соскочила – скорее грохнулась – с несчастной лошади. Поднялась, подвывая от боли; подскочила к Луару, схватила его жеребца за уздечку:

– Ты… Я тебе девка? Я тебе цацка продажная, игрушечка, да? Послюнявил и выбросил?

Мне хотелось его ударить – но он был в седле, недостижимо высоко, я могла только шипеть, брызгая слюной, в его округлившиеся глаза:

– Ты… Щенок. Я тебя… Убирайся! Убирайся вон…

Я прогоняла его, стиснув кулаки, – небо, будто бы это он битый час преследовал меня на кляче без седла и по разбитой дороге:

– Убирайся прочь! Скотина! На глаза мне больше… Пшел вон!

Я выпустила его уздечку, развернулась и пошла куда глаза глядят, и с каждым шагом сдерживать слезы становилось все труднее; боль в ногах и спине оттеняла мои чувства неповторимыми красками. Несчастная кобылка смотрела на меня с ужасом – в ее глазах я была чудовищем, сумасшедшей мучительницей всего живого.

Он поймал меня на обочине. Схватил за плечи, развернул к себе:

– Ну я же… Но я же не могу не идти!.. Я же не волен над собой… Я же…

Его умоляющий взгляд меня доконал. Я разревелась так, как не плакала со времен приюта.

Добрых полчаса мы стояли на обочине – он обнимал меня, я то вырывалась, то кидалась ему на шею; посторонний наблюдатель здорово повеселился бы – но никаких наблюдателей не было, только спокойный Луаров жеребец да моя кобылка, которая не сбежала только потому, что едва держалась на ногах.

Луара трясло. Он грыз губы и повторял, что любит меня и вернется; на уме у него было что-то совсем другое, но я слишком измучилась, чтобы разгадывать его тайны. Он твердил, что не волен над собой, что ему плохо, что его тянет, что ему надо; слово «Амулет» так и не было сказано. Нам обоим было не до того.

Слово возникло в моей потрепанной памяти, когда перед самым закрытием ворот мы – полуживая лошадь и ее покрытая синяками всадница – вернулись в город.

Без мыслей и пояснений. Одно только странное слово – «Амулет».

* * *

Флобастер взялся за кнут.

Я бестрепетно пошла с ним на задний двор; испуганный Муха гладил по мокрой шее пострадавшую лошадь, из низкого окошка кухни пялилась любопытная служанка, на помойной бочке пировал облезлый кот. Бариан за что-то отчитывал Гезину – далеко, на краю моего сознания. Металась паническая мысль – нет! Флобастер никогда меня не порол!.. Но и паника была какая-то ненастоящая, ленивая, тоже далекая и смутная. Луар уехал; Амулет.

Флобастер так зыркнул на любопытную служанку, что окошко тут же и опустело. Потом так же свирепо взглянул на меня – я бесстрашно выдержала его взгляд.

Он содрал с меня плащ. Молча, страшно сопя, рванул вверх подол мокрого платья.

Глаза его расширились. Лицо оставалось свирепым, но глаза сделались как блюдца, и смотрел он на мои голые ноги.

Неловко изогнувшись, я посмотрела туда же, куда и он.

На заднем дворе было темно – одинокий фонарь, да светящиеся окна, да сгущающиеся сумерки; в этом полумраке я увидела на собственном теле черные, жуткого вида кровоподтеки. Да, поскачи с непривычки без седла.

Флобастер молчал. Я молчала тоже – ждала наказания.

Он выпустил меня. Сопя, подобрал мой плащ; накинул мне на плечи и ушел, волоча кончик кнута по раскисшей грязи.

* * *

Гонцы явились на рассвете – вернее, гонец, потому что только этот парень в забрызганном грязью красно-белом мундире был полномочным представителем капитана стражи. Прочие двое служили ему провожатыми и телохранителями.

Посланцев встретил слуга с сонными красными глазами. Парня, оказавшегося лейтенантом стражи, провели прямиком к господину Соллю – или полковнику Соллю, как его почтительно именовал красно-белый юноша.

Разоренная гостиная произвела на лейтенанта сильное впечатление. Слуга, сопровождающий его, качался от усталости; кто знает, что ожидал увидеть юноша в кабинете Солля. Однако навстречу ему поднялся из-за стола совершенно трезвый, сухой, напряженный и злой человек. Посланец оробел.

Эгерт взял у него из рук письмо, запечатанное личной печатью капитана стражи Яста. Подержал, ожидая от себя признаков волнения; не дождался, разломал печать, вскрыл.

«Полковнику Соллю радостей и побед. Пусть дни его… – Эгерт пробежал глазами обычные вежливые строки. – Сообщаю господину полковнику, что после внезапного его отбытия гарнизон оказался обезглавленным, и мне ничего не оставалось делать, как только принять командование на себя…»

Солль равнодушно кивнул. Хорошо. Он все равно прочил Яста себе в преемники… Все устроилось как нельзя лучше.

«…Однако вести, одна другой злее, не дают спать спокойно. Мелкие разбойничьи шайки, промышлявшие в окрестностях, объединились теперь в один крепкий отряд под предводительством некоего Совы… Злодеи осмеливаются нападать уже не просто на одиноких путников, но и на целые караваны; жители окрестных сел и хуторов боятся, присылают послов с челобитными – однако я не решаюсь предпринять большую карательную вылазку в ваше отсутствие… Дела все хуже с каждым днем – умоляю, полковник, прибыть в расположение гарнизона и принять командование с тем, чтобы…»

Молодой посланец нетерпеливо переступил с ноги на ногу, звякнув шпорой. Эгерт поднял глаза – юноша смотрел в меру почтительно, в меру выжидающе, в меру укоризненно.

– Передайте капитану Ясту, – Эгерт вздохнул, подбирая слова, – передайте капитану, что я прибуду сразу же… как только мои важные дела позволят мне сделать это. Пусть капитан действует на свой страх и риск – я верю в его полководческий талант. – Солль снова вздохнул, сдерживая невольный зевок.

Потрясенный посланец глядел на него во все глаза.

* * *

Когда-то в детстве он тяжело переболел. Ему тогда было лет семь, и он на всю жизнь запомнил состояние полубреда, когда ему казалось, что под головой у него не подушка, а мешок с раскаленными камнями.

Потом наступало облегчение – и в мокрой от пота темноте ему мерещились далекие замки среди моря, звезды на мачтах кораблей, многорукие рыбы и птицы с глазами, как угли…

Это путешествие напоминало Луару тот давний бред. И еще почему-то представлялось красное яблоко, упавшее в реку и медленно плывущее по течению – полупритопленное, яркое, с дерзким хвостиком над поверхностью воды. Временами Луару казалось, что его дорога – та самая медленная прозрачная река и она несет его, как яблоко.

Он не сопротивлялся течению. Поначалу путешествие с закрытыми глазами оказалось даже приятным – он ни о чем не думал и лениво смотрел, как обнажаются под солнцем заснеженные поля, как ползут по ним тени облаков, как суетятся в проталинах отощавшие птицы. На душе у него было спокойно и пусто – теперь он ничего не решал и ничего не хотел. Судьба была предопределена – давно и окончательно, но вот неведомо кем; Луар установил для себя, что когда-нибудь потом он спросит и об этом. Не сейчас. Сейчас он лишен своей воли – и его зависимость столь глубока, что где-то смыкается с абсолютной свободой.

Но дни шли за днями – и с каждой новой ночевкой, с каждым новым перекрестком его спокойствие таяло.

Наверное, цель была все ближе – но только с каждым часом в Луаровой душе усиливался неведомый зуд. Это было похоже одновременно на голод и на жажду, он чувствовал себя ребенком, которому показали игрушку – а потом спрятали, и надо падать на землю, биться в истерике, требовать, требовать…

Он погонял и погонял коня; жеребец хрипел, покрываясь мылом, но Луару все равно казалось, что он едет недостаточно быстро.

Однажды, ночуя на сеновале в чьем-то дворе, он ощутил под пальцами грани золотой пластинки. Будто глоток воды посреди бескрайних раскаленных песков. Цепочка холодит шею – наконец-то!

Он открыл глаза. Ладони помнили тяжесть медальона – но ладони были пусты. Тогда его скрутил спазм.

Он катался по сену. Он вопил что-то неразборчивое, сбежались люди со светильниками, сквозь шум в ушах он слышал сбивчивое: падучая… падучая… кончается… И он действительно бился с пеной у рта – ему казалось, что он пустой мешок, в сердцевине которого застряло шило. Ему хотелось вывернуться наизнанку.

Под утро он очнулся – но спокойствие ушло окончательно, сменившись исступленной жаждой медальона.

Он видел его в очертаниях облаков. Золото мерещилось на дне ручья, всякий встречный человек казался узурпатором, незаконным обладателем святыни. Высматривая золотую цепочку, Луар повадился, встретив кого-нибудь, первым делом разглядывать его шею. Люди шарахались, бормоча заклятия-обереги, – не иначе кровопийца, высматривает место, куда воткнуть клыки…

Вокруг него все плотнее сгущался страх. Если б Луар, подобно девушке-кокетке, носил с собой маленькое железное зеркальце, если б Луар имел обыкновение изредка в него смотреть – вот тогда он понял бы, откуда эти затравленные взгляды встречных и попутчиков, почему его боятся пустить на ночлег – и все-таки пускают… Жажда медальона, съедавшая его изнутри, все яснее проступала в его холодных, остановившихся глазах.

Он плакал по ночам. Амулет звал его, как заблудившийся ребенок зовет мать; это превратилось в пытку, в навязчивую идею. Не видя ничего вокруг, Луар ломился вперед, зная, что безумному странствию приходит конец.

И еще – он понял, что рядом с медальоном находится некто, с кем неминуемо придется встретиться.

* * *

Весна наступила сразу – тянулась-тянулась гнилая оттепель, а потом вдруг утром встало солнце, и все поняли, что зимы больше нет. Скисла.

Лохматые метлы размазывали по мостовым навоз и глину, и на них, на метлах, набухали почки. Горожанки спешили добавить к своему привычному платью какую-нибудь сочную весеннюю деталь, и потому у галантерейщиков повысился спрос на бантики-пряжки-платочки. Кое-где в палисадниках распустились дохленькие желтые цветочки, и местные влюбленные выдергивали их с корнем, чтобы с превеликим шармом поднести потом своей милой шляпнице или белошвейке.

У нас выросли сборы, причем спрос пошел на трагедии и лирику. Фарсы игрались реже обычного, и это было замечательно, потому что я хромала еще довольно долго; публика рукоплескала, а между тем близился конец наших зимних гастролей.

Само собой подразумевалось, что с первым же по-настоящему теплым днем труппа покинет гостеприимный город, и тогда жизнь завертится по-старому – дорога, представления, ярмарки, деревни, богатые и спесивые аристократы, живущие в замках, наивные и прижимистые крестьяне, живущие на хуторах, щедрые базары со множеством благородных воров, ухабы, дожди и солнце… Собираясь по вечерам в харчевне, Бариан и Флобастер решали, куда бы направиться, Фантин, располневший за зиму, кивал и соглашался, Гезина мечтала, что хорошо бы, мол, добраться до побережья и увидеть море, – и только я уныло молчала. Интересно, Луар огорчится, когда, вернувшись, не застанет меня в городе? И сколько времени займут эти странные поиски Амулета?

Кто знает, когда я попаду сюда снова. Дороги – они непредсказуемы. Плывет себе щепочка в бурном ручье и строит планы на будущее…

Тем временем талые ручьи выливались из подворотен и впадали в мутные уличные потоки, а вода в каменном городском канале поднялась под самый горбатый мостик. Воробьи орали от счастья, Флобастер все чаще вопросительно поглядывал на солнце, а Муха вслух считал дни – так не терпелось ему тронуться в путь.

Всякий раз, встретив на улице студента, я исподтишка разглядывала его от башмаков до черной шапочки с бахромой. Слово «амулет» в моей памяти прочно сопрягалось со словом «книга». Книга Луарового деда… Мага, которого звали Луаян. Только теперь до меня дошло, что парня-то и назвали в честь деда, дед был любим и уважаем и написал книгу – жизнеописание магов… А Луар, балда, не удосужился до конца прочитать ее – но зато читал об «амулете». И, между прочим, позволил почитать и мне…

А раз Луар позволил, рассуждала я, то не воспользоваться его позволением было бы неблагодарно и глупо. Оставалась маленькая заминочка: книга-то наверняка хранится в университете, где же еще? Не в спальне же, в самом деле, держит ее госпожа Тория, суровая наследница волшебника Луаяна. Вот это было бы скверно – в спальню госпожи Тории мне никак не пролезть. А в университет…

Парочка студентов повадилась ходить на наши представления. Оба делали Гезине подношения в виде леденцов на палочке, серебряных монеток и все тех же желтых цветочков из палисадника. Я их заботила мало – в костюме старухи из «Трира-простака» никого особенно не соблазнишь.

Первый из парочки был крепкий крестьянский парень, сбежавший, по-видимому, со своего хутора навстречу превратностям городской жизни и случайно угодивший в объятия профессоров. Второй казался сыном булочника – круглый, бело-розовый, как пряник, усыпанный к тому же веснушками, будто изюмом. Имея представление о вкусах Гезины, я предсказывала победу первому и сокрушительное поражение второму.

Так оно и случилось. В один из дивных весенних дней Гезина и крепыш отправились гулять за город, а веснушчатый парнишка остался один переживать свое горе.

И тогда я решила скрасить ему его одиночество.

Он был ужасно рад. Он улыбался и краснел, предлагая мне руку; он тут же чистосердечно позабыл Гезину, и, честно говоря, ему было все равно – та актриса или эта. Цвет волос не имеет значения – лишь бы гулять под ручку, горделиво поглядывать на прохожих и потом хвастать перед друзьями: видали, мол, этих комедианток!

Звали его Якон, отец его оказался не булочником, как я сперва подумала, – нет! Отец его был лекарем, имел практику здесь, в городе, и воспитывал сына в строгости. Бедняга жестоко страдал – дома его до сих пор пороли, в университете насмехались, женщины брезговали, и потому приходилось ежечасно утверждать себя.

Как я поняла, частью этого самоутверждения была и дружба с самым сильным студентом университета (уж не знаю, чем лекарский сын подкупал этого бесхитростного бычка), и погоня за благосклонностью комедианток. Теперь бедняга не верил своей удаче – я шлепнулась ему прямо в руки, как перезрелый плод, и единственным препятствием к нашему сближению оказалась моя блажь, естественный для актрисы каприз: я хотела увидеть университет изнутри. Если не весь, то уж библиотеку – обязательно.

Якон устал объяснять мне, что это не принято, что посторонних в университете не жалуют, – я стояла на своем. Трудно? Что ж. Легкие дела я могу свершать и без помощи влюбленных студентов.

Наконец Якон сдался. Не отступать же ему от чудом обретенного счастья, не идти же, в самом деле, на попятный! Мне была назначена встреча; темным вечером, когда лишь самые прилежные студенты сидят при свечах за книгой, а легкомысленные их товарищи бедокурят в городских тавернах, когда в огромном учебном здании пусто и сумрачно, когда вокруг бродит один только сторож, а в библиотеке шастает лишь кот-мышелов, – в эту самую пору трепещущий и потеющий Якон провел меня мимо железной змеи и деревянной обезьяны, охраняющих вход.

Шумно дыша, он шлепал впереди; прыгающий огонек свечи выхватывал из темноты коридоры с нишами, приземистые колонны, чьи-то лица на каменных барельефах. Пахло пылью; я задрожала. Запах напомнил мне полуразрушенный дом моей бабки, дом, где я росла.

Якон обернулся:

– Вот… Здесь… Только пять минут, ясно? Посмотри – и пойдем…

Он тоже трясся – от страха и, может быть, от предвкушения. Думал, бедняга, что, насытив свое любопытство, я вслед за тем ублажу и его, мальчишки, похоть.

Огромная дверь медленно отворилась. В темноте виднелись три высоких окна – за ними ночь была чуть пожиже, в одном висела даже мелкая звездочка. Якон сопел у меня над ухом.

Здесь лежала книжная пыль. Годами, десятилетиями; я ухватилась за угол стеллажа, потому что голова моя вдруг пошла кругом. Детство, мама…

Там тоже лежала пыль – и никто ее не убирал. Время от времени часть бесценной библиотеки пускалась на растопку; я долгими часами сидела на полу, разглядывая золотые обрезы, кожаные переплеты, тисненые корешки; особенно меня забавляли замочки – некоторые книги запирались цепью, будто сокрытую в них мудрость можно было запросто выкрасть и унести… Оставить пустые желтые страницы…

Читать я выучилась по старинной азбуке – на каждой странице там были картинки, любую из которых можно было рассматривать часами. Азбука погибла зимой в печи – и я не плакала, потому что на какое-то время сделалось тепло… А еще досаждали мыши. Однажды я поймала на улице худую блохастую кошку – но пара охотничьих псов, чью родословную не могли подпортить даже грязные колтуны под брюхом, изгнали мою протеже, спасибо еще, что не съели.

Собаки были вечно голодны. Я тоже была вечно голодна; единственным, в чем мое детство не испытывало недостатка, были горы старинных книг…

Я опомнилась. Якон, конечно, погорячился, выделив мне на просмотр всего лишь пять минут. Однако в любом случае времени мало – не сидеть же тут до утра?

На маленьком столике нашелся подсвечник. Засветив, к ужасу Якона, две его толстых витых свечи, я принялась знакомиться с содержимым полок.

– Ты что, с ума сошла? – выдохнул он. – Столько света… Заметят…

– Я в темноте не вижу, – призналась я.

– Чего тебе здесь видеть? Это ученые книжки… ты, наверное, и читать-то…

Я смолчала. Книг было слишком много, а времени слишком мало – я поняла, что без посторонней помощи мне не справиться. Посторонняя помощь могла быть одна – в лице перепуганного Якона.

Я обернулась, придав своему лицу восторженное, слегка растерянное выражение.

– Да… Вижу, что ученые… Ты что же, – голос мой дрогнул от восхищения, – все их прочитал?

Студиозус смутился. Вряд ли он блистал среди товарищей глубокими и обширными знаниями, добытыми прилежным трудом. Я напирала:

– Ты знаешь… я всегда мечтала… встретить… познакомиться… Ученые… они ведь не такие, как все. Они… Вот ты, наверное, знаешь, где какая книжка стоит?

На лице его проступило сомнение. Я скрежетнула зубами: достался олух на мою голову!

Теперь предстояло самое сложное. Надо было сообщить ему название книги – и посвятить тем самым в свою тайну. Кто знает, сколько еще душ вслед за толстощеким Яконом узнают, что такая-то комедиантка ищет такую-то книжку…

Впрочем, плевать ему было на мои тайны. Он решительно схватил меня за руку:

– Пойдем… да пойдем же… Хватит… посмотрела…

Я вырвалась. Хладнокровно выпятила губу:

– Не хватай. Не заработал еще.

Он тихонько застонал. Я удовлетворенно кивнула:

– То-то… А теперь найди мне, Якон, книжку декана Луаяна «О магах».

Кажется, я его потрясла.

С выпученными глазами он безмолвно углубился в пыльную книжную темноту; оттуда долго слышались его охи, вздохи и сдавленные проклятия – однако, когда он появился, книги у него в руках не было.

– Я не знаю… Тут была копия… А оригинал у госпожи Тории в кабинете, я не знаю… А копия тут была…

Я шагнула к нему – он, бедняга, отшатнулся.

– Слушай, Якон… Если ты мне не найдешь сейчас эту книгу – я сейчас самолично заору и позову на помощь, а сторожу скажу, что ты затащил меня сюда, чтобы…

– Нет! – Он так побледнел, что даже веснушки пропали. – Ты… Ты просто…

– Ищи, – бросила я холодно.

Он искал долго; кот-мышелов явился из темноты, чтобы потереться носом о мою юбку.

Якон появился чуть не в слезах:

– Нету… Госпожа Тория… Она берет иногда… в кабинет… декана…

– Пошли в кабинет, – сказала я спокойно.

Он чуть не упал:

– Да ты… Нельзя! Туда только госпожа Тория… только при ней… там заперто, нельзя!

Я скрипнула зубами. Похоже, все мои старания напрасны – остается чмокнуть в щечку лекарского сына, чтобы не так сильно, несчастный, переживал…

Я подняла подсвечник над головой – чтобы осветилось побольше, чтобы бросить последний взгляд на это книжное великолепие…

Она стояла у меня над головой. Поблескивал золотом тисненый корешок. Только руку протяни.

Я протянула.

Луаян. «О магах… Жизнеописание великих, которые…»

– Она? – спросила я у Якона.

Тот сглотнул слюну. Затравленно кивнул.

Книга была тяжелая. Она была неподобающе новая – каких-то пару десятков лет… Переплет еще пах кожей.

Свет двух витых свечей упал на гладкие, не успевшие пожелтеть страницы. Содержание книги; у меня захватило дух.

Какие имена. Их звук уже был полон магии – Бальтазарр Эст… Ларт Легиар… Орлан-Отшельник… Руал Ильмарранен по кличке Марран, именуемый в дальнейшем Привратник…

Я почему-то вздрогнула. Может быть, потому, что Руал – это как бы Луар наизнанку. Бывает же…

Якон постанывал у меня за спиной. Вернее, уже не постанывал, а скулил – тонко и безнадежно.

Я перевернула страницу назад, к началу книги. Меня трясло все сильнее – вот он, Первый Прорицатель… Какая-то немыслимая древность… А рядом…

Я тихо охнула. Рядом – «Старец Лаш, великий и безумный»…

Ладони мои вспотели. Осторожно, чтобы, упаси небо, не повредить ни странички, я принялась искать главу о великом и безумном старце. Таких совпадений не бывает – какое отношение безумный старец может иметь к Священному Привидению Лаш, которому поклонялся целый орден служителей, который двадцать лет назад наслал на живущих Мор, орден, из которого происходил отец Луара Фагирра…

Какая это была книга! В каждую страницу хотелось впиться и читать не отрываясь – но нельзя, нет времени, где глава о Лаш…

Якон закричал, как заяц. В библиотеке стало светлее; я не обратила бы внимания, но Якон не умолкал, лебезя, желая закрыть книгу своей спиной – закрыть от кого-то, стоящего в дверях..

– А… Нет… Это… Она… сама…

Пес, подумала я злобно. Плевать мне на сторожа и плевать мне на Якона – я унесу эту книгу, украду, она мне нужна… Если потребуется, я буду за нее драться.

– Нет… Я… не я… – причитал лекарский сын. Я сжала зубы и с ледяным лицом обернулась.

Держа подсвечник с такими же, как у меня, двумя витыми свечами, в дверях стояла госпожа Тория Солль, и красивое лицо ее было маской ярости.

Всю мою решительность и злость будто прихлопнули мокрым мешком. Наверное, когда госпожа Тория лупила канделябром по лицу своего сына, у нее было похожее выражение глаз. Таким взглядом убивают.

– Любезная комедиантка любопытна? – осведомилась Луарова мать. Она говорила тихо – и в шелестящем голосе ее мне послышался звук скользящей по камню змеиной чешуи. – Любезная комедиантка решила, что театр ее безграничен?

Конечно, она меня узнала. Конечно, с моим обликом в ее памяти вязалось жуткое воспоминание о Луаре, капюшоне Лаш и прозрении Эгерта Солля.

– Она… – прохрипел Якон – и был безжалостно сметен с дороги.

Тория шагнула ко мне, и глаза ее горели, как два ледяных огня:

– Что тебе здесь надо, дрянь?!

Оскорбление, будто шлепок по щеке, вернуло мне утраченные было силы. Я выпрямилась:

– С какой стати госпожа считает себя вправе…

Зрачки ее расширились. Она увидела на столе за моей спиной раскрытое Луаяново сочинение.

– Ах ты…

Меня отшвырнули прочь, словно котенка. Тория захлопнула книгу, язычки свечей заплясали, едва не погаснув; с тяжелым томом наперевес, будто желая меня ударить, Тория Солль слепо двинулась вперед, загоняя меня в угол между полками:

– Как. Ты. Посмела.

– Он разрешил мне! – крикнула я в перекошенное яростью лицо. – Луар разрешил мне, он имеет право, это его книга тоже!

От имени сына она зашаталась, как от пощечины. Остановилась; снова двинулась на меня:

– Я. Отучу тебя. Забираться в щели. Ползучая тварь.

В жизни меня обзывали по-всякому – я научилась пропускать оскорбления мимо ушей. Но теперь мне сделалось больно до слез.

– Я – тварь? – крикнула я сквозь эти непрошеные, унижающие меня слезы. – Я от своего сына не отрекалась!

Она схватилась рукой за грудь. И сразу же – другой рукой за стеллаж, чтобы не упасть. Ее взгляд бессильно скользнул по мне, как коготь по стеклу. Я испугалась.

– Ты… – выдохнула она.

Я всхлипнула:

– А что… Он… в чем он-то виноват? Он что, не любил вас, как мать? Он что, не верил вам? Он что, отвечает за…

Я осеклась. Нельзя было этого говорить. Нет.

Шаря, как слепая, она повернулась ко мне спиной. Придерживаясь за полки, отошла к столу – сгорбленная, шаркающая старуха. Взяла подсвечник и побрела к выходу; забытый Якон плакал в каком-то углу. Я подумала о нем равнодушно, как о чужой вещи.

* * *

В его комнате было непривычно, неестественно чисто. Далла убирает каждый день… Да и некому мять постель, марать половицы и разбрасывать где попало вещи и книги.

Тория постояла на пороге, не решаясь войти. В детстве она вот так же боялась войти в комнату, где лежала ее мертвая мать…

Тихо и чисто. Как при покойнике.

Комната ее мертвого сына.

Она закрыла дверь, так и не переступив порога. Луар…

Имя обожгло, как кнут.

Ночью она проснулась оттого, что посреди комнаты кто-то стоял, молчаливый и холодный, как отражение в толще льда.

– Уйди, – взмолилась она, натягивая на голову одеяло, – уйди… Что… За что…

Тогда, в подземелье, она тоже плакала и спрашивала, за что. Он объяснял, не жалея времени, что чудовищное преступление должно быть покарано… Наслать Мор – чудовищное преступление, не так ли?.. Она умоляла – но ведь не я… Я не виновата… И он объяснял, понимающе кивая: наказывают не обязательно виноватых. Жертва должна быть невиновна, иначе какая она жертва?..

Да, еще он хотел знать, где медальон… Очень хотел знать; Тория сказала бы, чтобы прервать мучения, – но в шоке и боли позабыла…

Посреди комнаты уже никого не было. Только запах горелого мяса. Отвратительный запах.

…Руки, привязанные ремнями к деревянной скамье. Насладившись ее стонами, он ослабил ремни, стягивающие ее щиколотки… Снял вовсе… Она хотела ударить его ногами – но сил не было, она лишь жалко дернулась, и тогда руки в перчатках развели ей колени…

В перчатках? Разве он был в перчатках? Она же вспоминала отвратительно теплое, бескостное прикосновение голых ладоней…

Стояла глухая ночь. Тория встала, зажгла светильник, оделась и села у окна.

Так и просидела до рассвета.

Мальчишка явился в кабинет, сопровождаемый старичком-служителем.

– Студент Якон? – осведомилась она холодно.

Мальчишка всхлипнул. Белесая головенка, россыпь веснушек на пухленькой детской физиономии.

– Больше не студент. – Она повертела у него перед носом приказом господина ректора.

Глаза его сделались большими-большими, жалкими и мокрыми:

– Госпожа… Я клянусь… Не надо, госпожа… За что… Я не хотел…

Она кивнула служителю; тот вывел парня за плечо. Из коридора донеслись несдерживаемые, истошные рыдания.

Тория ничего не испытала. Разве что чуть-чуть облегчение – теперь обо всем этом можно будет забыть…

С глаз долой.

* * *

Река лежала в изгибах – голубое с зеленым. Голубое небо в воде, весенняя трава на мокрых осклизлых кочках.

Луар осадил коня. Дорога шла прямо – но в конце ее не было медальона; зато на пологом берегу в стороне от тракта медленно прохаживался человек – маленькая фигурка то наклонялась, подметая землю полами плаща, то странно взмахивала рукой, приседая, будто в танце. Один только человек на широком берегу – и больше ни души.

У Луара перехватило дыхание. Безумному пути его пришел конец; теперь он точно знал, что еще до захода солнца Амулет будет у него в руках. Даже если ради этого придется убить.

Под ногами чавкала вода. Вода проступала сквозь слой травы – рыжей, полусгнившей, вперемешку с ярко-зеленой, новорожденной. Луар смотрел под ноги – на человека он пока не смотрел; все его силы шли на то, чтобы шаги не сбились в торопливую семенящую рысь. Он должен ступать как хозяин.

Запах реки сделался сильнее. Сапоги по щиколотку проваливались в раскисшую грязь; потом Луар ступил на мокрый песок и тогда только вскинул голову.

Человек не смотрел на него. Человек пускал по воде камушки.

Тщательно выбрав среди валявшейся на берегу гальки самый плоский и круглый камень, он долго примеривался, зажав снаряд между средним и указательным пальцем. Потом красиво замахивался, бросал – и камушек летел по поверхности воды, летел бесконечно долго, прыгая, как лягушка, по безупречной прямой, – а незнакомец вслух считал его прыжки. Дело это казалось в его исполнении торжественным и важным, как коронация. Или как похороны.

Луар стоял и молчал. Вероятно, так чувствует себя странствующий рыцарь, отыскавший в каменном лабиринте сокровище – и на страже его свирепого дракона. Равнодушного, как все сторожа.

– Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… – Метатель камушков поморщился – «двадцать семь» казалось ему неудачей. Он наклонился, высматривая, – плоский, как монета, камушек лежал в границах длинной, падающей от Луара тени.

Незнакомец помедлил, и казалось, что вот сейчас он наконец поднимет голову. Луар напрягся, готовясь встретиться с ним взглядом, – но незнакомец отвернулся, так и не подобрав камушек. Теперь он стоял спиной к юноше, стоял, глядя на реку, – высокий, худой, прямой как палка. Луар до сих пор не разглядел его лица.

– Я пришел за своей вещью, – глухо сказал Луар. – У вас есть то, что принадлежит мне.

Незнакомец медленно обернулся.

Он не переменился с тех самых пор, когда пятилетний Луар глотал слезы за сундуком, потому что его любимую вещь, тайную игрушку отдавали в чужие руки – в длинные сухие руки этого вот старика. И отец, и мать, бывшие тогда чуть старше теперешнего Луара, трепетали под его, незнакомца, взглядом – и теперь Луар отчасти понял почему. Он был нездешний, этот старик. Кто знает, какая бездна его исторгла.

– Ты вырос, – медленно сказал старик. – И ты так похож на отца.

Кончики его губ язвительно приподнялись. Старик имел в виду вовсе не Эгерта Солля; Луар, затрясшийся, как от пощечины, вспомнил тем не менее, что когда четырнадцать лет назад его заставили поздороваться с этим страшным стариком – так вот уже тогда узкие губы язвительно изогнулись, а прозрачные глаза без ресниц впились в Луара, будто нанизывая его на вертел. Старик уже тогда все знал. Видел насквозь.

– Отдайте мне мое, – сказал Луар все так же глухо. – Больше мне ничего не надо.

– Чего уж больше, – усмехнулся старик.

Луар молчал, соображая, уж не отказ ли это и что в таком случае делать. Мысли его ворочались медленно – но он твердо знал, что пойдет до конца. Если понадобится, утопит старика в реке вслед за его камушками.

– Иногда мне кажется, что мне уже все равно. – Старик поднял лицо к непрерывно меняющемуся небу. – Я уже все видел… Теперь пришел ты. И просишь вещь, которая… умирает. Вместе с нами. Вместе с миром. А я еще не решил, заботит это меня или нет…

Луар смотрел на старика, пытаясь разглядеть на длинном, прорезанном морщинами лице его след сумасшествия. Старик поймал этот взгляд и хмыкнул:

– Да… мальчик. Дитя пыточного подвала… Ты – Прорицатель? Наследник Орвина?

Он захохотал, желчно кривя узкий рот. Потом оборвал себя, деловито выбрал камушек и запустил его по водной глади.

– Отдайте! – неожиданно для себя крикнул Луар.

Старик молчал. Камушек прыгал и прыгал – где-то у противоположного берега.

– Я – Прорицатель, – сказал Луар. Язык, выговоривший небывалое сочетание слов, отнялся, онемел.

– Ты вправду пришел за ним? – Старик смотрел на противоположный берег.

Рука его скользнула за пазуху. Луар шагнул вперед, как пьяный, которого толкнули в спину. На жесткой ладони старика лежала золотая пластинка со сложным фигурным вырезом.

– Он ржавеет, – сказал старик шепотом. – Видишь, он ржавеет.

Луар не слышал. Весь мир сжался до сокровища на старческой ладони.

– Ты… – старик чуть усмехнулся, – никогда не читал… завещания Первого Прорицателя. Тебе не понять…

Луар протянул трясущуюся руку.

– А зачем он тебе нужен? – легко спросил старик. – Так ли нужен, как ты думаешь, а?

Неуловимое движение рукой.

– Не-ет!

Луар захлебнулся криком.

Блеснула на солнце золотая цепочка; Амулет Прорицателя, выстраданная Луаром вещь, пустился прыгать по гладкой зеленоватой поверхности.

…Вода обожгла – так, будто он бросился в костер. Глинистое дно выпало из-под ног, и на секунду он увидел водную гладь изнутри – колышущаяся светлая пленка с шариками пузырей. И впереди – маленькая золотая комета, пластинка, опускающаяся на дно, влачащая за собой тонкий хвост цепочки.

Его руки впились в мутную ледяную воду. Он видел только свои руки цвета мертвечины, зеленую воду и белый песок на дне; на миг испугался, что потерял, – но медальон звал его, тонкая пластинка стояла ребром, до половины утонув в иле.

И тогда его вытянутые пальцы коснулись Амулета Прорицателя.