Сай

— Съезжайте на съезд и держитесь левой полосы...

Голос GPS-навигатора и тихое урчание моего «Транс-Ама» — единственные звуки, пока я выезжаю за пределы самого Форсайта.

Ехать на бой без поддержки Герцогов — неправильно, не говоря уже о том, что это открытая территория, но все это ничто по сравнению со странным, извращенным жаром в груди, когда я смотрю на Лавинию на пассажирском сиденье.

Ей еще слишком рано появляться на людях. Хотя мы и накачали ее жидкостями и скормили столько еды, сколько в нее влезло, она была худой еще до того, как Лайонел морил ее голодом четыре дня.

В одежде она выглядит сносно, но даже легинсы висят на ее узкой фигуре. И это не говоря уже о желтеющих синяках, скрытых под тканью.

Но ее взгляд — ясный и осознанный, пока она наблюдает за проносящимся мимо пейзажем, лицо расслаблено, никаких признаков напряжения, которое, я знаю, она должна сейчас испытывать. Время от времени я замечаю боковым зрением, как она заправляет волосы за уши, перенаправляет поток теплого воздуха из печки, рисует узоры на запотевшем стекле.

Последние четыре дня она была такой чертовски тихой — совсем не такой, как раньше. Странно думать, что было время, когда я бы предпочел ее именно такой. Кроткой, мягкой и механической, полной противоположностью разрушительнице.

А сейчас я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы она огрызнулась какой-нибудь ехидной репликой, показала мне, что в ней еще остались какие-то осколки прежней ее, и что она все еще готова пустить их в ход. По крайней мере, тогда я бы знал, что у нас есть прогресс.

Может быть, когда Ник вернется.

Мои пальцы впиваются в руль, и я бью по педали газа.

— Нормально он так тебя, — говорит она, нарушая тишину.

Я приподнимаю бровь.

— Кто? Сол? — Мои челюсти сжимаются от мысли, что она может считать, будто он меня побил. — Сол не лучше меня. — Не знаю почему, но по какой-то причине мне нужно, чтобы она это знала.

— Нет, Архигерцог. — Она наклоняется и проводит пальцами по красным царапинам.

Мои мышцы дергаются от этого прикосновения. Я чувствую тот же прилив жара, который наполнил меня, когда я проснулся этим утром и обнаружил, что она прижимается ко мне.

— Архивраг. Злобный мелкий засранец, — бормочу я. Внешность еще никогда не была так обманчива, как в случае с этим фунтовым комком злобы. — Как может что-то столь маленькое и уязвимое заставить кого-то так сильно истекать кровью?

Сравнение с девушкой, сидящей рядом со мной, не ускользает от внимания. Я дважды моргаю, глядя на слабую ухмылку, которой она меня одаривает.

— Неужели большого страшного медведя и вправду одолел котенок?

— Вряд ли. — В моей насмешке нет и половины того пыла, который должен быть. Наверное, потому, что она все еще прикасается ко мне. Я ерзаю, чувствуя себя неловко из-за такого проявления слабости, и ее пальцы соскальзывают.

— Ты помазал их мазью? Тебе бы стоило. Кошачьи царапины могут легко воспалиться.

— Все нормально, — говорю я, прислушиваясь к GPS, который подсказывает следующий поворот. Это темная дорога с промышленными зданиями по обе стороны, но она не совсем пустынна. Вдоль обочины припаркованы десятки машин. — Меня сегодня волнуют вовсе не кошачьи царапины.

Она смотрит на меня, тени медленно скользят по ее лицу, пока я ползу по узкой дороге, выискивая нужное место.

— И вот сейчас ты скажешь мне, во что мы ввязываемся?

Я лишь сказал ей, что Сол отправляет нас двоих на дело. Без подробностей. Она казалась достаточно встревоженной самим фактом ухода из дома — тем, заставлю ли я ее снова сесть в лифт, и тем, кто будет присматривать за Архидьяволом, — так что у меня не хватило яиц сказать ей, что именно мне было поручено. А может, у меня просто не было сил признаться в этом самому себе.

Драться, чтобы проиграть?

Это противоречит каждой клеточке моего существа. Я никогда не проигрывал в драке. Никогда. Даже в старшей школе, когда драки представляли собой не более чем стычку десяти самоуверенных парней на парковке из-за какой-то словесной мелочи. Даже когда ставки невысоки. Даже когда человек, с которым я дерусь, по всем статьям крупнее и лучше.

Сол не мог придумать для меня более сурового наказания.

Пункт назначения находится справа от вас…

Я плавно останавливаю машину и смотрю на склад, примостившийся на обочине узкой дороги. Глухие басы музыки звучат достаточно громко, чтобы от них вибрировала машина. Над дверью висит выцветшая, ржавая вывеска. «Уилкокс Энтерпрайзис».

— Сай? — подгоняет Лавиния. — Мне правда нужно знать, не собираются ли нам там устроить резню бензопилой или типа того. Я люблю сюрпризы не меньше других девушек, но…

Я бросаю на нее взгляд.

— Не может быть, чтобы ты любила сюрпризы.

Она выдерживает мой взгляд мгновение, скривив губы в попытке решить, стоит ли с этим спорить, но по ее лицу все ясно. Пора выкладывать все как есть.

— Сол послал меня сюда драться. — Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья, глядя на собирающуюся толпу. — Но что еще важнее, он послал меня проиграть.

— Он хочет, чтобы ты проиграл? — Ее брови сходятся на переносице, а затем снова разбегаются. — О, так это твое наказание за то, что ты пришел за мной.

— В общих чертах.

— Это уничтожит твой послужной список и твою репутацию. — От того, что она произносит все это вслух, мне не становится легче. — И он послал тебя в такую даль, подальше от Форсайта, чтобы это выглядело еще правдоподобнее. Дома бы все сразу поняли, если бы ты слил бой.

Я одариваю ее напряженной, натянутой улыбкой.

— Похоже, ты быстро входишь в курс дела.

Она подтягивает колено к груди и вглядывается в здание.

— Ты собираешься это сделать?

— Драться? — Я издаю тихий, насмешливый фырк. — Конечно. Я не какая-то маленькая сучка, которая боится пропустить пару ударов. Я справлюсь со всем, что они на меня обрушат.

— Мне опустить стекло? — спрашивает она, смерив меня долгим взглядом. — Твое эго не поглотит в машине весь воздух?

А вот и она. Лавиния Лючия — дерзкая, упрямая, склонная к саморазрушению дочь Королевской семьи. По груди разливается тепло. Удивительно приятно видеть, что она вернулась.

Она закатывает глаза.

— Мы все знаем, что ты самый большой и страшный во всей округе. Но ты действительно собираешься слить бой?

— Лавиния, я солдат. Сол — мой генерал. — Покачав головой, я чувствую, как мое эго сжимается обратно внутрь, когда я признаюсь: — Я заслужил титул Герцога не за то, что не подчинялся приказам.

Она накручивает прядь волос на палец.

— Ты пришел и забрал меня.

— Мне никто не приказывал этого не делать.

— Значит, если... — Ее лицо мрачнеет, и она качает головой, добавляя: — Неважно.

Ее пальцы цепляются за дверную ручку и распахивают дверь. Она выходит и потягивается, выгибая спину. Я замечаю, как она морщится: боль от дней, проведенных взаперти в том сундуке, все еще дает о себе знать. Секундой позже она снова сворачивается клубочком, замыкаясь в себе.

— Слушай, — говорю я ей, достав сумку из багажника, — мы быстро зайдем и выйдем. Вернемся домой до рассвета.

Она кивает, но я вижу в ее глазах затаившуюся тревогу. Последняя неделя — прошло всего восемь дней с вечеринки Баронов в день равноденствия — была просто ебучим торнадо, и последнее, чего я хочу, это тащить ее туда, где распадется по швам вся работа, которую мы проделали, чтобы поставить ее на ноги. Внезапно все это кажется таким глупым. Таким неправильным. Я останавливаюсь перед ней, крепко сжимая ручку сумки.

— Если для тебя это слишком, скажи только слово, и мы свалим отсюда. Я могу принять всё, что Сол на меня скинет, и оставить тебя в стороне от этого.

Она склоняет голову набок, заглядывая мне в глаза. Что бы она там ни нашла, по ее лицу пробегает вспышка негодования.

— Давай-ка проясним одну вещь, Саймон Перилини. — Она делает шаг ближе, вытягивая шею, чтобы свирепо посмотреть на меня. — Может, ты и спас меня, но я не какая-то увядающая викторианская барышня, с которой нужно нянчиться. Я пережила вещи и похуже, чем какой-то дурацкий конкурс по измерению членов на кулаках. Раньше ты не обращался со мной как с хрустальной вазой, и не начнешь сейчас.

Я поднимаю палец и кручу им в воздухе.

— Здесь достаточно места длятвоего эго?

Если эти слова и должны были как-то задеть ее, то облегчение, которое я испытываю, видя чистую сталь в ее глазах, сводит весь эффект на нет.

— Я Герцогиня, — настаивает она, выпрямляясь во весь рост. — Я понимаю, что в мои обязанности не входит быть только секс-куклой, так что позволь мне поддержать тебя, забинтовать тебе руки и отмыть тебя, когда все закончится, потому чтоэто я действительно готова сделать. — С интенсивностью, на которую я не считал ее способной, она добавляет: — Я с этим справлюсь.

И все же я не до конца удовлетворен, пока не убеждаюсь, что решимость на ее лице никуда не делась. В ней появилась искра, в глаза возвращается энергия, и у меня просто рука не поднимется ее погасить.

— Если все пойдет по пизде, возвращайся в машину, звони Реми и уезжай. — Я беру ее за руку, вкладывая ей в ладонь ключи и свой телефон. Дождавшись ее решительного кивка, я наконец поддаюсь импульсу, который преследовал меня с того самого момента, как я вылез из постели этим утром. Я обнимаю ее за плечи, прижимая к себе. — И держись поближе. Сегодня ты моя ринг-девочка.

Мы заходим через заднюю дверь, и мне не приходится беспокоиться о том, что Лавиния отойдет от меня ни на шаг. Она липнет ко мне как банный лист, обвив рукой мою талию, пока мы шагаем по короткому коридору. Люминесцентные лампы висят над головой в ржавых клетках, и в помещении, в которое мы вваливаемся, воняет потом и дешевым пивом. Я регистрируюсь у троицы сомнительных типов, сидящих за столиком на входе, выкрикивая свое имя сквозь громкие басы. Меня одаривает долгим, оценивающим взглядом парень, у которого на лице больше растительности, чем разума в глазах, но, должно быть, именно он и заправляет боями, потому что он кивком указывает мне в глубь зала.

За нами тянется шлейф перешептываний, пока мы направляемся к рингу. Лавиния прижимается ближе, но не съеживается от страха. Вместе мы наблюдаем, как новость о моем появлении разносится по толпе. Какой-то парень громко выдает:

— Ох, ебать, Герцоги здесь?

Но дело не только в том, что я кулак Форсайта. Пожилой мужчина, мимо которого мы проходим, поворачивается к своему спутнику и говорит:

— Это Сай, пацан Перилини...

Внезапно толпа разворачивается, и безумная энергетика нарастает по мере того, как они протискиваются сквозь тела друг друга.

Я понимаю, что они ломятся к столу ставок.

— Твою мать. — Лавиния тоже это понимает. — Они знают, кто ты.

Я коротко киваю, потому что это правда. Мой послужной список без поражений поднимает много шума. Без сомнений, этой «неожиданной прибыли» с лихвой хватит, чтобы задобрить Сола.

— Сай Перилини? — спрашивает парень в спортивном костюме. Золото блестит у него на зубах, в ушах, на шее и на пальцах.

— Это я.

— Думал, ты уже не появишься, — говорит он, скользнув взглядом по Лавинии. Я прижимаю ее к себе еще крепче. — Ты следующий. Можете подождать вон там. — Он дергает подбородком в сторону низкой скамейки за рингом.

По сравнению с нашим залом дома, это место выглядит как ветхая дырявая лачуга. Ни раздевалки. Ни душа. Никакого уединения.

Когда начинается очередной бой, отвлекая от нас взгляды толпы, я беру за правило понаблюдать за структурой, прочувствовать, насколько жестко тут всё организовано. У нас дома правила свободные, но обычно работают в нашу пользу. В конце концов, что такое небольшой беспредел между врагами?

Здесь всё выглядит примерно так же. Медленно, словно перезаряжающаяся батарея, толпа, запах, звук ударов кожи о кожу наполняют меня энергией. Я бросаю сумку, расстегиваю ее и кидаю Лавинии бинты. Она ловит их, выглядя более собранной, чем когда-либо с тех пор, как я ее вернул. В ее проницательном взгляде мерцает тлеющий огонек.

— В порядке? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Она отрывает длинную полоску бинта, обрывая ее зубами.

— Как никогда.

Мы впервые проделываем этот процесс вместе по-настоящему. Обычно это Хейли. Может быть, Верити. Я уже чувствую, что у Лавинии подход иной. Она старательна, быстра, не зацикливается на форме — только на функции. Ее пальцы скользят по кошачьим царапинам, мягко, но уверенно, посылая волну жара от живота вниз, между ног. Мой член оживает, так что, полагаю, четырехдневная отсрочка на самоконтроль истекла.

Только не сейчас, умоляю я свое тело, но знаю, что это бесполезно.

Если она и замечает, то не подает виду, обматывая ленту вокруг моих костяшек, а затем закрепляя конец. Она молчит, опустив глаза, возясь с бинтами. Я протягиваю руку и приподнимаю ее подбородок, и я могу сколько угодно говорить себе, что делаю это просто для того, чтобы убедиться, что она все еще здесь — все еще полна стали и решимости, — но это ложь. Мой взгляд фиксируется на ее губах как лазер, и, сам того не желая, я ловлю себя на мысли о том, каково это — прижаться своими губами к ее. То, как я проснулся этим утром, когда ее кожа прижималась к моей, въелось в мою психику, затопив меня мыслями о плоти и жаре.

Бам!

— Бля, — говорит парень, врезавшийся в нас, одаривая нас укуренной улыбкой. Пиво выплескивается прямо нам на ноги. — Сорян, бро. Будь бодрячком!

Напряжение лопается, и мои руки сжимаются в тугие кулаки так, что бинты перекрывают кровообращение. Укурок съеживается, внезапно осознав, что связался не с тем медведем.

— Эй. — Твердые руки ложатся мне на грудь. — Побереги ярость для ринга.

Я перевожу на нее взгляд, раздувая ноздри.

— Точно. — Я дергаю подбородком в его сторону. — Съебался отсюда нахуй.

Он поспешно ретируется, оставляя нас вдвоем. Момент упущен — и слава богу. Всё за последнюю неделю выбило меня из колеи. Иметь Лавинию Лючию в качестве личного проекта — это одно. Но стать рабом пульсации в яйцах после долгих лет тщательного самоконтроля — совсем другое.

Бой перед нашим заканчивается звоном гонга.

— Готов? — спрашивает она, хватая сумку и запихивая туда бинты.

— А ты? — спрашиваю я, понимая, что для нее все это не просто ошеломительно. Это в новинку.

Она делает секундную паузу, словно обдумывая мой вопрос, а затем стягивает с запястья две фиолетовые резинки. Быстро разделяет волосы, захватывая пряди с обеих сторон, и сооружает два милых, но сексуальных хвостика. Закончив, она снимает свое безразмерное худи, оставаясь в черной майке. Мои глаза тут же опускаются к ее соскам, которые твердеют в то же мгновение, как более прохладный воздух касается ее кожи. Синяки отвлекают на себя внимание, но, когда она расправляет плечи и вскидывает подбородок, она гордо несет их на себе, выглядя на все сто как та самая Герцогиня, которой мы ее провозгласили.

Не говоря ни слова, она снова ныряет мне под руку, поигрывая пальцами с резинкой моих спортивных штанов. Впереди, проигравшего в предыдущем бою, находящегося в полубессознательном состоянии, выносят с ринга двое его друзей. Получив отмашку от рефери, я пролезаю сквозь канаты, затем наклоняюсь, хватаю ее за талию и поднимаю наверх.

На противоположной стороне ринга появляется мой противник, подныривая под канаты. Под его глазом красуется здоровенный, болезненный на вид синяк — достаточно свежий, чтобы стало ясно: сегодня он уже дрался. За один быстрый осмотр я подмечаю, что он правша, но бережет левую сторону. Подошвы его кроссовок стерты на пятках, а над коленом тянется длинный шрам. Пока я каталогизирую его слабости, в моей груди разгорается огонь. Это соревновательный дух, с которым я родился. Он вплетен в мою кожу, пульсирует в крови, и Лавиния была права, сказав мне приберечь его. Не только ярость, но и жажду, зреющую под моими мышцами, заставляя кровь гудеть быстро и горячо.

Я стягиваю футболку, обнажая торс. Толпа реагирует. Еще бы. Во мне двести двадцать фунтов рельефного совершенства. Зацепив пальцами резинку, я сбрасываю спортивные штаны, и по толпе прокатывается другой, более мягкий гул. Глаза Лавинии устремляются вниз, и до самых кончиков ушей меня обжигает знакомый стыд, но она не дает мне времени зацикливаться на этом.

«Наклонись», — одними губами произносит она.

Я хмурю брови.

— На удачу, помнишь? — Ее ладонь ложится мне на грудь и скользит вверх, пока не обхватывает шею.

Когда я подчиняюсь, она подается вперед и прижимается губами к пульсирующей точке на моей шее, задевая перегретую кожу. Между нами проскакивает электрический разряд, и я дотрагиваюсь до ее челюсти, потому что нахожусь на самом краю лезвия рассудка. Драться, трахаться — эти два импульса и так достаточно трудно распутать, даже когда ее губынемного прижаты ко мне.

Она отстраняется, одаривая меня ухмылкой, которая умудряется выглядеть одновременно милой и порочной.

— Разъеби его.

Толпа ликует, топая ногами, звенят колокола. Или это у меня в ушах звенит? Кровь заливает глаз, но я все еще вижу своего противника, распластанного на спине со стеклянными глазами. Решающим ударом стал классический апперкот. Он попытался сделать обманный финт, оступился и полностью раскрылся.

Кто-то хватает меня за запястье и поднимает мою руку в воздух, провозглашая победителем.

— Кулак Форсайта снова побеждает!

— Ты сделал это! — слышу я и резко оборачиваюсь. А вот и она — вся такая миниатюрная и с широко распахнутыми, шокированными глазами. — Охренеть, ты сделал это.

— Сделал. — На мгновение меня накрывает ужас, но он спадает так же быстро. Правда в том, что я даже не помышлял о том, чтобы слить этот бой. Это не в моей природе. С первого же замаха ко мне пришли все ответы. Как будто в моем мозгу рассеялись тучи, оставив меня с идеальным решением, и я уже тогда знал, что одержу победу. Я даже не в состоянии чувствовать себя виноватым из-за этого. Побеждать — это никогда не плохо. Побеждать — это то, что я делаю. Я настолько глубоко погружен в этот первобытный образ мыслей, что какая-то часть меня уверена: никто не сможет меня осудить. Особенно, когда я слышу, как зрители скандируют мое имя, а кто-то сует мне в руки конверт с наличными. Особенно, когда я трясущимися руками натягиваю толстовку через голову, лишь рассеянно принимая спешную помощь Лавинии.

— Сол высрет кирпич, — говорит она, когда мы выходим на улицу. Ночь теплая, шумная и слишком темная, чтобы разглядеть что-то большее, чем ее широко распахнутые от страха глаза. — А что, если он…

— Он не отправит тебя обратно. — Окрыленный победой, я чувствую, что это обещание мне по плечу. Я с силой хлопаю конвертом по ладони. — Я отдам ему это, а Реми докинет сверху толстую пачку. Мне это только что пришло в голову. Если ему нужна компенсация за его неприятности, то какая разница, верно? Деньги — это пыль.

Хмурая складка никуда не девается.

— Компенсация? Сай, послушай…

— Расслабься. — Я притягиваю ее к себе, смахивая пот с ресниц, и даже не пытаюсь сдержать широкую, волчью ухмылку. — Победителю достаются трофеи.

Она поджимает губы.

— Либо победа в бою превращает тебя в самоуверенного оптимиста, либо у тебя серьезное сотрясение.

Она ведет меня к машине, потому что у меня нет сотрясения, но меня определенно немного пошатывает. Тот парень точно нанес несколько хороших ударов. У меня все еще звенит в ушах, а в бицепсе стреляет боль. Впрочем, я не чувствую себя плохо. У меня такое ощущение, будто всё наконец-то встает на свои места. Лавинии лучше. Реми ведет себя как обычно. Ник вернется, и у нас всё будет хорошо. У нас всех.

Я на самом деле чувствую себя просто охуенно.

Будь я в своем уме, и не будь я таким чертовски самодовольным, я бы, наверное, услышал хруст гравия, а если бы меня не так сильно отвлекал чистый запах, исходящий от красивых волос Лавинии, я бы мог заметить тени, скользящие между машинами. И если бы я не потратил несколько дней на то, чтобы держать монстра в своих штанах под контролем, то, возможно — только возможно — я бы не отреагировал так медленно, опоздав всего на долю секунды.

По крайней мере, так я говорю себе, когда первый удар обрушивается мне на спину.