Реми

В первый раз я оказался в «Бархатном Убежище» шесть месяцев назад. Я был с Саем. Мы пришли поговорить с Киллианом Пэйном о погашении нашего долга за то, что он спустил Нику с рук убийство Дэниела. Те переговоры в итоге вылились в три татуировки Киллиана, единственную букву на груди Тристиана Мерсера и маргаритку на запястье его Леди.

Сай тогда чувствовал себя виноватым. Он знает, как я отношусь к татуировкам на людях — это не может быть просто кто угодно или какой-то заезженный эскиз. Но цена казалась оправданной. Даже если бы я набивал какое-то дерьмо на каком-то дерьмовом человеке, это была плата за возвращение Ника, что делало эти татуировки важными, священными в таком смысле, который люди, носящие их, даже не могли начать осознавать. Для меня этого было достаточно.

Во второй раз, когда я пришел в «Бархатное Убежище», я был в хлам угашенный, вломившись в подвал, чтобы осквернить их актив.

Мне не понравилось «Убежище» ни в один из тех разов, не нравится оно мне и сейчас.

Заглушив мотор байка, я сужаю глаза, глядя на здание, и холод оседает в моих венах. Это новая постройка, сплошь чистые линии и фальшивая элегантность. По-видимому, в новых зданиях есть какая-то стерильность, от которой не избавиться, даже превратив его в бордель. Оно напоминает мне дом моего отца. Его офис. Его отели. Его инвестиционную недвижимость. Я вырос в точно таких же зданиях: бесчувственных, но при этом почему-то утомительно показушных. Наверное, поэтому мне понадобилось так много времени, чтобы уйти из церкви — эта зудящая потребность стоять где-то, где есть история, душа, мудрость. Мой отец из тех людей, кто выложит сотню кусков за первый же оттенок белого, на который упадет его взгляд. Никакой жизни, никакого тепла, никакого креатива — но эй, если ценник достаточно высок, значит, это роскошно, так ведь?

Я усмехаюсь, слезая с байка.

Поднимаясь по ступенькам, я сохраняю бдительность, моя рука не отходит далеко от пистолета. Меня не приглашали. Гнилостная пасть Южной стороны заманила бы в свою ловушку кого угодно, питаясь отчаянием, долгами, зависимостью и сексом, но за конкурирующим Королем или Наследником всегда будут следить. Трудно зайти сюда и не отправиться тут же на поиски новой дозы тех стимуляторов, которыми меня раньше накачивал Кэш. Они помогли мне пережить несколько тяжелых ночей и еще более тяжелых дней, но здесь небезопасно.

Даже когда я просто прохожу в дверь, моя кожа кажется слишком натянутой, а нервы сжаты в пружину в ожидании конфронтации. Но вместо этого я получаю высокую латиноамериканочку, крадущуюся через фойе, чтобы поприветствовать меня. На краткий миг я завороженно наблюдаю за тем, как ее черное платье сидит на ее изгибах, за его складками и покачиваниями, резко выделяющимися на фоне ее смуглой кожи.

Остановившись, она долго оглядывает меня с ног до головы, прежде чем промурлыкать:

— Ну привет, красавчик. Чем могу помочь?

Поскольку я джентльмен, я прячу пушку.

— Я ищу Августин.

Ее темные глаза мерцают вместе с ухмылкой, искривляющей губы.

— Прости, сердцеед. Августин уже целую вечность нет в меню. Но могу заверить тебя, — шагнув вперед, она прижимается ко мне, положив ладонь мне на грудь, — у нее нет ничего такого, чего бы не было у меня…

Я смотрю на нее сверху вниз с непроницаемым лицом.

— Я ищу кое-что конкретное.

Она склоняет голову набок, надув губки.

— Например?

— Парня. — Мне стоит трудов сохранить серьезное лицо, когда ее выражение лица так меняется. — Он должен быть примерно моего роста. Покрыт татуировками. Угрюмый и до тупости агрессивный. Та еще заноза в заднице, если честно. Отзывается на имя…

— Красавчик Ник. — Она делает шаг назад, закатывая глаза. Но теперь она знает, кто я такой. Я вижу это по тому, как она выпрямляется, по осознанию того, что я не Сай, а значит, я должно быть Мэддокс. Это охотно оседает в ее ауре, окрашивая ее в неприличный янтарный цвет. — Знаешь, если Герцоги собираются и дальше посягать на территорию Лордов, кто-нибудь из вас мог бы хотя бы сделать одолжение и подкинуть нам кусочек хера. Это не один из отелей твоего папочки.

Ну вот, началось.

— Тебе нужен не мой хер. — Достав бумажник, я пролистываю его в поисках трех Франклинов и протягиваю купюры одним движением пальцев.

Она щурится и тянется, чтобы выхватить их. Но затем снова прижимается ко мне, скользя пальцами в мой карман.

— Поверь мне, когда я говорю, что это так. — Когда она отстраняется, денег нет, они засунуты мне в штаны. — Или, по крайней мере, было так.

Нахмурившись, я достаю их, настаивая:

— Просто возьми. За беспокойство и за то, что укажешь мне правильное направление.

— Я свои деньги зарабатываю, и я чертовски хороша в этом, — говорит она, нацепив на лицо нарочито нейтральное выражение. — Но если ты хочешь раздавать кому-то своюмилостыню, то, уверена, на Авеню ей будут рады.

Девушка уходит, покачивая бедрами, и у меня в мозгу происходит какой-то сбой: я подумываю о том, чтобы окликнуть ее. Я представляю себе мили и мили этой гладкой золотистой кожи подо мной, и мне становится тесновато в штанах. У меня уже целую вечность не было хорошего траха. В этом году все идет совсем не так, как я думал. Во-первых, я полагал, что у меня будет Герцогиня, которая будет готова и полна желания предаваться грязным утехам. А еще я думал, что буду купаться в кисках шлюхорезок, потому что серьезно, берег ли хоть один Герцог в истории Форсайта свой член для кого-то одного?

Потому что по какой-то причине я так и делаю.

И не только это, я делаю так уже давно. С той ночи, как Винни ступила в башню, мой член был заблокирован. Я говорил себе, что это только потому, что знал — с ней будет просто охуительно хорошо. Какой смысл набивать живот арахисом, когда тебе вот-вот подадут сочный стейк портерхаус?

Но на самом деле дело не в этом.

Я понял это в ту же минуту, когда мои чернила вонзились в ее плоть, когда я пометил ее. Она стала моей.

Внезапно это стало единственным, на что хочет претендовать мой член — на те ее части, которыми я еще не завладел. Чтобы сделать это реальным. Чтобы сделать это окончательным. Брак тел. Декларация постоянства. Похоронить себя в ее киске и смотреть, как она принимает каждый отчаянный дюйм меня. Увидеть выражение ее лица, когда я покажу ей, что значит принадлежать Ремингтону Мэддоксу.

Как же бесит.

Вот что это значит.

Я молод, горяч и пиздец как богат. Я мог бы получить любую киску в этом месте, и мог бы получать ее каждый день — утром, в полдень и ночью.

Так какого же хрена я дожидаюсь ее?

— Тебе стоит это сделать. — Голос Ника вырывает меня из мыслей. Я поворачиваюсь и вижу его, прислонившегося ко входу в лаунж со скрещенными руками. Прошло четыре дня, так что его фингал стал скорее мутно-желтым, как и моя челюсть. Мышцы под моими глазами подергиваются, когда я рассматриваю футболку, в которую он одет — Американский футбол Университета Форсайта.

Футболочка Киллиана.

Я фыркаю.

— Сделатьчто?

Он дергает подбородком в сторону коридора.

— Намочить свой член. Объездить ее.

Я усмехаюсь, проследив за его взглядом.

— Не-а. Видишь ли, в отличие от некоторых людей, у меня есть базовое понятие верности. Но эй, раз уж она тебе так нравится, трахни ее сам.

— Пытался. — Он отталкивается от стены, запихивая кулаки в карманы все тех же спортивных штанов, в которых сбежал. — Никто здесь мне не даст. На мой хер наложено эмбарго в масштабах всего борделя. — Мне хочется много чего сказать на это. Но прежде чем я успеваю, он сдувается, качая головой. — Давай, чувак. Не здесь.

Холодно, я спрашиваю:

— А где? — Я понимаю, когда Ник опускает глаза, что он улавливает мой посыл. Он не вернется в башню, пока мы не разберемся с этим дерьмом.

Напрягая челюсть, он кивает в сторону задней части дома.

— Сюда.

Я следую за ним по коридору, мимо большой комнаты со шлюхами, которые выглядят достаточно скучающими, чтобы два Герцога, прогуливающиеся по их хате, привлекли их полное, неподдельное внимание.

Ник замечает это, объясняя забавным тоном:

— По утрам и дням тут не так много работы. Небольшой всплеск бывает около обеда, когда корпоративные типы заскакивают в перерыв по-быстрому. Но в основном здесь тихо до наступления ночи.

Мне в общем-то насрать, но я принимаю это к сведению, следуя за ним через дом и выходя через черный ход. Ник ведет меня в большой, индустриального вида гараж на заднем дворе. Он торчит как больной палец на фоне гладкого, бездушного богатства главного здания. Вот как я догадываюсь, что это построил Дэниел. У этого парня никогда не было вкуса к изящным деталям.

Внутри — огромное пещеристое пространство, пустое и полное эха. Несмотря на свежую осеннюю погоду, внутри жарко, металлическая крыша втягивает в себя все солнечное тепло. Середина помещения утоплена, огорожена окружающими ее перилами.

Внутри этой утопленной части стоит кровать.

— Это Яма, — говорит он. — Он заставлял нас трахать там девушек. — Глаза Ника прикованы к пустой кровати, тени заполняют его взгляд, и на секунду от этого слова «нас» мои глаза сужаются. — Киллиан прикрыл это дерьмо. — Затем он пожимает плечами. — Полагаю, тебя сюда послал Сай? Чтобы что? Разрешить всё раз и навсегда?

Когда он поворачивается и смотрит на меня, в его взгляде есть понимание. Думаю, именно это бесит меня больше всего. То, что Ник знает, что поступил неправильно. То, что он посмотрел на ситуацию, осознал, насколько она пиздецовая, взвесил всё в уме и почему-то оправдал её настолько, чтобы сделать это. Было бы проще, если бы все это оказалось большим недоразумением, но реальность такова.

Когда Ник наклоняется, чтобы затянуть шнурки, я делаю то же самое.

На самом деле это не то, чего я хочу.

То, чего я хочу — это старый Ник. Парень, на которого мы могли положиться, что бы ни случилось. Парень, который когда-то посмотрел моему отцу в глаза и сказал ему жрать дерьмо. Парень, который все равно после этого приходил ко мне домой, потому что Ник не знает смущения. Я хочу парня, который заплетал косички Тейт, а потом шел со мной мудохать старшеклассников, которые слишком много пиздели.

Я хочу своего лучшего друга.

Но вместо этого я получаю солдата Дэниела. Снова и снова. Тот ублюдок не просто залез ему под кожу; его токсичность пульсирует в его крови. Малиновый и бронзовый.

Ник стоит прямо, вздернув подбородок, глядя на меня сверху вниз, как будто у него, блядь, есть на это какое-то право. У него есть эта маска, которую он надевает, когда выходит на дело. Холодная каменная пустота. Он носит её и сейчас, глядя мне прямо в глаза, и вдруг все, о чем я могу думать, — это как он ставит те синяки на бедра Винни, трахая ее с этим блядским выражением на лице, словно он выше всего этого. Я думаю о том, как он заполнил ее, прежде чем выбросить, прямо как он поступил со мной и Саем два года назад.

А потом я отвожу кулак назад и бью его так сильно, что у меня кости трещат, от костяшек до самой грудины.

Треск его челюсти, то, как его голова отлетает в сторону, оглушенный стон, который он издает — все это приносит такое удовлетворение, что я обнаруживаю, как замахиваюсь для следующего удара, разминая кулак. Он смотрит на землю, выплевывая сгусток крови, а затем снова переводит взгляд на меня.

Но он не бьет в ответ.

Он неподвижен, как статуя — застыл — как будто просто ждет следующего удара.

У меня вырывается горькое фырканье.

— Что не так, Ники? Так долго был предателем, что забыл, как это делается? — С самого детства мы с Ником решали наши терки парой-тройкой крепких раундов, а то и пятью. Никто из нас не склонен затаивать обиды — это скорее по части Сая, — так что все, что нам когда-либо было нужно, это выпустить пар, нанести пару хуков, сделать друг другу немного больно. Так мы всегда решали вопросы.

Ник только приподнимает руки в приглашающем жесте.

— Давай еще разок, братан.

Я кривлю губы.

— Избивать до полусмерти того, кто не дает сдачи? В этом мало удовольствия. — Но я все равно делаю это, сжимая кулак, и второй удар, мерзкий хук в висок, действительно заставляет его пошатнуться. — С другой стороны, мало — это хоть что-то.

Ник тратит мгновение, чтобы отмахнуться от этого, крепко тряхнув головой, прежде чем снова принять стойку: ноги на ширине плеч, подбородок поднят.

Моя кровь закипает.

Я упираюсь ладонями ему в плечи и толкаю, рыча:

— Дай сдачи! — Ник делает шаг назад, твердо вставая на ноги, но не поднимает руки. Сверкая глазами, я толкаю его снова, и снова, его твердое тело рывками продвигается по полу душного здания. Пот стекает по моей брови, и я рявкаю: — Дерись со мной, конченая ты мразь!

Ник только сжимает челюсти, принимая мой следующий толчок с горькой усмешкой.

— Потому что Южная сторона превратила тебя в слабого, двуличного труса. — Еще один толчок.

Наконец в его глазах вспыхивает искра. Небольшая — на нем все еще эта чертова каменная маска — но его мышцы напрягаются, когда он толкает меня в ответ.

— Потому что я, блядь, заслужил это! Вот что ты хочешь услышать, Реми?

Я с силой отбиваю его руки.

— Да пошел ты! Мы все знаем, что ты это заслужил! Я хочу знать, почему!

Каменная маска вдребезги разбивается, лицо Ника искажается уродливым, порочным отчаянием.

— Потому что я, блядь, убивал ее! — взрывается он, толкая меня с такой силой, что я отлетаю назад. — Думаешь, ты понимаешь? Ты ни хера не знаешь. Ты ее не любишь! — Он наступает на меня со сжатыми кулаками и красным лицом. — Ты не знаешь, каково это — отдать кому-то всё, только ради того, чтобы тебе швырнули это обратно в лицо. Ты не знаешь, каково это — бороться с этим... этим ебаныминстинктом, каждую секунду дня — просто взять и подчинить её себе.

Я отскакиваю назад, толкая его в горло.

— Но ты не поборол его, — рычу я, оскалив зубы. — Ты поддался. Я видел эти ебаные синяки! Я знаю, что ты с ней сделал!

Я воочию наблюдаю, как его следующие слова поднимаются на поверхность, звуча настолько надрывно и безумно, как будто они прорывают себе путь через его голосовые связки.

— А я видел, как кусочек нее, блядь, умирает, пока я это делал!

Я не уверен, что когда-либо раньше слышал, чтобы Ник кричал. Не так, не от гнева. Они с братом довели самоконтроль до уровня искусства. Но это? Вздымающаяся грудь, неприкрытая истерика в глазах...

Это заставляет меня абсолютно замереть.

Ник стоит так долгую секунду, тяжело дыша, пока ярость медленно отступает. То, что остается после, — это мрачного рода истощение. Когда он оседает на пол, это изгибает его плечи в усталую, удрученную линию.

— Это должно было быть идеально. Это должно было быть... — Он роняет лоб на ладонь, качая головой. Остальное вырывается рваным тонким шепотом: — Она плакала.

Я закрываю глаза, делая долгий, успокаивающий вдох.

— О чем ты, блядь, говоришь?

Отвечая, он не смотрит на меня, устремив взгляд в какую-то неопределенную, далекую точку.

— Знаешь, иногда девчонки плачут, и это просто как... слезы и сопли, и в основном это просто раздражает, но это было... — Он облизывает губы, лицо становится пепельно-серым. — Это было так, как будто она умирала, Реми. Не в прямом смысле. А в том смысле, когда... внутри просто ничего не остается.

Мое лицо искажается в замешательстве.

— Потому что ты ее трахнул?

Наконец он поднимает взгляд, его глаза скрыты под веками и пусты.

— Потому что я сломал ее.

Я издаю недоверчивый смешок.

— Ну, если не ты, то ее отец уж точно, блядь, сделал это!

Он взрывается:

— Я не думал о... — но слова обрываются со щелчком его зубов. — Я просто знал, что если оставлю ее у себя, то сделаю это снова.

— И поэтому ей приходится жрать дерьмо, потому что у тебя нет ни капли ебаного самоконтроля?

— У меня было два года самоконтроля! — огрызается он, напрягая плечи. — Иди нахуй, ты не понимаешь.

Я усмехаюсь.

— В этом-то и проблема, не так ли? Все как всегда. У тебя возникает проблема, ты сваливаешь и решаешь ее в одиночку. Не хочу тебя огорчать, но у тебя это хреново получается. — Кипя от разочарования, я требую: — Так, блядь, расскажи мне, в чем проблема, хотя бы раз, вместо того чтобы делать только хуже.

Повисает долгая пауза, и я уже убеждаюсь, что это бесполезно. А затем он медленно выдыхает, опустив голову.

— Когда я с ней, это как... есть вещи, которые мне нужны. Именнонужны, а не просто хочется. И если они не происходят, я схожу нахуй с ума.

Я поднимаю бровь.

— Вещи, которые тебе нужны?

Кивая, он объясняет:

— Мне нужно прикасаться к ней. Мне нужно, чтобы она смотрела на меня. Мне нужно пробовать ее на вкус. Мне нужно, чтобы все знали, что она моя. Мне нужно, чтобыона знала, что она моя. Мне нужно ее внимание. Мне нужно...

— Что тебе нужно, так это масштабная терапия. Я имею в виду, Господи, Ники. — Я зарываюсь пальцами в волосы, дергая за корни. — Я не собираюсь притворяться, что сам не хочу ее до одури, но она всего лишь девчонка.

Ник бросает на меня взгляд краем глаза, и да. Справедливо.

Она не просто девчонка, и мы оба это знаем.

Вместо того чтобы озвучить это, он продолжает:

— Я знал, что бы ее отец ни приготовил для нее, это, вероятно, полный пиздец. — Он вскидывает голову, безрадостно улыбаясь. — Но больший ли пиздец, чем я сам?

Я тру виски от нарастающей боли в голове.

— Блядь.

Он кивает.

— Вот именно.

Пиздец в том, что я это понимаю. Путь из пункта А в пункт Б, вымощенный лучшими из худших побуждений. Раньше это не имело для меня никакого смысла, да и если честно, не особо имеет и сейчас. Это безумие.

Но иногда я тоже безумен.

Я издаю вздох, который, кажется, никогда не кончится, и опускаюсь рядом с ним на цементный пол.

— Ник, — начинаю я, упираясь локтями в колени. — Судя по тому, что я слышал, у Винни была довольно ебаная жизнь.

Он щурится.

— Ты не заставишь меня чувствовать себя еще хуже, чем...

— Я говорю это не для того, чтобы ты почувствовал себя хуево, — настаиваю я. — У вас с Саем реально хорошая семья. У вас три прекрасных родителя, которые вас любят. Целыхтрое. Вы оба получили хорошее воспитание. У вас были вожатые, летние лагеря и неловкие родительские разговоры, которые, вероятно, заканчивались объятиями, подарочными картами или типа того. И у вас были вы сами. Да, вы деретесь, но вы с Саем заботитесь друг о друге. Черт возьми, большинство ваших драк происходитпотому, что вам не плевать друг на друга.

Он закатывает глаза.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что у вас была, блять, мечта, и посмотри, кем вы оба стали. Невротичные, одержимые, импульсивные, неуверенные в себе психи. — Я поворачиваюсь к нему, бросая долгий многозначительный взгляд. — А теперь представь, если бы у вас не было ничего из этого. — Ник отводит взгляд. — У Винни есть проблемы, бро. Она привыкла, что с ней обращаются как с дерьмом, и она выросла среди Королевских особ, где люди ничего не отдают, не желая чего-то взамен. — Смягчать удары — не то, чем я обычно заморачиваюсь, но сейчас я делаю попытку. — Мне кажется, чем сильнее ты ее хочешь, тем больше она будет отворачиваться. И я не думаю, что она может с этим что-то поделать. Ты для нее как человеческая версия того ящика, в котором ее держал отец. Ты душишь ее, мужик.

— То есть ты говоришь, что я должен сдаться. — Каменная маска возвращается, но она уже не та. Эта высечена не из высокомерия. Она излучает горе. — Я должен смотреть, как она сосет твой член и скачет на моем брате, и просто... — Ник смотрит на углубленную часть здания — яму, как он ее назвал — и качает головой. — Я не знаю, как отпустить ее, когда она прямо передо мной.

— Я говорю, что тебе нужно дать ей немного ебаного пространства, чтобы дышать. — Я поднимаюсь на ноги, чувствуя себя болезненно и выжатым, как лимон, для того, кто даже не получил ни одного удара.

— Как? — спрашивает он.

Пожав плечами, я протягиваю ему руку, наблюдая, как он поднимает на нее взгляд.

— Ты мог бы начать с того, чтобы сказать «прости».

Он смеется. Это звучит самоуничижительно и без капли юмора, но вот до чего все дошло.

— Извинения кажутся пиздец какими слабыми, бро. В смысле, Hallmark не выпускает открыток для такого уровня проеба.

— Нет, не выпускает, но даже ты можешь проглотить гордость и просто произнести эти слова. — Но я не смог. Я закрасил ебучую расческу черным маркером, а она даже не знает, что это значит. С другой стороны, мой проеб гораздо меньший.

Он вздыхает и берет мою руку. Я отрываю его от земли.

— Думаешь, она их примет?

На этот раз смеюсь я.

— Ни единого, блять, шанса.

Он морщится.

— Тогда в чем смысл?

Я закатываю глаза, потому чтону ебать.

— Смысл в том, что ты Герцог. Брюин. Твое место в башне, и ее тоже. Она наша Герцогиня. В тот момент, когда Сай вломился в особняк Графа, это было скреплено печатью. На всю жизнь. — Его челюсть дергается. — Да, теперь твой старший брат — спаситель. Но этот маленький поступок? Он повлек за собой последствия.

Впервые с тех пор, как я здесь, его спина выпрямляется.

— Какие последствия?

— Сол был в башне, когда я уходил. Я не знаю, чего он хочет, но мы оба знаем, что это будет болезненно.

— Пиздец, — говорит он, и что-то мелькает в глазах Ники.

Цель.

И вот так просто он снова в игре.