Лавиния

Крик застревает у меня в горле, руки и ноги сведены судорогой и зажаты. Я бы брыкалась, но стенки сундука смыкаются вокруг меня, позвоночник скручен и ноет. Я ищу свет, который должен просачиваться сквозь щели в дереве, но его нет. Нет ничего, кроме биения моего сердца и судорожных вздохов, чтобы отмерять ход времени. Как долго я здесь? Дни? Недели? Может, я была здесь всегда. Может, всё, что я есть, заключено в этих тесных, неудобных рамках паники. Может, я родилась здесь и умру здесь. Звездная пыль. Разве не так называл меня Реми?

— Эй, эй, всё хорошо. — Эти слова пронзают поверхность тьмы, и я цепляюсь за них. Глубокий, мягкий тембр голоса звучит так близко, что я чувствую его тепло. — Ты в безопасности.

Правда?

Я думаю, медленно осознавая, что это голос Сая. Я начинаю вспоминать последние... сколько бы там ни прошло часов с тех пор, как он вытащил меня из сундука. Поездка, лифт, потеря сознания, ванна, а затем я уснула, прижавшись к груди Реми. Но это не значит, что я в безопасности. Разве Сай из тех людей, что спасают девушку только для того, чтобы потом её сломать?

Нет, это по части его брата.

Тяжесть его ладони ложится на напряженный изгиб моего позвоночника.

— Ты не в ящике, — говорит он мне хриплым ото сна голосом. — Ты в башне. В моей постели. Уже почти утро.

Дрожь облегчения каскадом прокатывается по моим конечностям, паралич опадает, как чешуя. Я вспоминаю, как он нашел меня такой в прошлый раз, как использовал мое распластанное, застывшее тело для своего удовольствия. Однако сейчас я не чувствую от него подобного настроя. Может быть, как и Реми, всё, что они видят, — это боль и травму, а не ту женщину, которой я когда-то была.

Может, я им больше даже не нужна. Сломанная игрушка, которую использовали и выбросили, а потом достали обратно из мусорного ведра.

Прах к праху.

Пыль к пыли.

Эта мысль выбивает из колеи сильнее, чем мне хотелось бы признать.

— Лавиния? — спрашивает он, перелезая через меня, чтобы видеть мое лицо. На другой стороне комнаты ярко горит лампа, вырисовывая резкие черты его лица. Он берет мою руку с подушки, осторожно обращаясь с капельницей, поворачивает её и прижимает пальцы к тонкой коже моего запястья. — Тебя тошнит? Голова кружится? Что-то болит?

Сглотнув, я хриплю:

— Где он?

Повисает секундная тишина, его глаза бегают туда-сюда, изучая мои в поисках ответа.

— Ник? Я же говорил тебе. Его здесь нет. Даже если бы он попытался вернуться, мы бы его не впустили. Реми стоит на страже.

Я качаю головой.

— Нет. Не... — мои челюсти сжимаются от нежелания произносить его имя. — Я о котенке. Что он с ним сделал? — Мы заключили сделку. Если бы я не смогла о нем заботиться, Ник должен был передать котенка Верити или кому-то из других шлюхорезок братства. Кому-то, кто позаботился бы о нем, полюбил бы его.

Но Ник нарушает обещания.

Теперь я это знаю.

Сай моргает.

— Котенок.

— Архигерцог, — говорю я, чувствуя, как на глаза наворачиваются неконтролируемые слезы. — Он от него избавился, да?

— Нет. — Ответ Сая словно сжимает мои легкие кулаком. — Он оставил его себе.

Я выдыхаю всем телом, содрогаясь.

— Он всё ещё здесь?

Глаза Сая сужаются.

— Да, он, наверное, в комнате Ника. Там он и обитал.

— Он мне нужен. — Позже мне, возможно, будет стыдно за то, как дрогнул мой голос, но сейчас я просто умоляюще смотрю в глаза Сая. — Пожалуйста?

Он смотрит на меня так долго, что в груди начинает расцветать тревога, но в конце концов, сжав челюсти, он бормочет:

— Господи. Дай мне минуту.

Он выходит из комнаты, и я слышу шлепанье его босых ног по деревянному полу, за которым следуют щелчки открывающихся и закрывающихся дверей. До меня доносится низкое рокотание его голоса.

—...вытаскиваешь её с того света, а всё, что её волнует, — это блядский кот. — Дверь хлопает, открывается другая. — Где ты, мелкий... а, вот ты где. Стой смирно. — Слышится шуршание и ругань. — Иди сюда, мелкий засранец! — рычит он. — Только попробуй, блядь, зашипеть на меня!

Он появляется минуту спустя с напряженным лицом, потемневшими глазами, но всё, что я действительно вижу, — это белый комок шерсти, который бьется о его грудь. Я пытаюсь сесть, но руки кажутся такими слабыми, что дрожат под тяжестью туловища. Мне удается лишь немного приподняться на подушках, прежде чем Сай бесцеремонно сваливает барахтающегося котенка мне на бедра.

— Арчи, — плачу я, прижимая его извивающееся тельце к груди. Сначала он напряжен, но стоит ему понюхать мою руку, как его маленький хвостик начинает ходить ходуном. Я утыкаюсь носом в его макушку, воркуя: — Эй, мой маленький боец. Я так по тебе скучала. А ты по мне скучал? — Шмыгнув носом, я украдкой осматриваю его, убеждаясь, что он невредим. Он кажется больше... сильнее... как будто счет дням ускользнул от меня. Время шло, и всё росло и менялось.

Он успокаивается почти мгновенно, его маленький моторчик-мурчалка оживает. Глаза Арчи такие же голубые, как у Сая, и когда он тянется вверх, чтобы потереться щекой о мой подбородок, я позволяю себе слабую улыбку.

Сай стоит в изножье кровати, свирепо глядя на костяшки своих пальцев. Капелька крови стекает по его большому пальцу, и когда он поднимает голову, наши взгляды встречаются на расстоянии.

Если бы у меня были слова, я бы объяснила, что он больше, чем котенок. Я провела годы в коробках, больших и маленьких, и ни разу не оставила после себя отпечатка. Архигерцог — это измененная судьба.

— Спасибо, — шепчу я, прижимая Арчи ближе.

— Ты не скажешь мне спасибо, когда он заразит тебя какой-нибудь тупой кошачьей болезнью. Сейчас твоя иммунная система, наверное, держится всего на трех молекулах сахарозы.

Я глажу ладонью пушистую спинку Арчи.

— Со мной всё будет в порядке.

Взгляд Сая цепляется за что-то. За расческу, которую Реми, должно быть, бросил на кровать несколько часов назад. Сай тянется, чтобы взять её, его брови сходятся на переносице.

— Он закрасил её черным.

— Ничего страшного, — заверяю я. Она была в той посылке, которую девочки прислали мне, когда я только попала сюда, так что я не то чтобы сильно к ней привязана.

Сай окидывает меня долгим взглядом, словно я упускаю что-то очевидное.

— Сплошной черный цвет означает, что он о чем-то сожалеет.

Моргнув, я говорю:

— О, ясно. — Либо я такая же чокнутая, как Реми, либо провела с ним слишком много времени, потому что для меня это имеет абсолютный смысл. Зачем говорить «прости», если можно это нарисовать?

Сай резко выдыхает, кладя расческу на тумбочку.

— Что ж, раз мы все не спим, можно попробовать тебя немного покормить, — говорит он, хватая футболку. На секунду он замолкает, сжав губы. — Если этот ублюдок нассыт, насрет или наблюет в мою кровать...

— Он не станет, — заверяю я его, откидываясь на подушки.

Сай выглядит агрессивно скептичным по отношению к этому заявлению, но все равно выходит из комнаты. В голове все немного прояснилось, хотя мысли все еще слегка размыты по краям. Мозг как будто набит ватой, а ноги... боже, как болят мои ноги. Болит всё, но ничто не болит так сильно, как они. Любая надежда найти удобную позу тает в ту же секунду, как я пытаюсь пошевелиться. Мои мышцы задеревенели и ноют, и даже вытянуть руки — настоящая пытка.

К счастью, Арчи отлично отвлекает.

Несколько минут он топчется по одеялу вокруг моего живота, разминая его своими маленькими коготками. Все это время он смотрит на меня снизу вверх, и я долго думаю, о чем он думает. Он решил, что я его бросила? Или просто ждал меня, предполагая, что я вернусь? В конце концов, мои мысли переключаются на пустой участок кровати рядом со мной. Всего несколько минут назад там спал Сай. Я прокручиваю это в голове, пытаясь понять, как и почему это произошло. Мысль о том, чтобы оказаться в кровати Ника — возможность того, что он в любой момент может завалиться сюда и найти меня здесь, слабую и уязвимую, — заставляет мой пустой желудок скручиваться и урчать. Но если его действительно здесь нет, если его кровать пустует, то я бы ожидала, что они положат меня туда. Спрячут подальше. Чтобы не мешала.

Зачем держать меня так близко, если они не собираются мной пользоваться?

Я слышу голоса в гостиной, но они тихие, далекие и почему-то успокаивающие, и по большей части я просто благодарна за это. За то, что я не одна. Это чувство комфорта усиливается урчанием Арчи, и я знаю, что это глупо, но мне нравится думать, что я чувствую, как мои уязвимые раны постепенно затягиваются.

Я почти засыпаю.

Именно звук приближающихся шагов заставляет меня напрячься, глаза моментально устремляются к двери.

Мгновение спустя появляется Реми, его белые волосы еще более растрепаны, чем обычно. Он опирается обеими руками о дверной косяк, наблюдая за мной.

— Не засыпай, — говорит он, постукивая кончиками пальцев по дереву. — Это уже третья попытка Сая впихнуть в тебя этот суп. Он скоро ебу даст.

Я хмурюсь.

— Третья? — Я помню первую, но больше ничего.

Реми хмыкает.

— Пару часов назад ты почти проснулась. Ворочалась, но снова отрубилась. — Он наконец входит в комнату, чтобы неуклюже плюхнуться на кровать, на пустое место Сая. — Скоро встанет солнце. Возможно, всё станет цианиновым. — Он сплетает пальцы за головой, растянувшись на кровати, и, несмотря на то, что за ночь он, вероятно, почти не спал, он буквально вибрирует от энергии, покачивая ногой. Когда он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, его глаза широко открыты и блестят, зрачки расширены настолько, что от изумрудно-зеленого осталась лишь тонкая каемка. Буднично, он заявляет: — Я собираюсь поцеловать тебя.

И это единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем он прижимается губами к моим губам.

Пока его губы нежно касаются моих, я чертовски благодарна за то, что у меня нет сил. Если бы они были, мне пришлось бы выбирать — оттолкнуть его или нет, а затем столкнуться с вероятностью того, что я бы этого не сделала, потому что у Реми есть одна особенность.

Особенность в том, как сладко он целуется.

Он наклоняет голову, и поцелуй получается поверхностным, мягким. Он даже не пытается углубить его, раздвинуть мои губы для своего жадного языка. Это чувственное касание кожи к коже, словно он просто здоровается.

— Хотел сказать тебе, — произносит он прямо в уголок моих губ. — Я наконец нашел звезды.

— Да ёб твою мать, Реми. — Голос Сая прорезает тишину этого момента. — Ты не мог хотя бы подождать, пока ей не снимут капельницу, чтобы начать ебсти ее ногу?

Реми падает на спину, выглядя совершенно невозмутимым.

— Я просто вводил ее в курс дела.

— Нам нужно закинуть что-нибудь в твой желудок, — говорит Сай, балансируя кружкой и бутылкой воды в руках. — Садись.

Дрожа, я пытаюсь сесть, нечаянно толкнув Арчи, когда мое тело делает неловкий рывок. Я не возражаю, когда Реми хватает меня за плечи, поднимая мой торс. Когда я впиваюсь пятками в матрас, его зеленые глаза улавливают мое болезненное выражение лица.

— Ноги пиздец болят, да? — Реми не дает мне возможности ответить, хватая меня за талию, чтобы без усилий подтянуть выше по кровати. Он прислоняет меня к изголовью, как тряпичную куклу. — У меня есть мазь для мышц, — говорит он, вскакивая и вылетая из комнаты.

Вспышка раздражения, пробегающая по мне, острая, но недолгая. Даже при самых идеальных обстоятельствах нет ничего хуже, чем быть беспомощной. А в таких обстоятельствах, как эти?

— Принимай, — говорит Сай, осторожно вкладывая кружку — с супом, как я понимаю, — мне в руки. — Буквально. Если хочешь вернуть силы, тебе нужно есть, — он многозначительно ставит бутылку воды на тумбочку рядом со мной, — и пить. Поднимай уровень электролитов.

Суп теплый, но не горячий, тепло едва просачивается в мои ладони, когда я подношу кружку к губам.

— Осторожнее, — говорит Сай, подаваясь вперед, чтобы придержать кружку, когда мое запястье дрожит.

Арчи вскакивает и шипит на это движение, белая шерсть на его спине и хвосте вздыбливается в защитной реакции.

Сай отдергивает руку за долю секунды до того, как лапа котенка совершает выпад.

— Какого хуя... ты! Этомоя кровать!

Арчи прижимает уши и шипит так яростно, что весь его пушок дрожит от напряжения.

Глаза Сая становятся каменными, кулаки и челюсти сжимаются.

— Клянусь богом, я пну этого ублюдка так, что он улетит обратно на восток нахер.

Хмурясь, я притягиваю Арчи обратно к своему бедру.

— Что ты с ним сделал?

Глаза Сая лезут на лоб.

— Чтоя с ним сделал? — Он поднимает руку, усеянную царапинами. — Он терроризирует меня с первого же дня. Ебучий грызун-переросток, носится тут так, будто он, блять, хозяин этого места.

— Расслабься. — Реми возвращается, похлопывая друга по плечу. Мне он говорит: — Он ничего не делал. У Сая просто аура такая. Контролирующая пиздец, самоуверенная, безрадостная. Другими словами, Архигерцог чувствует, что он полный конч. — Словно в подтверждение своих слов, Реми протягивает руку и без малейших проблем чешет Арчи под подбородком. — Он к нему привыкнет.

— Ни хуя подобного, — рычит Сай.

Реми закатывает глаза.

— Я обращался к коту. А теперь давай посмотрим, с чем мы тут имеем дело. — Он отбрасывает одеяла, обнажая мои голые, покрытые синяками ноги, а затем садится на кровать лицом ко мне. Я в испуге прижимаю кружку с супом к груди, но Реми лишь успокаивает меня, положив руку мне на голень, приподнимает мои ноги и устраивается между ними, положив каждую икру себе на колено.

Сай внезапно заинтересовывается чем-то на своем столе, садится на стул и открывает поношенный блокнот в кожаном переплете.

— Ешь, Лавиния.

Реми выразительно смотрит на меня.

— Видишь?

Неохотно я подношу кружку к губам, наконец-то распробовав ее содержимое. Курица с лапшой, в меру соленая.

— Как я уже говорил, — начинает Реми, выдавливая на ладонь немного мази с запахом ментола. — Я все понял. Звезды, помнишь? — Он встречается со мной взглядом, пока его руки начинают втирать крем в мои икры. — Я знаю, почему постоянно видел, как ты падаешь.

— Ууууф, — это все, что я могу выдавить из себя, переполненная одновременно и вкусом супа, и ощущением его умелых пальцев, нежно массирующих мои мышцы круговыми движениями.

— Реми, — произносит Сай, его голос звучит мягко, но твердо, хотя он и не поднимает взгляд, продолжая водить ручкой по блокноту. — Прекращай. Ей сейчас не до этого дерьма.

— Это была не ты, — продолжает Реми, игнорируя его. Он был прав насчет того, что у Сая есть аура. Она темная и неприступная, неуловимое ощущение угрозы. Но сейчас аура Реми настолько разорванная, что я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Она безумная и слишком настороженная, как непрекращающееся жужжание. — Я вспоминал твою сестру.

Сай с грохотом бросает ручку, а затем поворачивается, чтобы свирепо посмотреть на него.

— Что я только что, блять, сказал?

Но я замерла, кружка зависла перед моим ртом.

— Ты знаешь мою сестру?

— Ни капли, — отвечает Реми, заставляя меня поморщиться, когда его пальцы впиваются мне под колени. — В том-то и дело. Я никогда с ней даже не встречался, но она была там.

Я опускаю кружку.

— Где?

— На скале.

Я смотрю на Сая, от замешательства голова идет кругом.

— Когда это было?

— В ту ночь, когда умерла Тейт, — объясняет Сай, зарываясь пальцами в копну своих темных кудрявых волос. Футболка, которую он ранее схватил с пола, облегает его торс, мятая и тонкая, и меня поражает, насколько измученным он выглядит. — Это было чуть больше двух лет назад, — продолжает он, снова беря ручку лишь для того, чтобы постукивать ею по блокноту. — Реми почему-то думает, что она была там, когда это случилось.

Реми оборачивается и рявкает:

— Я, блять, был там! — и его следующее сжатие моих икр — это уже не массаж, а скорее злобная хватка, от которой я вскрикиваю. Он резко оборачивается, бормоча: — Бля, — а затем: — Прости, Винни, прости. — Я выдыхаю боль, напряженная и сопротивляющаяся, когда он поднимает мою лодыжку к своему плечу, заставляя меня растягивать ногу. — Но я был там. И Летиция тоже. Вот почему я постоянно видел тебя в звездах. Вы так похожи, и это единственный раз, когда я ее видел. Там, ночью, на скале.

Мои мысли накатывают бурными волнами, разбиваясь о разум резкими порывами.

— Два года назад? — Я пытаюсь думать, уловить нить, прежде чем пальцы Реми заставят их раствориться в пульсирующем осознании моей боли. — Это... было примерно тогда, когда она пропала?

— Именно. — Губы Реми сжаты в плотную, мрачную линию, но в его глазах блестит тревожное возбуждение. — Так что тебе стоит рассказать нам о своей сестре. Зачем ей было там находиться? Какая она? Она в наркобизнесе? Она тусовалась с Графами, или...

— Хватит! — Сай встает, бросая на Реми суровый, но усталый взгляд, и указывает на меня. — Господи, Реми, посмотри на нее. Она едва может удержать свой суп. Дай ей отдохнуть.

Я бы поникла под пронзительным зеленым взглядом Реми, если бы уже не находилась в таком состоянии. Смертельно уставшая. Больная. Настолько, блять, потерянная.

Реми опускает голову, наблюдая за тем, как его пальцы скользят вверх по моему бедру. Они останавливаются на синяке, и он долго смотрит на него. Возбуждение сходит с его резких черт лица, оставляя после себя что-то закрытое и темное, пока он осторожно опускает мои ноги на кровать.

— Тогда позже, — говорит он, вставая.

Теперь-то все встает на свои места.

Эта доброта.

Эта нежность.

Эта щемящая сладость того поцелуя.

Теперь я важна, потому что он думает, что я что-то знаю.

Сай вдавливает пальцы в глаза со стоном.

— Мне нужно готовиться к этой лекции.

Только тогда я замечаю слабый утренний свет, льющийся через окно над его столом. Неужели прошло всего семь часов с тех пор, как Сай вытащил меня из сундука? Он кивает мне, из-за легкой щетины на челюсти он выглядит несправедливо изможденным.

— Съешь и выпей, сколько сможешь, а потом снова ложись спать. У тебя еще осталось несколько часов капельницы.

— Вы оставляете меня здесь? — спрашиваю я, едва не выронив кружку. — Одну? На весь день?

Ник вернется. Он вернется и найдет меня здесь, а потом он...

Реми забирает кружку из моих рук.

— Не волнуйся, Винни. Я остаюсь. — В его глазах читается странная пустота, когда он протягивает руку, проводя кончиком татуированной костяшки по линии моей челюсти.

Облегчение от осознания того, что Ник не сможет до меня добраться, позволяет мне выдохнуть и снова зарыться под одеяло. Но я не закрываю глаза. Вместо этого я смотрю, как уходит Реми. Эти мужчины доказали, что ценят меня. По крайней мере, на каком-то уровне. Как Герцогиню или просто как игрушку, которую они не хотят отдавать никому другому? Я не знаю. То, как Реми становится холодным, заставляя меня чувствовать себя неуверенно, настороженно — настолько знакомо, что накрывает меня, как одеяло. Я натягиваю его на себя, пока не сворачиваюсь калачиком рядом с урчащим тельцем Архигерцога и не засыпаю.

Мне снова снится Летиция.

Она снилась мне и раньше, когда я была в сундуке, но я никогда ее не видела — только слышала ее голос. На этот раз все наоборот. Я нахожусь внутри дома — дома моего отца — и смотрю из окна на то, как она качается на качелях; бледный свет луны, словно огонь, играет в ее золотистых волосах. Здесь она моложе, с еще только формирующимися изгибами старшеклассницы. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, а сидит она идеально прямо, лицо застыло в каменной безмятежности. Это одна из тех вещей, которые людям больше всего нравятся в моей сестре. Самообладание. Тиша никогда не выходит из образа. Она — именно то, чем мой отец лишь притворяется, вылепленная его уроками настолько точно, что выросла в этот идеальный образ безжалостной кукольности. Я часто задавалась вопросом, насколько сильно его раздражало смотреть на нее. Считает ли отец ее своим шедевром? Или при виде ее он чувствует собственную неполноценность?

Я не знаю, как долго держусь за этот сон, но кажется, что я наблюдаю за ней на этих качелях очень долго. Настолько долго, что она взрослеет прямо на моих глазах, превращаясь из стройной школьницы в ту молодую женщину, какой я видела ее в последний раз два года назад. Черты лица заостряются, становятся более утонченными, волосы удлиняются, и она ни на секунду не отводит от меня взгляд. Ни разу.

Это должно было бы нервировать, но это не так. Во всем этом есть какая-стя странная умиротворенность, мертвая тишина, даже когда дует ветер, хлеща волосами по ее лицу.

А потом она начинает разлагаться.

Ее щеки становятся впалыми и серыми, глаза мутнеют. Кожа на костяшках пальцев, обхвативших веревки качелей, лопается и сворачивается. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, отталкиваются и сгибаются, и она разрушается прямо на моих глазах, так и не оторвав от меня своего взгляда.

Что-то жаляще щиплет меня за тыльную сторону ладони, и я отшатываюсь от окна, просыпаясь от судорожного вздрагивания всего тела.

Рефлекторно я отдергиваю руку.

— Расслабься, Винни. — Мягкий голос Реми прорывается сквозь сон. Я моргаю, и жесткая линия его челюсти попадает в фокус. — Я просто вытаскиваю капельницу. Не надо тут зеленеть.

Жжение длится всего секунду, а затем он проводит по коже чем-то холодным, влажным и пахнущим спиртом. Я осознаю шорох моих простыней и ощущение его большого пальца на моем бедре, пересчитывающего звезды, несмотря на то, что он сказал мне, что все это реально. Что он видел ее.

Летицию.

И все же, мне нужно спросить.

— Ты действительно видел ее? — шепчу я.

Он поднимает взгляд от моего бедра. У Реми потрясающие глаза — зеленые, но такие яркие, что при правильном освещении они могли бы показаться желтыми — и я надолго теряюсь в них. Пока он не кивает.

— Я видел ее.

Слова звучат тихо, но уверенно, и несут в себе один захватывающий факт.

Может, Реми не такой уж и сумасшедший в конце концов.

— Ты знаешь, что она там делала? С Тейт?

Кусочков пазла слишком много, чтобы я пыталась их разобрать и связать воедино. Летиция. Тейт. Скалы. Смерть.

— Ничто из этого не имеет смысла, — бормочу я слабым, тонким голосом, и мне хочется попросить показать его Скорбящую Богоматерь — чтобы убедиться, что все это по-прежнему реально, — но я этого не делаю.

Теплые пальцы скользят по моему лбу.

— Тогда поговорим об этом позже. Спи, Винни. — А затем Реми повторяет мне то, что я сказала ему несколько недель назад. — Когда проснешься, тебе станет легче.

Но я вспоминаю тот сон, в котором смотрела на Летицию на качелях, как ее кожа становится тонкой, как бумага, трескаясь и сворачиваясь, и моя рука тянется к нему как раз в тот момент, когда он собирается отойти.

— Ты не мог бы... остаться?

Он делает паузу, склонив голову.

— Хочешь, чтобы я полежал с тобой, или типа того?

Как только эта мысль обретает словесную форму, она звучит пугающе.

— Мог бы ты... почитать мне? Совсем немного. Это помогает...

— Это помогает тебе понять, когда ты спишь. — Он дважды моргает, а затем начинает оглядывать комнату, барабаня пальцами по бедрам. — Хорошо, давай посмотрим, что у нас тут есть. — Он берет со стола Сая толстую, тяжелую книгу. Из нее во все стороны торчат разноцветные закладки, и Реми открывает ее на синей. — Он исследовал то, что со мной делали в Святой Марии... — Уставившись на страницу, он предупреждает: — Это дерьмо такое скучное, от него краска на стенах облупится.

— Мне все равно. — Я подкладываю руку под щеку, наблюдая, как он откидывается на пустое место рядом со мной. Он устраивается поудобнее, зажав спящего Арчи между нами. К его глазам не вернулась былая маниакальная дикость, но теперь в них читается какая-то тяжесть, его веки отяжелели, пока он пробегается взглядом по странице.

Но когда он открывает рот, то вовсе не для того, чтобы читать.

— Перес трахал тебя?

Я провожу ладонью по спине Арчи и задаюсь вопросом, изменило бы это что-нибудь. То, что Перес трахал меня. Сделало бы это меня порченым товаром?

— Нет, — отвечаю я.

Он переводит пытливый взгляд на меня.

— Кто-то из других Графов? Кто-то из парней твоего отца?

— Мой отец никогда бы не позволил никому из них притронуться ко мне. По крайней мере, до тех пор, пока... — Я замолкаю, потому что теперь это, наверное, уже не имеет значения. Выйти замуж за Переса вдруг кажется чем-то совершенно невозможным, и до меня доходит — по-настоящему доходит, возможно, в первый раз — что вот что значит быть Герцогиней. Что я занята. Присвоена. Снята с торгов.

Реми закрепляет эту мысль единственным вопросом, и его глаза вспыхивают, впиваясь в мои.

— Тогда чьи отпечатки пальцев в виде синяков у тебя на бедрах?

Я замираю, как каменная, рука застывает на изгибе спящей спины Арчи. Внезапно холод, который я раньше видела в его глазах, обретает смысл. Я плотно поджимаю под себя руки и ноги, как будто это может защитить меня от воспоминаний о Нике, нависающем надо мной, прокладывающем свой путь внутрь. Обхватив себя руками, я просто качаю головой.

Но Реми знает.

Я вижу это по тому, как закрываются его глаза, как пустеет лицо.

Он возвращается к книге. Откашлявшись, он начинает:

— Нейропсихиатрические методы стимуляции. Принципы и практика электросудорожной терапии. Часть первая...

Я не засыпаю.

Я погружаюсь в это, отчаянно ища передышки.

— Сукин... — ругательство звучит скрипучим шепотом, за которым следует мягкий глухой стук. Я переворачиваюсь и вижу, как Сай проскальзывает между простынями. Его лоб нахмурен, на губах застыла мрачная гримаса. Даже в полусне я узнаю этот взгляд.

Сай против Архигерцога.

Наши глаза встречаются в темноте, и он замирает. Перед тем, как он произносит слова, повисает напряженная секунда тишины.

— Я ненавижу твоего злоебучего кота. — Затем, неловко: — Тебе нужна вода? Еда?

Часы на другой стороне комнаты показывают 1:32. В маленькое окошко под потолком кирпичной стены не проникает ни капли света. Он без футболки, в черных шортах — только-только ложится спать.

Я качаю головой, отстраненно задаваясь вопросом, куда делся Реми. Я все еще слышу в голове его тихий, хриплый голос, цитирующий слова со страниц, но это, должно быть, было несколько часов назад.

Губы Сая сжимаются в тонкую линию, челюсть напрягается. Сначала я думаю, что это признак того, что он не верит мне насчет еды, но его взгляд метнулся вниз, к выпуклости моей груди, а затем обратно, — движение было настолько быстрым, что показалось мне непроизвольным. Его зрачки расширяются и сужаются.

Когда мой желудок скручивается, это тупое, потерянное ощущение, которое снова вспыхивает к жизни. Так же непроизвольно, как и его собственный взгляд, я опускаю глаза на его губы. Ночь вечеринки равноденствия у Баронов кажется прошедшей целую вечность назад, но я все еще помню, как он целовал меня — неуклюже, отчаянно и слишком напористо. Наверное, поэтому я думаю об этом сейчас. У меня так и не было возможности переварить это, разложить по полочкам, засунуть на задворки сознания как нечто неважное — разовое событие. Как странно думать о том, что эти губы касались моих, теплые и жаждущие. А теперь, когда я лежу в его постели глубокой ночью, слабая и податливая, он волен получить это снова.

Тянется долгая пауза, во время которой единственное движение между нами — это пульсирующая мышца на его челюсти. Пока...

Мяу?

Арчи разрушает этот момент, возвращая воздух в пространство между нами. Сай хмуро смотрит на котенка, свернувшегося клубочком у моей шеи, и, не говоря ни слова, кладет подушку между нашими торсами.

Он отворачивается в другую сторону, переворачиваясь на бок.

Это уважительный жест, который проникает в мой мозг. Сай никогда не былуважительным со мной, ясно давая понять, для чего, по его мнению, годятся женщины. Я сбилась со счета, сколько раз он называл меня шлюхой и потаскухой. Этот жест вытесняет наружу другой вопрос, который меня беспокоил. Вопрос, который я игнорировала, но пока я пялюсь на стену из подушки, он просачивается на поверхность.

Рассказал ли ему Реми о том, что со мной сделал Ник? Считает ли он, что я это заслужила? Трудно примирить две разные стороны его личности. Ту, которая причиняет боль, и ту, которая исцеляет.

На этот раз мне требуется больше времени, чтобы уснуть, и я не уверена, что Сай тоже спит. Тлеющий жар нарастает между нами даже на таком расстоянии. Наконец, я слышу мерный ритм его дыхания. Я сосредотачиваюсь на этом звуке, пока мой мозг не успокаивается, и я снова не ускользаю в сон.

«У меня есть секрет».

Я резко просыпаюсь с бешено бьющимся сердцем, руки шарят вокруг в её поисках.

Конечно, Летиции здесь нет.

Её здесь нет, но она в моей голове, наполняет её вопросами и тревогами, и я позволяю этому заставить меня сесть. Пот течет по спине, остывая от прикосновения воздуха. Солнце, светящее в окно, яркое и теплое, со всем блеском ясного осеннего утра освещает каждый угол комнаты. Как только пульс успокаивается, я также осознаю, что я одна, и меня это вполне устраивает.

Я свешиваю ноги с кровати, проверяя их на вес. Я не в первый раз встаю или хожу. И Реми, и Сай помогали мне во время походов в ванную, неловко топчась за дверью, но это были быстрые вылазки только с одной целью: вернуться в постель.

Прямо сейчас я не хочу ничего больше, кроме как покинуть её.

Используя вернувшуюся в руки силу, я отталкиваюсь от матраса и сразу же тянусь к стене. Я настороженно встаю, проверяя способность своих ног выдержать мой вес. Я обретаю равновесие, а затем делаю неуверенный шаг, потом еще один, мои босые ноги бесшумно ступают по полу.

Дверь спальни уже открыта; знак того, что парни присматривают за мной. Время шло в смутных промежутках света и тьмы, сна и бодрствования, и даже это казалось размытым и нечетким, наступая без всякого порядка. Сколько дней прошло? Мой мозг больше не отмечает время ходом дней, и это меня беспокоит — это неведение.

Я вхожу в главную комнату, мои шаги скованы и осторожны, и замираю, когда вижу Реми, спящего на диване. Его длинные ноги вытянуты за край, босые ступни свисают. Руки скрещены на груди, словно он уснул посреди каких-то невыразимо тяжких раздумий, что подчеркивается слабой складкой между бровями.

Я прислушиваюсь, нет ли Сая или кого-то еще, и когда убеждаюсь, что не сплю только я, на цыпочках прохожу мимо него и сосредотачиваюсь на своей цели.

Комната Ника.

Его запах ударяет в нос еще на пороге, и моя спина деревенеет. Я даже не знала, что у него есть свой специфический запах, пока он не ударил меня по лицу. Он теплый, мускусный, мужской. Первое, к чему метнулся мой взгляд, — это кровать. Воспоминание о том, как Ник связывает меня, проталкиваясь внутрь, нахлынуло волной.

«Ты делаешь больно мне, я делаю больно тебе».

Я стряхиваю это с себя, как туман, который грозит облепить меня. Я здесь не для того, чтобы заново переживать прошлое. Я здесь, чтобы найти ему доказательства.

Инстинктивно я знаю, что именно здесь найду то, что ищу. Ник был самым выдающимся протеже Дэниела Пэйна. У него есть талант узнавать слабое место врага, и я сама дала ему эти знания, когда попросила украсть кое-что для меня.

Глубоко вздохнув, я вступаю в безликую комнату. Ник никогда её не украшал. Он не вешал картины, как Реми, и не заполнял книжные полки, как Сай. В этой комнате он хотел обладать только одной вещью — мной.

Я избегаю кровати до тех пор, пока не понимаю, что больше искать негде, но потом меня осеняет. Он хотел бы, чтобы это было близко, трофей, к которому можно прикоснуться по первому желанию. Конечно же, это должно быть здесь, на этой кровати, где он уже так много у меня отнял.

Я подхожу и поднимаю подушку.

Под ней, рядом с длинным острым лезвием ножа, лежит коробка из-под сигар; резинки всё еще на месте.

Медленно я опускаюсь, присаживаясь на край матраса, и снимаю резинки одну за другой. Когда они складываются стопкой рядом со мной, я поворачиваю коробку и делаю глубокий вдох. Я чувствую себя как Реми, больше не в силах доверять собственной памяти. Знать, что реально, а что нет. Я знала, что у моей сестры были секреты. Она их любила. Торговала ими. Но услышать то, что сказал Реми, что она была на скале в ту ночь, когда погибла их подруга Тейт?

Это не укладывается в голове. Летиция — идеальная дочь, любимица моего отца. Она всё делала правильно — лучше. За исключением того, что... у неёбыли секреты. Часто она ускользала по ночам, заставляя меня прикрывать её резкими насмешками и произносимыми шепотом угрозами. Я просто думала, что она спит с парнями из братств в Университете — блядует, пока наш отец не приковал её к Пересу.

Ни в каком из миров я бы не подумала, что её секреты пересекутся с Западным краем.

Я поднимаю крошечную золотую защелку и откидываю крышку. Внутри сокровища Летиции: гранитный камень, грязная, запятнанная лента, чек с нацарапанными на обороте цифрами. Я беру пулю, поднося её к свету, словно это может решить какую-то невероятную загадку.

Но не решает.

Я откладываю всё это в сторону, раскладывая поверх матраса Ника, пока не добираюсь до фотографии на самом дне.

Раньше в этой фотографии для меня не было никакого смысла. Двое полосатых носков на переднем плане, водоем и деревья вдалеке. Это вид сверху, скала. Я изучаю ступни, пытаясь найти подсказку, что-то, что скажет мне, почему Летиция хранила это здесь, в этой коробке со всякой всячиной.

В конце концов, я просто чувствую себя гребаной идиоткой, понимая, что упустила нечто столь очевидное. Я списываю это на то, что у меня не было возможности как следует осмотреть содержимое этой коробки. Сначала мне пришлось прятать её от отца, а потом меня перепродавали по всему Форсайту, как заблудшего питомца. Но теперь я вижу это ясно, как божий день. Всё дело в том, как расположены пальцы ног, направленные друг к другу, мизинец к мизинцу.

Одинаковые носки.

Разные девушки.