Сай

Прошло четыре дня, а Лавиния только и делает, что спит.

Она просыпается время от времени, чтобы принять еду, которую я ей приношу, и её усталые глаза поблескивают, глядя на меня сквозь растрепанные волосы, пока она пробует суп. Иногда она хрипит тихое: «Спасибо». Иногда вообще ничего не говорит, поудобнее устраивая котенка у себя под боком, готовясь к тяжелой работе — поглощению пищи. Именно так это и выглядит, когда она ест. Как будто это просто тяжелая работа. Иногда я сажусь за свой стол, работая над курсовой или дописывая лабораторные заметки, но чаще всего оставляю её в покое, всегда остро осознавая, что она в моей постели, ожидает следующего раза, когда я вернусь.

Так или иначе, здесь всегда тихо. Даже воздух в башне вокруг нас кажется сдержанным, словно в нём кроется хрупкость, которую может разрушить малейший звук. Настороженность в её глазах не исчезает ни на миг. Каждый раз, когда мы с Реми входим в комнату, она напрягается, словно ожидает кого-то другого. Наверное, Ника.

Но он так и не возвращался домой.

Ночью я забираюсь в кровать рядом с ней, и сам не знаю почему. Мы с котенком каждый раз проходим через пять полноценных раундов, прежде чем он позволяет мне устроиться на матрасе; он вонзает в меня острые когти, прижимаясь к изгибам её спящего тела, словно он её телохранитель или вроде того. Я стою над ними, сжимая кулаки, и сверлю его взглядом, пока он наконец не отступает, сворачиваясь в тугой клубок у её шеи. И всё это глупо. Я мог бы спать на диване или даже в кровати Ника. Всё равно он ею не пользуется.

Вместо этого я осторожно скольжу под одеяло и баюкаю саднящие, исполосованные котенком руки; темнота усиливает звуки медленных, размеренных вдохов Лавинии, и я засыпаю. Я просыпаюсь. Иду на занятия. Возвращаюсь домой. И всё повторяется сначала.

За исключением сегодняшнего утра, когда я просыпаюсь и обнаруживаю, что она прижалась к моему боку.

Должно быть, в какой-то момент она перевернулась и свернулась калачиком возле меня. Долгое время я просто лежу на спине, фиксируя тепло её кожи, прижатой к моей. Прохладные руки, горячие ступни, теплое дыхание. Осознание не столько бьет меня, сколько просто... приходит.

Я ждал этого.

Нет.

Янадеялся на это.

Прикосновение её подбородка к моему плечу. Тепло её тела рядом с моим. Ритм её дыхания, такой близкий, что я его чувствую, трепещущий, как паутинка. Ощущение её веса рядом со мной. Пульсация чьей-то жизни, прижатая к пульсации моей.

Мой член тверже стали, но дело не только в этом. Не только в её сиськах или в том, как выглядят её губы, пухлые и приоткрытые. Дело даже не в том, как я сдерживаю себя, чтобы не навалиться на неё сверху, дико проталкиваясь в мягкую колыбель её бедер. Дело просто в этом. В прикосновении. Это не удар, не толчок и не какой-то спортивно выверенный захват. Это мягкость, комфорт и...

Нежность.

Именно тогда я понимаю, что все эти ночи, когда я ложился в кровать рядом с ней, — это как в былые времена, когда я врывался на многолюдную, шумную вечеринку и ждал, пока кто-нибудь не начнет какую-нибудь херню. Вспышка предвкушения, гудение нарастающей, достигающей пика энергии — меня не в чем винить, я не начинал, это не моя вина.

Я смотрю на свой открытый ноутбук на другом конце комнаты, на большие цифровые часы, плавающие по экрану, и даю себе десять минут — ни секундой больше или меньше — чтобы насладиться этим.

Её волосы пахнут не так, как раньше. Я мыл их шампунем Реми, даже не задумываясь об этом, и только сейчас мне не хватает её собственного запаха — меда и еле уловимого цветочного аромата. Архихер куда-то съебался, и теперь есть только она, упирающаяся одним из ушибленных колен в мое бедро. Я думаю о том, чтобы прикоснуться к коже в этом месте, о том, чтобы сдвинуть кончики пальцев выше, о том, чтобы взять её за руку и положить её на свою голую грудь. Я думаю о текстуре и жаре, и о том, что если бы она прикоснулась ко мне хоть с малейшим намеком на намерение прямо сейчас, я бы, блядь, выкончал свои мозги нахуй.

А потом мое время выходит.

Вылезти из кровати — это самое сложное, что мне пришлось сделать за всю неделю.

— Думаешь, они трахались? — спрашивает Реми, передавая косяк.

— Наверное. — Я фыркаю, отвлекаясь от своего дневника ровно настолько, чтобы осмотреть тлеющий уголек косяка. — Ты же знаешь типаж Тейт.

Губы Реми кривятся, и это идеальное отражение того, что я чувствую внутри.

— Она всегда любила первоклассные, требующие больших затрат киски.

— А что может требовать бо́льших затрат, чем Летиция Лючия?

Разговоры о ней в таком ключе, мысли о том, что у Тейт было что-то хорошее, снимают боль от того, что она, возможно, скрывала это от нас. И всё же, возможно, мы понимаем это неправильно. Вчера вечером, когда Лавиния отдала Реми фотографию — вероятно, просто для того, чтобы заставить его заткнуться и прекратить непрерывный поток вопросов о Летиции, — мы сразу поняли, что это Тейт. Реми сам набил те цветы на её лодыжке. Мы все знаем, как она выглядит. Носки. Ступни, повернутые друг к другу. Может, они трахались.

Может быть.

Форсайт серый и унылый даже в десять утра, над городом висит туман, похожий на ядовитое облако. Я добавляю в него свою лепту, выдыхая в воздух тяжелую струю дыма. Я на колокольне всего лишь в третий раз. В первую же ночь после переезда в башню мы втроем поднялись сюда, даже не сговариваясь. На колокольню допускаются только Герцоги. Существует очень узкий круг людей, которые видели Форсайт с этой точки обзора. Это всё часть опыта, возможность иметь эксклюзивную перспективу, и само собой разумелось, что это будет одним из первых, что мы сделаем. Отсюда открывается невероятный вид, но вдали есть как минимум три здания, которые такой же высоты или даже выше нашей башни с часами. Дело не в высоте, которая делает её уникальной. Дело в том, что отсюда мы можем видеть все стороны Форсайта. Запад, восток, север, юг. Любой Король с радостью отдал бы всё за это, чтобы парить над всем этим, зная, что все остальные находятся под ними, маленькие и незначительные. Вот почему это можем быть только мы, кулаки Форсайта.

Мы зарабатываем свои трофеи.

— Сегодня она выглядит лучше, правда? — Реми берет косяк, зажимая его между пальцами, прежде чем поднести к губам.

— Ты тоже, — отмечаю я, записывая это под сегодняшней датой.

Р: Бодр. Активен. Кажется, в хорошем настроении. Продолжает прием лекарств, но с трудом. Шесть часов сна. Марихуана в 10 утра. Никаких других веществ.

Я думал, что подниматься сюда с ним будет нервозно, зная то, что я знаю. Я думаю о нем, стоящем на том выступе и смотрящем вниз, и что-то безумное и болезненное бьет меня под дых.

Я открываю другую вкладку в своем дневнике, делая короткую запись.

У всех субъектов наблюдается возможное ПТСР.

Может быть, в этом всё и дело. Реми и его страх потерять связь с реальностью. Ник и его извращенное представление о правосудии и справедливости. Я и то, как странно я чувствую себя ответственным за всё это. Может быть, мы все застряли в какой-то ужасной петле скорби по Тейт, ищем способ разорвать цепь, но лишь всё сильнее укрепляем её звенья.

В любом случае, я с удивлением обнаруживаю, что сидеть здесь с Реми на том, что вполне может быть краем света, не так уж и плохо. Я вижу привлекательность этого места, понимаю, почему ему так не терпелось забраться сюда всё утро.

Нам нужно помнить, что мир больше нас.

— Ну, сейчас мне лучше, — говорит он, закрывая глаза и наслаждаясь травкой. Прошло два дня с тех пор, как он в последний раз нюхал ту дрянь, которую ему дал Кэш Маллис. Четыре дня с тех пор, как я вернулся из особняка Лайонела Лючии с его дочерью на заднем сиденье. Четыре дня с тех пор, как мы уложили её в мою кровать. Четыре дня с тех пор, как ушел Ник. — Кажется, ей лучше, энергии прибавилось. Больше цианово-синего, чем зеленого. Тебе не кажется? — Когда он открывает глаза, в них светится надежда, и у меня не хватает духу её погасить. — Сегодня утром она сама приняла душ.

Всё это записано в другой вкладке моего дневника за сегодняшний день.

Л: Летаргична, но в сознании. Утомляемость. Аппетит в норме. Признаков обезвоживания нет. Сегодня более разговорчива. Возобновила самостоятельные гигиенические процедуры. Проявляет тактильность; нехарактерно, но клинического значения не имеет.

— Да, она выглядит лучше. — Часть меня задается вопросом, почему его это так волнует. Почему иногда он заходит ко мне в спальню по ночам, чтобы проверить её. Как он, возвращаясь с занятий, прямиком направляется к моей кровати, чтобы посмотреть, не спит ли она. Как будто она его первая и последняя мысль за день, и это, блядь, странно. — Я никогда не видел тебя таким из-за девчонки, — признаюсь я, забирая косяк.

Он щурится, несмотря на то что небо слишком затянуто облаками, чтобы пропустить хоть один луч солнца.

— Каким?

Пожав плечами, я беру паузу, чтобы подобрать нужные слова.

— Типа... заинтересованным. Как будто она тебе небезразлична. — Если бы это был кто-то вроде Хейли, он бы не настаивал и не давил, не донимал бы меня, пока я её не спас. Уж это я знаю точно.

— Она наша Герцогиня, — отвечает он, но, хотя это и сказано легкомысленно, словно это самая очевидная вещь в мире, я чувствую, что под этими словами кроется нечто большее. — Думаю, она мне нравится.

Я пялюсь на него.

— И ты понял этопосле того, как заставил меня незаконно проникнуть на вражескую территорию, чтобы выкрасть её? — Закатив глаза, я игриво бью его кулаком в плечо. — Ни хрена себе, она тебе нравится. Просто я не совсем понимаю почему.

Он отмахивается от моей руки.

— Ой, да ладно, будто ты сам не думал о ней одним только членом все эти недели.

Я не говорю, что до сих пор думаю о том, как проснулся от того, что она прижималась ко мне пару часов назад, и уж точно не говорю, что хочу, чтобы время шло быстрее, дабы я мог снова забраться в эту кровать и, возможно, всё повторится.

— Это другое, — спорю я. — Я не говорил, что она не горячая штучка. Ты бы не привязался просто к киске. Я тебя знаю.

Он опускает глаза, на лбу собираются морщины.

— Сначала я думал, что это только потому, что она заставила меня вспомнить. Я тогда еще даже не знал почему, но просто понимал, что она важна. А потом... — Я наблюдаю, как его взгляд становится отстраненным, потому что Реми иногда бывает таким — до боли искренним, готовым выложить всё как есть.

Это лучшее и худшее в нем — то, что у него всегда что на уме, то и на языке, словно ему и в голову не приходит, что это может быть слабостью. Если он может нащупать это — если он может пробраться сквозь хаос в своей голове, чтобы облечь чувство в слова — Реми всегда скажет свою правду. Это не всегда понятно или рационально, но всегда будет честно. Думаю, именно это бесит меня больше всего в том, что, должно быть, сделала с ним та врачиха. Что у неё был кто-то настолько открытый, настолько готовый показать каждую крупицу своих мыслей, а они просто, блядь, разграбили это, как варвары.

Поэтому я терпеливо жду, пока он во всем разбирается, сделав еще пару затяжек от косяка; стеклянная пелена оседает на его глазах, прежде чем искра в них, наконец, вспыхивает.

— Думаю, она первый человек, который когда-либо заботился обо мне.

У меня отвисает челюсть, и я краду косяк, выхватывая его.

— А я тогда что, блядь, всё это время делал?!

Сжатая усмешка Реми превращает выдыхаемый им дым в боковую струю.

— Не-а, это не то же самое. Ты заботишься обо мне, потому что хочешь меня починить. С тобой всегда есть конечная цель. А Винни, просто... — Он запрокидывает голову, солнце заиграло в его волосах. — В тот день, когда она отговорила меня прыгать — вон там, кстати — она позаботилась обо мне. Она разговаривала со мной, залатала меня, позволила мне использовать её кожу, и не было никаких... ожиданий. Как будто ей не нужно было, чтобы я стал лучше или починился. Ей просто нужно было, чтобы я был настолько собой, насколько мог, и этого было достаточно. — Когда он наконец смотрит на меня, в его глазах мелькает тень извинения. — Тейт единственная, кто когда-либо относился к моему дерьму подобным образом.

Мой живот обрывается.

— Реми... она не Тейт. Она никогда не сможет быть...

Его глаза гневно вспыхивают.

— Никто лучше меня не знает, что мы не можем заменить Тейт. Думаешь, я хочу Винни, потому что она подходит на её место? Я просто говорю, что приятно хоть раз не быть чьим-то проектом. — Тише он добавляет: — Плюс, теперь на ней мои чернила, а это делает её моей. Самое древнее право первоочередности, известное человечеству.

Я мог бы, пожалуй, упомянуть, что на Леди тоже есть его чернила, как и на половине этого чертового братства и доброй части выпускного класса его старой школы. Вместо этого я подавляю хмурый взгляд.

— Я не считаю тебя проектом.

— Конечно считаешь, — настаивает он, бросая многозначительный взгляд на мой дневник. — Но ты не понимаешь, что ты тоже мой проект. Есть причина, по которой я позволяю тебе пилить меня до смерти. Это заставляет тебя чувствовать себя лучше. Дает тебе цель, держит тебя рядом. — Он кивает, наблюдая за шлейфом дыма, который сливается с городским туманом. — Однажды ты поймешь, что это бесполезно — что ты не можешь меня починить, не можешьпобедить — и это тебя не на шутку взбесит. Но до тех пор мы в порядке, брат.

Я усмехаюсь.

— Я всегда могу победить, Реми. Всегда.

Он практически игнорирует это, смахивая волосы с глаз.

— В любом случае, я не понимаю, почему ты устраиваешь мне допрос с пристрастием. Ты сам трясешься над ней, как курица-наседка.

— Чего? Не неси хуйни. — Но когда я затягиваюсь косяком, я задерживаю дым, выдавливая из себя резкое: — Это ты расчесывал ей волосы.

Он смеется, качая головой.

— Нет, это же хорошо. Потому что против того, что не так со мной, ты, может, и бессилен, но с ней? — он смотрит на меня с сомнением. — Если она позволит… если ты правда этого хочешь… ты мог бы её починить.

В его словах звучит вопрос, на который я не совсем готов ответить.

Хочу ли я починить Лавинию Лючию?

Я перевожу разговор в другое русло лучшим из известных мне способов.

— Тебе стоит попытаться уладить всё с Ником.

Его лицо омрачается.

— Нахуй Ника.

Я поднимаю бровь.

— Мне казалось, ты говорил, что устал терять людей?

— Так и есть. — Несмотря на это — или, может быть, из-за этого — плечи Реми уныло опускаются. — Просто он иногда такой говнюк, понимаешь?

— Понимаю. — После долгой паузы я добавляю зловещее: — Но...

Реми кивает.

— Он наш говнюк.

— Верно.

В горе или в радости, Ник — наша проблема, с которой нам разбираться. Мы ничего о нем не слышали с тех пор, как он отсюда сбежал, но пару дней назад звонили из Южной стороны и сообщили, что мой брат обитает в «Убежище», и это, блядь, напрягает меня.

Нику там не место. Ни в «Убежище», ни на Авеню, ни в том далеком месте, где туман встречается со смогом, покрывая Южную сторону толстым барьером мглы. Я два года подавлял в себе эту правду, позволяя ему делать всё, что заблагорассудится, сопротивляясь желанию пойти туда и притащить его обратно, и думаю, что могу об этом пожалеть.

Ник сбежал.

Но никто за ним не пришел.

— Нам нужно пойти и забрать его, — решаю я, закрывая дневник.

Реми наклоняется вперед, наблюдая, как он падает в туман.

— А что, если он попытается забрать её обратно? — В его глазах, когда он смотрит на меня, я вижу разочарование. — Как мы можем ему доверять?

— Он не заберет её обратно. — Я никогда еще не был так в чем-то уверен, как в этом. Я видел выражение его лица, когда он осознал весь пиздец того, что натворил. Мой брат может быть импульсивным, эгоистичным и упрямым как осел, но он не мазохист. Он больше не причинит ей вреда, потому что не сможет вынести раны, которую это оставит.

Я настолько погружен в эти мысли, мой обкуренный разум такой же туманный, как небо перед нами, что когда телефон жужжит от уведомления, я почему-то уверен, что это мой брат. Как будто я мог позвать его домой одной лишь тщательно сфокусированной мыслью.

Но это не Ник.

— Твою мать! — Я судорожно ищу свой дневник и бутылку с водой, которую принес с собой сюда.

Реми хмурится.

— Что такое?

— Сол внизу, — говорю я, в спешке собирая наши вещи.

В одно мгновение Реми ныряет к люку, и я знаю, что он, должно быть, думает о том же, о чем и я: что Лавиния там, внизу.

Одна.

Всё ещё восстанавливается.

Без защиты.

Я не то чтобытрясся над ней, но да, выхаживание Лавинии и возвращение её с края пропасти потребовало немало труда. Наверное, в глубине души я знал, что мне предстоит разобраться с собственными проблемами, поэтому появление Сола в башне не должно было стать неожиданностью. Просто это, блядь, очень неудобно и не вовремя. Дело в том, что сегодня она иправда выглядит лучше. Она стала более бодрой, показатели жизнедеятельности в норме, функции организма приходят в порядок. Мы с Реми поднялись на колокольню, чтобы немного расслабиться, а теперь мы укуренные в хлам, с визгом тормозим у подножия лестницы.

Сол вошел сам.

Он стоит возле стены с композитными фотографиями, украшающими заднюю стену, пробегая глазами по каждой маленькой круглой фотографии, составляющей выпускной класс братства. У двери стоит толстошеий солдат, не решаясь полностью войти внутрь, потому что мы все знаем, что он не из Королевской семьи.

Я остро осознаю, что на мне нет ничего, кроме спортивных штанов, даже обуви. И я безоружен.

— Сол, — говорю я, предупреждая его о своем присутствии. Как будто он не знает.

— Саймон, — говорит он, бросив последний взгляд на фотографии, прежде чем повернуться. — Давненько я здесь не был. — Он оглядывается, скользя взглядом от часов на лофте вниз, к комнатам. Он указывает на мою спальню, его кольцо Короля ловит свет. — Это была моя комната. — Он ухмыляется со спокойной ностальгией. — Мы отлично проводили здесь время, твои родители и я.

Я никогда не говорил с Солом о том времени, когда он был Герцогом вместе с обоими моими отцами. У меня уж точно нет никакого желания слушать о том времени, когда моя мать была Герцогиней. Я знаю, что он не в восторге от того, что в доме снова появился настоящий Брюин. Мой сводный брат — единственная реальная угроза его положению.

Обращаясь к Реми, я говорю:

— Эй, почему бы тебе не пойти и не заняться грязным бельем, — и по его мгновенному кивку я понимаю, что он понял код.

Грязное белье.

Мой брат.

Реми не мешкает, бросив Солу кивок, прежде чем схватить ключи и направиться к двери. Я не упускаю из виду быстрый взгляд, который он бросает на дверь моей спальни, и почти уверен, что Сол тоже его заметил.

Сол коротко кивает, и солдат пропускает Реми.

— Уверен, ты пришел сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям о старых добрых временах, — говорю я, скрещивая руки на груди и вставая между Солом и своей спальней. Там Лавиния, вероятно, свернулась калачиком со своим мудацким котенком, уткнувшись носом в мои учебники по психологии. Эта девчонка читает всё подряд. — Полагаю, ты хочешь поговорить о Графах.

— Верно полагаешь. — Он расстегивает пиджак и садится в потертое кожаное кресло. Его туфли начищены до блеска, рубашка хрустящая и выглаженная. Сол Картрайт — не просто Король, он спортивный директор в Университете. Законная работа. То, чем не может похвастаться ни один другой дом. Для внешнего мира он солидный, уважаемый человек. Но на западе? Он жестокий торговец оружием и властная фигура, такой же безжалостный, как и все остальные. Я знал, что за возвращение Лавинии будут последствия, и знал, что именно он будет их осуществлять. — Это уже второй раз, когда один из вас вламывается в особняк Лючия. В первый раз мне удалось это замять, но сейчас? — Он снимает пушинку с плеча. — Что ж, очевидно, это уже чересчур.

— Она наша Герцогиня, — напоминаю я ему. — Ты видел, как мы выиграли её. Мы имеем право на нее претендовать.

Он соглашается:

— У вас есть право на неё претендовать. А также право от неё отказаться, что вы и сделали.

— Это сделалНик, — поправляю я, мышцы напрягаются. — И он не имел права. С нами никто не советовался, и честно говоря, Лайонел знал, что ведет рискованную игру, не раскрыв договоренности между ним и Дэниелом.

Он постукивает пальцем по подлокотнику кресла, сузив глаза.

— Это вопрос собственности.

— А Лавиния — наша.

Сол кажется не впечатленным моим быстрым ответом.

— Тогда набейте свое имя на её заднице, выжгите клеймо Брюинов на её пизде, наполните её тощий животик своими детенышами. Но Лайонел Лючия — Король. Важность его собственности всегда превосходит вашу. Всегда. — Он вытягивает две ладони, взвешивая их. — И тем не менее, вот вы здесь, постоянно на неё посягаете.

Тут он меня уел, но я не жалею, что спас Лавинию. Не после того, как я её нашел.

— И что с того? Хочешь, чтобы я пресмыкался перед ним? Передал партию оружия? Отсосал ему?

Непринужденное выражение лица Сола превращается в камень.

— Ты больше никогда не подойдешь ни к нему, ни к его собственности. Держитесь подальше от Лючии. Эта вражда зашла слишком далеко. Нам нужен его бизнес, так же как ему нужен наш. — Он крутит кольцо на пальце. — Это хрупкая экосистема, Саймон, и вы двое умудрились встрясти её, как землетрясение, за те несколько недель, что находитесь здесь. — Его глаза встречаются с моими. — У меня были опасения по поводу того, что вы двое находитесь в башне одновременно, и пока что вы не доказали, что я ошибался. Лючия созывает собрание, один Герцог пропал без вести, а у Принцев по какой-то причине не хватает пехотинца. К тому же кровного родственника. — Его бровь вопросительно приподнимается, но он не единственный, кто умеет скрывать свои эмоции. Я, блядь, ни слова не скажу о том, что случилось с Феликсом в ту ночь. — Если вы двое продолжите этот разрушительный курс, у меня не будет иного выбора, кроме как принять меры.

Вы двое? Не Реми? Могу лишь предположить, что у него есть дополнительный уровень защиты из-за фамилии Мэддокс.

— Больше никаких проблем не будет, — говорю я, твердо кивая ему. — У меня нет больше никаких интересов к Графам теперь, когда Герцогиня вернулась домой.

Домой. Является ли это домом для неё? После долгих лет жизни с садистом, затем заточения в дерьмовых мотелях и самом шикарном борделе Южной стороны, мне трудно представить, что это не занимает первое место. С другой стороны, клетка и есть клетка.

Сол поднимает подбородок, оценивая меня.

— Хотел бы я сказать, что твоего слова достаточно, Саймон, но я должен сделать из тебя пример. Видишь ли, дела у нас идут неважно. Случайному наблюдателю может показаться, что у меня нет порядка в моем собственном чертовом Королевстве. Как думаешь, что мне с этим делать?

Пожрать говна.

У меня всегда были вежливые отношения с Солом, но по правде говоря, когда я слышу, как он называет Западный край своим Королевством, что-то внутри меня вспыхивает. Он этого не заслужил. Мой батя ушел и позволил ему забрать это. У нас с Ником больше прав на Западный край, чем когда-либо было у Сола.

Благоразумно я ничего из этого не произношу вслух.

— Я не знаю.

— А я знаю. — Сол лезет во внутренний карман своего пиджака и достает небольшой квадратный листок бумаги. Он протягивает его, и я неохотно тянусь, чтобы взять.

Хафф-стрит 8, 23:00.

— Что это? — спрашиваю я. — Задание?

— Бой. Сегодня вечером.

Я хмуро смотрю на адрес. Обычно мы деремся в зале, на нашей территории. Если бой проходит где-то еще, мы теряем контроль над обстановкой и толпой. Это рискованно.

— Но это за пределами Форсайта. Я не дерусь на открытой территории.

— О, ты будешь драться, — говорит он, пригвоздив меня пылающим взглядом. — Более того, ты проиграешь.

У меня уходит добрых тридцать секунд на то, чтобы переварить эти слова.

— Ты хочешь, чтобы я сдал бой. — Мой желудок падает как камень. — Ты собираешься поставить против меня.

Он выдает медленную, холодную ухмылку.

— И именно поэтому ты проиграешь неожиданно, правдоподобно, разрушив надежды и мечты каждого лоха, который поставит деньги на легкие шансы. Такой куш вполне может стать началом компенсации за все те проблемы, что вы доставили с этой ситуацией с Лючией. — Он встает и застегивает пиджак, кивая на закрытую дверь моей спальни. — О, и эта маленькая Герцогиня, которую ты припрятал в своей постели? Возьми её с собой. Ей нужно понять, что её отец — не единственный Король, которого ей следует бояться.