Ник

Я не уезжаю от башни. Мысль о том, чтобы сидеть в тачке, дожидаясь зеленого на светофорах, оказавшись в ловушке тишины собственного дыхания, заставляет мою кожу стягиваться. Вместо этого я иду пешком, направляясь на юг по Авеню, борясь с притяжением двух одинаково разрушительных и мощных магнитов. Тот, что вцепился мне в спину, грозится утащить меня обратно на запад, к Герцогам, к семье, к Лавинии.

К людям, которые меня ненавидят.

Я ушел так быстро, что даже не подумал надеть рубашку, а октябрьский воздух становится прохладным. Твою мать, я едва не забыл захватить кроссовки, прежде чем сбежать по лестнице; от одной мысли о том, чтобы задержаться в этой башне хотя бы на секунду дольше, мой желудок сводит судорогой. И хотя челюсть всё еще ноет от удара Реми, я сбежал, как сучка, не из-за его кулака.

А из-за нее. Лавинии. Моей Ласточки с перебитыми крыльями.

Вид её на этом диване, с желтушной кожей, фиолетовой и в синяках, с проступающими ребрами, нанес мне удар куда более сильный, чем кулак Реми когда-либо мог бы. Всё дело было в мысли о том, что она откроет глаза и посмотрит в мои, потому что я провел последние четыре ебаных дня, пытаясь их забыть, и — ладно.

Ладно, я ссыкло.

Мне плевать, кто об этом знает.

Мои пальцы крепко сжимаются, эмоции захлестывают меня, дикие и яростные. Когда я оставил её у отца, я знал, что это наказание. Я просто не думал...

Да, мудак, ты просто не хотел думать.

— Чего бля? — спрашивает какой-то торчок, и я резко останавливаюсь. Он прислонился к сетке-рабице, натянутой на витрине магазина, его левый глаз дергается. — Ты назвал меня мудаком?

— Не-а, — говорю я, вздрагивая от осознания того, что произнес эти слова вслух. На секунду мои мышцы напрягаются и подрагивают в предвкушении драки. Но махать кулаками с Реми не помогло, и я сомневаюсь, что избиение какого-то нарика что-то изменит. — Извини, мужик.

Я ускоряю шаг, доходя до угла и игнорируя тягу в спине. Возвращение закончится еще одним избиением. Я никогда в жизни не видел Реми таким взбешенным, таким диким. Даже после Тейт. Сегодня вечером он был подобен ужасу. Очередной раунд ждет меня, если я попытаюсь вернуться в башню. Это и так ясно.

Я подавляю крик, со всей силы врезав кулаком в жесткий металлический уличный знак.

Удар! Нахуй Лючию.

Удар! Нахуй Переса.

Удар! Нахуй Северную сторону.

Удар! Удар! Удар! Удар! Удар!

Я бью, и бью, и бью, пока знак не покрывается вмятинами и кровью. Если костяшки и болят, я этого не чувствую из-за онемения. Только один человек заслуживает удара. Один. И я не могу выбить себе собственные ебаные зубы, не так ли? Поэтому я позволяю другому магниту, тому самому, который давал мне чувство цели последние два года, тащить меня туда. В мой второй дом.

На юг.

Путь достаточно долгий, чтобы меня перестало трясти от ярости, когда я вижу гудящую над головой, словно маяк, неоновую вывеску «Убежища». Холодно, но несмотря на то, что я без рубашки, я чувствую только жар и нетерпение. Я петляю между машинами и подхожу к парадной двери. Мы с этим местом, Бархатным Убежищем, давно знакомы. Я был здесь, когда Дэниел вешал вывеску. Я был здесь, когда мы десятками заносили кровати, устанавливали систему безопасности, рыли фундамент для Ямы. В каком-то смысле это место — в большей степени мое наследие, чем башня когда-либо была.

Я трачу секунду на то, чтобы посмотреть на него снизу вверх, на все его окна и пустые пространства. Было время, когда при виде этого здания я бы гудел по-другому, наэлектризованный предвкушением спуска в подвал. К тому времени, как мы перевезли Лавинию в это место, Дэниел уже установил для меня закон. Никакого больше времени наедине с ней. Он сказал, что я слишком заинтересован, слишком вовлечен.

«Никогда не позволяй своему члену выписывать счета, которые твоя задница не сможет оплатить, Бруин».

Дэниел всегда был хорош в этом — заставлял угрозу звучать как мудрый совет. До этого самого момента я даже не осознавал, но, возможно, я вроде как скучаю по тем временам, когда сидел в его кабинете, окруженный резким запахом сигарного табака и ликера. Дэниел был самовлюбленным, но и на похвалу не скупился. Хорошо выполненная работа никогда не оставалась незамеченной. У него был талант заставлять всё это казаться...правильным.

Мельком задаюсь вопросом, что бы он сказал о том, что я сделал с Лавинией.

Впрочем, мне и не нужно.

Он бы сказал мне, что это просто бизнес. Я предложил ей нечто особенное, а она плюнула мне в лицо. Он бы сказал, что это то, что я получаю за то, что поддался чувствам, как будто она вообще имела на них право. Он бы сказал мне натянуть ботинки и идти работать, потому что в этом большом и плохом мире полно кисок, а самые лучшие находятся прямо здесь.

Вышибала, Фрэнк, останавливает меня, прежде чем я переступаю порог. Он массивный ублюдок, которого Киллиан завербовал из футбольной команды Форсайта после того, как тот разнес себе колено. Он бросает настороженный взгляд на мое лицо, мою голую грудь, а затем вниз, на кровь, капающую с руки.

— Ник, — ровным тоном говорит он. — Ты ранен.

— Влетел в дорожный знак по пути сюда. — Я поднимаю руки ладонями наружу. — Я не ищу неприятностей. Просто пришел немного спустить пар.

Его глаза сужаются.

— Августин не подпустит тебя ни к одной из девочек в таком виде.

Внутренне я ощетиниваюсь при мысли о том, что меня прогонят. Я помогал строить это блядское место своими собственными руками. Некоторых из этих девчонок подняли с Авеню по моей личной, блять, рекомендации.

— Тебе не нужно беспокоиться об Огги, и уж точно тебе не нужно беспокоиться обо мне. — Если он не впустит меня, куда мне идти? К родителям? Боже. Ни за что. У меня кончились дома. — Я буду спокоен, обещаю.

Он вздыхает и говорит:

— Я впущу тебя, но только потому, что ты оказал мне услугу на Марди Гра. — Он поворачивается, тянется назад и возвращается с черным пиджаком в руках. Он бросает его мне. — Надень. Ты не можешь пойти туда без рубашки.

— Спасибо, мужик, — говорю я, натягивая его, морщась, когда сбитые костяшки цепляются за ткань. — Буду должен.

— Да, да, просто приведи себя в порядок, прежде чем перейдешь к действиям. — Он открывает дверь и бросает на меня последний жесткий взгляд, прежде чем пропустить. — Будешь выебываться — я вышвырну твою задницу отсюда. Киллер не терпит херни.

— Понял, принял. — Я проскальзываю внутрь, пока он не передумал, и иду под хрустальной люстрой в главный зал. Я всё еще помню, как это место выглядело до того, как Дэниел превратил его в лучший и самый безвкусный бордель Форсайта. Его сын, Киллиан, поддерживал его работу, но я уже вижу разницу в том, как ведут бизнес отец и сын. Теперь это меньше похоже на захудалый лаунж и больше на современную игровую площадку. На патио сзади бар, забитый как мужчинами, так и женщинами, которые здесь скорее ради атмосферы, чем ради киски. Яма, в которую я вложил столько крови и пота, примечательно темна и пуста с тех пор, как Киллиан получил ключи, а его Леди потребовала её закрыть. Не секрет почему. Публичное выступление Стори Остин с Рэтом в прошлом году собрало серьезные просмотры, и она всё еще не оправилась от того, что её шантажом заставили это сделать.

В остальном всё, кажется, идет своим чередом. По залу всё еще бродят десятки девушек в сексуальных нарядах, почти ничего не оставляющих воображению, но, по крайней мере, девушки нынешнего Короля выглядят здоровыми и чистыми.

Мой взгляд скользит мимо сисек и жоп к знакомой двери, ведущей вниз. Было время, когда только это меня и волновало. Спуститься к Лавинии, ухмыляться её раздражительным гримасам, подкидывать ей что-нибудь сладкое, только чтобы увидеть искру удовольствия в её глазах. Но всё было не так. Тогда, в самом начале, когда вся её неистовая энергия была заперта в одном паршивом гостиничном номере, между нами была какая-то особая искра. Конечно, она всё ещё меня ненавидела. И да, она всё ещё меня пиздила. И правда, она всё ещё пыталась сбежать, ударить, закричать. Но...

Но что?

Просто было какое-то чувство. Как будто мы были всем, что было друг у друга, двое пленников Южной стороны — странного, грязного места, чуждого нам обоим. Тогда ненависть была просто частью всего этого. Презрение, соперничество между западом и севером — это был маленький кусочек дома для нас.

Так почему же кажется, что я потерял её в ту самую секунду, когда она переступила порог этого подвала?

Именно туда я спускался в последний раз, когда был здесь, делая вид, что я не тот, кто надругался над ней несколькими часами ранее. Что чернила на её плоти не были мастерской работой Реми. Что мой собственный брат не наблюдал, твердея от одной мысли о том, как засунет этот телефонный столб между своих ног в её красивую пизду. Это было то самое утро, когда мы с Киллианом заключили нашу сделку, которую я начал готовить за несколько месяцев до этого. В конце концов мне пришлось драться за нее, отвоевывать её у Переса, но это не было трудностью. Это было тем, как я метил свою территорию. Лавиния Лючия была любовью всей моей ебучей жизни, и я бы сделал ради нее всё что угодно.

Или я так думал.

Может, я даже не знаю, что такое любовь. А может, я был так долго пропитан гнилью Южной стороны, что ничто не может вырваться наружу и ничто не может проникнуть внутрь. Или, может быть, моя любовь просто такая же, как и всё остальное во мне.

Разрушительная.

Искалеченная.

Эгоистичная.

Хуй его знает. Я знаю только одно: отвержение — это не просто болезненный укус. Это ебаная ампутация. 237. Хаос. Я дал ей всё, что было в моей власти. Я показал ей свою любовь, а она показала мне свою ненависть. Я крал ради неё, шел на сделки ради неё, выбил для неё лучшее место в единственной жизни, которая у меня есть, и это даже не поцарапало поверхность её кожи.

Садясь за барную стойку, я слышу, как в ушах звенят её слова.

«Я никогда не полюблю тебя! Я лучше сдохну нахуй в этом лифте, чем буду с тобой. Я лучше буду с Пересом!»

С горечью думаю: Раскрыл блеф этой суки, но удовлетворение, которое должно было последовать за этим, испарилось ещё несколько дней назад — оно утонуло в её слезах, когда она стояла передо мной на коленях и умоляла.

Онаумоляла меня.

В кои-то веки она посмотрела на меня и увидела кого-то, к кому стоило воззвать.

И это было от отчаяния.

Ни больше ни меньше.

Сам того не желая, я встречаюсь взглядом с Огги в другом конце барной стойки.

— Красавчик Ник, — говорит она, глядя на меня с неожиданной холодностью. — Похоже, твой день был таким же дерьмовым, как и ты сам.

В зеркале за барной стойкой я хорошо вижу себя впервые с тех пор, как покинул башню. Она не ошибается. Даже в тусклом свете заплывший фингал и разбитая губа, которые оставил Реми перед тем, как Сай нас разнял, выглядят так, будто я прошел три раунда с гориллой на спидах и проиграл.

— Я себя так и чувствую, — признаю я. — Разве это не то место, куда мужчины приходят, чтобы сделать свои дерьмовые дни лучше? — Я оглядываю зал, оценивая товар. Мой взгляд задерживается на паре близняшек, сидящих у камина. Я видел их здесь и раньше, но мы никогда не были официально представлены.

— Извини, у нас закончились планы по улучшению дерьмовых дней. — Она дарит мне маленькую фальшивую улыбку. — Но я могу сделать еще хуже, если хочешь.

Мои глаза сужаются. Огги — жесткая сучка, которая всегда была со мной исключительно вежлива.

— Что заползло тебе в задницу и сдохло?

Она пожимает плечами, протирая стакан полотенцем.

— Может, ты мне просто больше не нравишься.

— Мне не нужно, чтобы я тебе нравился, мне нужно, чтобы ты меня обслужила, — бросаю я в ответ, расправляя плечи. — На случай, если ты забыла, у меня всё еще дохрена кредитов в этом заведении. — Дэниел позволял только своим лучшим людям бесплатно пользоваться товаром, и я всегда был одним из них. Это не значит, что я всегда этим пользовался. У меня здесь достаточно кредитов, чтобы перетрахать весь первый и второй этажи.

— Я не забыла. Здесь мы вообще редко что-то забываем. — Она с силой ставит стакан передо мной, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, пока тянется за бутылкой воды, откручивает крышку и наливает. — Вот. Обслуживание с улыбкой. И смотри-ка, это бесплатно.

Я выдерживаю её взгляд, не моргая.

— Я возьму два шота виски и обеих брюнеток. — Кивком подбородка указав на близняшек, я посылаю Огги мрачную ухмылку. — Не выебывайся со мной, Августин. Я знаю, кто на самом деле управляет этим местом, и он не...

Я слышу фырканье позади себя, сопровождаемое знакомым скрипучим кудахтаньем.

— Я сомневаюсь, что ты знаешь, кто управляет этим местом, тупорылый еблан. — Мисс Крейн обходит барную стойку и встает рядом с Огги, сгорбившись в своей древней манере. Бля. Я как-то забыл, что между Огги и Киллером есть еще один человек, когда дело доходит до управления этим местом. Она бросает на меня скептичный взгляд, от фингала, которым я щеголяю, до моих окровавленных костяшек. — Значит, ты и твоя вялая мошонка наконец перешли дорогу не тому человеку, а? — Она щелкает зажигалкой и прижимает к ней кончик сигареты, делая медленную затяжку. — По крайней мере, я так слышала.

Я сужаю глаза, раздражение вспыхивает во мне от того, как они обе смотрят на меня. Как будто я мусор, который кто-то притащил на подошве своей дизайнерской туфли.

— Что ты слышала?

Мисс Крейн шмыгает носом.

— Что ты наконец-то засунул свой хер в девчонку Лючия, а потом бросил её к ногам её папаши, как использованный гондон.

Я прижимаю холодный стакан к костяшкам пальцев, опуская глаза, чтобы скрыть вздрагивание.

— Кто тебе это сказал?

— Сынок, я в этом городе сорок лет. Нет ничего, что происходит в любом его покрытом паутиной углу, о чем бы я не знала. — Она цокает языком. — На твоем месте я бы начала соображать мозгами, а не кулаками, хотя бы какое-то время. Но, как ты понимаешь, наши ожидания на этот счет невысоки.

Мои пальцы крепче сжимают стакан, разрывая порез на костяшках.

— Может, мне бы и не пришлось, если бы твой золотой мальчик, Киллиан, не подкинул мне дерьмовую сделку. — Подавшись вперед, я тычу в нее пальцем. — Она никогда не принадлежала Герцогам.

Со скоростью гадюки старуха отбивает мой палец от своего лица и усмехается.

— Направь на меня этот палец еще раз, и следующее место, где ты его найдешь, будет рядом с твоей простатой.

Я смотрю на нее. Долорес, мать ее, Крейн. Все знают, что она настоящий гангстер, и ей никогда не приходилось это доказывать. В ней просто есть этот дух, эта жесткость, этотогонь. Я знаю только одну женщину, которая смогла бы пройти сквозь столько адского огня и выйти оттуда более сильной.

Ебануться. Просто ебануться.

Я глотаю воду и с грохотом ставлю стакан на стойку.

— И что? Вы откажете мне в обслуживании из-за каких-то сплетен?

Огги и Долорес переглядываются, и пожилая женщина качает головой.

— Я не какая-то дешевая сутенерша, Крысавчик Ник. Мои девочки спят с кем хотят и за ту цену, которую хотят. — Она делает широкий жест рукой и говорит: — Та, что тебя подберет, пусть сама возится с тем разочарованием, что болтается у тебя между ног, — а затем исчезает за дверью.

— Да ладно тебе, Огги. — Я слишком устал, чтобы включать обаяние, и меня бесит осознание того, как я, должно быть, выгляжу — мужчина на грани срыва. — Мне просто нужно нажраться и потрахаться. Клин клином выебывают, или как там, да?

Она отводит взгляд, её лицо напряжено.

— Я сказала ей, что с тобой будет хорошо. Ты знал это? — Она кивает на дверь, ведущую в подвал. — Я стояла в той комнате и говорила ей, что всё будет не так уж плохо. Что она должна чувствовать себя счастливой, заполучив положение Герцогини. — Дерганым движением она достает бутылку виски, небрежно плеснув в мой пустой стакан. — Ты выставил меня полной идиоткой, Ник. Но я собираюсь сделать тебе одолжение.

Когда она заканчивает, я беру стакан, откидываю голову назад и наслаждаюсь жжением.

— Да? И какое же?

— Маленький совет. — Она выхватывает пустой стакан из моей руки, прежде чем он успевает коснуться барной стойки. — Научись опускаться на колени для чего-то помимо вылизывания киски, потому что тут потребуются извинения олимпийского уровня.

— Я ни перед кем извиняться не собираюсь, — говорю я, повышая голос. — И хоть это не твое блядское дело, но я не сделал ничего плохого! Это она меня отвергла! Она скакала на моем брате — публично — только чтобы спровоцировать меня. — Я сказал ей, что люблю её. Я не могу заставить себя признать это. Я усмехаюсь, вырывая бутылку виски из её хватки, игнорируя её вздрагивание. — И почему все так удивлены, что это сработало? Если уж на то пошло, все должны мне спасибо сказать. Я сэкономил Графам поездку через весь город.

— Ник, — говорит она, опуская руку под стойку. Она держит там пистолет. Я знаю. Я сам его туда положил. — Я думаю, тебе нужно уйти.

Но я не готов уходить. Я пришел сюда, чтобы вытрахать из себя это... это больное злоебучеечувство, и я не уйду, пока этого не произойдет. Я иду к камину, встречаясь взглядом с одной из близняшек. Вблизи она вполне симпатичная, вполнедругая. Короткие темные волосы. Маленькие сиськи. Толстые золотые цепи, обернутые вокруг шеи, и жуткие, острые как бритва ногти, усыпанные драгоценными камнями. Я справлюсь — с ней — с ними. Я могу вытрахать эту боль. Я могу заставить их кричать.

Но после моего кивка она шепчет что-то своей сестре, своей идеальной копии, прежде чем встать и увести её в противоположную сторону. И просто чтобы я не мог понять их неправильно, они делают три шага к лестнице, прежде чем бросить на меня одинаковые ледяные, стальные взгляды.

Я рычу, делая глоток из бутылки.

— У вас всё равно слишком маленькие сиськи.

Следующая девушка, к которой я подхожу, больше в стиле Огги — изящная и эффектная, с черными волосами, миндалевидными глазами и бронзовой кожей. Она развалилась на диванчике со скучающим видом.

Я наклоняю к ней горлышко бутылки.

— А как насчет тебя, красотка? Найдется время для...

— Нет. — У нее хватает смелости смотреть мне прямо в глаза, когда она это говорит, и это единственная причина, по которой я стискиваю зубы и ухожу, не сказав ей, что она не так уж и хороша.

Но третья девушка, к которой я пытаюсь подойти, ведет себя так же, пресекая меня резким фырканьем.

— У меня всё расписано, — говорит она, рассматривая свои ногти, хотя совершенно очевидно, что она ни хера не будет делать в обозримом будущем вечере.

Четвертую девушку в комнате я оставляю напоследок. Она слишком блондинистая, слишком фигуристая, со слишком проницательным взглядом. В тот момент, когда я подхожу к ней, я понимаю, что это ошибка, что все её утонченные, но жесткие черты лица лишь еще глубже вонзят в меня нож. И всё же...

— А ты что скажешь? — Я собираюсь коснуться её щеки своей грязной, окровавленной рукой, но прежде чем я успеваю это сделать, на мое плечо опускается огромная ладонь, оттаскивая меня назад.

— Коснись любой из этих девочек без разрешения, и ты пожалеешь, что не остался в той драке с тем, кто тебя так отмудохал. — Киллиан смотрит сверху вниз на блондинку. — Извини за это, Кэнди. Он тебя больше не побеспокоит. Верно, Ник?

Я вырываю плечо из его хватки, сжав челюсти.

— У меня есть кредит.

— Но не на что его тратить. — Я не упускаю из виду его сжатый кулак и кобуру с пистолетом на боку. Я мельком задаюсь вопросом, расстроилась бы Лавиния, узнав, что меня застрелил Король Лордов. — Заткнись и уходи, и я подумаю о том, чтобы не добавлять к твоей красивой коллекции синяков еще больше.

— Я не уйду, пока...

— Разуй глаза, Бруин! Ни одна из них не будет с тобой трахаться. Не после того, что ты сделал со своей «Ласточкой»... — Когда я просто тупо смотрю на него, он фыркает от смеха. — Может быть, преданность — это то, с чем ты больше не знаком, поэтому позволь мне объяснить по буквам. — Резко чеканя слова, Киллиан говорит: — Они одного поля ягоды. Проебался с одной из них — проебался со всеми. Ты здесь персона нон-грата. Они бы не стали с тобой спать ни за какие деньги в мире, не говоря уже о том, чтобы бесплатно.

Подавшись вперед, я требую:

— Так заставь одну из них! Ты же большой и страшный босс, разве нет? Малыш Пэйн, наконец-то нацепивший свою корону. — Я оглядываю его с ног до головы, в его дорогих туфлях, отглаженных брюках и черной рубашке на пуговицах, с закатанными до предплечий рукавами, открывающими его татуировки. — Твой отец...

— Ты почему всё еще пиздишь? Разве я только что не сказал тебе завалить ебало? — Он тянется, чтобы схватить меня за руку, таща к двери, и не сказать, чтобы я облегчаю ему задачу, но Господь. Этот ублюдок силен. Мы на полпути к двери — к Фрэнку, который ждет, когда его босс передаст меня ему. В десяти футах от того, чтобы быть выброшенным обратно в ночь, где мне некуда идти — не ккому идти домой.

Я выкручиваюсь из его хватки и отскакиваю назад.

— Киллиан, постой. Серьезно, не вышвыривай меня.

Он резко разворачивается и нависает надо мной, рявкая:

— Ты приперся на мою территорию, в мое заведение, к моим людям — и размахиваешь своим авторитетом так, будто он хоть что-то значит? — Его глаза полыхают огнем, в них — неприкрытая угроза. Я никого не боюсь — этот инстинкт я утратил давным-давно, — но я умею распознавать заведомо проигрышный бой. Киллер Пэйн вполне способен оправдать свою кличку, если его достаточно заебать. — Дай мне хотя бы один веский повод!

Я смотрю на Огги и мисс Крейн, которая явно и была той, кто сдал меня Киллеру. Ебаная стукачка. Но мои кулаки сжимаются не из-за этого. Это Убежище. Южная сторона. Его территория, его бизнес, его люди. И то, как Киллер вписывается во всё это, словно всегда был здесь, хотя я знаю, что это не так.

У Киллиана Пэйна есть всё.

А у меня нет ничего.

— Если ты вышвырнешь меня обратно... — говорю я, зная, что он чувствует мольбу в моем взгляде, — тогда, Киллер, я больше не вернусь. Ты меня понимаешь?

Кто-то позади меня фыркает, как будто смешно думать, что то, что я никогда больше не вернусь в Убежище, будет какой-то большой потерей. Но Киллер не смеется. Немного жесткости исчезает с его лица, рука отпускает кобуру. Вот как я понимаю, что он понял. Прямо сейчас у меня разбито сердце и мне нечего терять.

Кто-то точно умрет.

Может быть, Лайонел, может быть, Перес, может быть, я.

Киллиан вздыхает:

— Ты — ходячая блядская катастрофа, Бруин, — и отмахивается от Фрэнка. — Иди за мной.

Пакет со льдом с громким шлепком приземляется на стол прямо перед тем, как Киллиан опускается в скрипучее кожаное кресло, ранее принадлежавшее его отцу. Это кресло и большая оформленная в раму схема Южной стороны — увеличенная карта каждой улицы и каждого здания — это все, что осталось от Дэниела. Если раньше я и чувствовал ностальгию по атмосфере компании его отца, то здесь я ее не найду.

На столе стоит фотография Киллиана и его Леди — они оба красиво одеты, словно снимок был сделан на каком-то торжестве. Ни один из них не смотрит в объектив, их взгляды прикованы друг к другу. Я отвожу глаза, стараясь не обращать внимания на щемящее чувство внутри. На стене в рамке висит его джерси «Форсайта». Там, на книжной полке, где Дэниел хранил свои драгоценные кубинские сигары, в прозрачном коробе лежит мяч для американского футбола, гладкая кожа которого испещрена небрежными подписями. Рядом стоит награда из граненого стекла — «Лучший студент-спортсмен года в Форсайте». Я прищуриваюсь: не уверен наверняка, но, кажется, гравировка слегка запачкана кровью. Прямо под ней выставлен ряд чемпионских перстней, усыпанных бриллиантами и другими драгоценными камнями. Но перстень, который он носит на самом деле — это перстень Короля, со сверкающим золотым черепом Лорда.

Я опускаю взгляд на свой собственный: Медный Медведь уже начал терять былой блеск.

Да уж, у Киллиана, блядь, есть абсолютно всё, не так ли?

— До нас всех дошли слухи, что ты вернул девчонку Лючии её отцу, — говорит он, откидываясь назад и упираясь локтем в подлокотник кресла. — Скорее всего, они начали трезвонить об этом в ту же секунду, как ты повернулся к ним спиной. — Я открываю рот, чтобы возразить, но он бросает на меня тяжелый взгляд и вскидывает руку. — Мне также стало известно, что мой отец утаил часть информации об этой... — он морщится, — сделке. Я не знал об установленном сроке. Приношу свои извинения за это

Я приподнимаю брови, задаваясь вопросом, могу ли я теперь говорить. Он вздыхает и делает мне знак продолжать.

— Справедливости ради, — говорю я, — он скрыл эту информацию и от меня. Она, блять, даже не сказала мне ничего, пока не стало слишком поздно что-либо предпринимать.

— И это твое оправдание тому, что ты отфутболил ее обратно к этому отморозку? — Киллиан выглядит не впечатленным, как и мисс Крейн до этого. Очевидно, они проводят слишком много времени вместе. — Ты хоть понимаешь, какими слабыми теперь выглядят Герцоги?

— Это не имеет значения, — отвечаю я, все еще потягивая виски из бутылки, которую стянул у Огги. — Она уже вернулась.

Киллиан замирает, а затем садится прямо:

— Оначто? С каких это пор?

Я пожимаю плечами.

— С тех пор, как мой брат пошел и выкрал ее обратно, около... ну, скажем, трех часов назад.

В его челюсти дергается мускул, ноздри раздуваются.

— Ох бля, ну вы и дебилы. Вы что, пытаетесь превратить Форсайт в ваш собственный военизированный конкурс по измерению хуев?

Если мы будем мериться хуями, мой брат явно победит.

Моя щека дергается в усмешке.

— Как будто ты не сделал бы то же самое ради своей Леди.

Он тут же возражает:

— Перес пытался ее изнасиловать! Ты видел, чтобы я кого-то расстреливал? Насколько же вы трое ебанутые, если даже у меня больше выдержки? Он похитил Стори!

Я склоняю голову.

— И что же ты сделал?

Киллиан замолкает на секунду.

— Ну, я пошел и забрал ее.

Я поднимаю руку, как бы говоря: «Вот видишь», но он качает головой:

— Никто не похищал Лавинию. Ты сам от нее отказался. Ты сдал ее, блять, с потрохами, а потом дал заднюю.

Нет ничего труднее, чем сказать это:

— На самом деле, я не имел к этому никакого отношения. — Я одариваю его натянутой, безрадостной улыбкой. — Это все мой брат и Реми. Они захотели ее вернуть.

— Господи, Ник. — Киллиан опускает плечи, словно на них внезапно обрушился весь вес Форсайта. А затем он резко выхватывает у меня бутылку виски и делает большой глоток. — Сделка заключалась в том, что я даю тебе шанс попасть в башню Герцогов, что укрепит мои позиции перед Солом, что на шаг приблизит нас всех к его свержению. Но теперь все, что вы сделали, — это повесили мишень натвою спину. — Он сверлит меня долгим взглядом. — Какой смысл иметь своего человека внутри, если он мертв?

— Я говорил тебе тогда, и скажу еще раз. Мне не нужно его место. Я никогда, ни разу, не хотел получить шанс стать Королем.

Но эти слова — лишь полуправда, и по тому, как Киллиан смотрит на меня, он это знает. Может, мне и не нужна корона, но было приятно вернуться домой. Вернуться к моим парням и Маме Би в спортзал. Вернуться на ринг, сражаясь за правое дело. Вернуться на запад. Вернуться к его камню и металлу. Вот что такое Западный край. Он жесткий, непреклонный и старый, сделанный из прочных костей земли. Все на юге — хлипкое и одноразовое. Здесь по-настоящему не на что опереться.

Возможно, меня все еще тянет сюда, но это ничто по сравнению с зовом Западного края.

Киллиан делает еще один долгий глоток виски и осторожно, задумчиво ставит бутылку на стол.

— Такие люди, как мы с тобой... у нас нет права выбора своей судьбы, Ник. Это у нас в крови. Это в почве, по которой мы ходим, в воздухе, которым мы дышим. — Он меняет позу, кресло скрипит под его весом. — Я мог бы убить тебя сотню раз. Ты понимаешь это?

Я фыркаю, но в глубине души знаю, что это правда. Я был нарушителем в его мире, приглашенным лишь потому, что был готов делать все, о чем просил его отец. Я лишь хотел получить возможность расследовать убийство Тейт, но он этого не знает. Я поднимаю подбородок:

— Так почему же ты этого не сделал?

— Думал об этом пару раз. — Он признается в этом открыто, не дрогнув. — И не потому, что чувствовал угрозу или что-то в этом роде. Планы моего отца на меня были высечены в камне. Как видишь, — криво добавляет он, обводя жестом кабинет. — Но иногда мне казалось... — Он постукивает по бутылке с задумчивым лицом. — Иногда мне казалось, что тебе достались лучшие его черты. Доверие, похвала, известность. Ты получил все это, и тебе никогда не приходилось иметь дело с остальным дерьмом. Ссорами, с тем, как он должен был все контролировать...

— Его попытки продать твою девушку. — Хотя, если подумать… — Мне это тоже досталось.

Киллиан поднимает взгляд, хмурясь:

— Может быть, я не убил тебя, потому что увидел в тебе что-то знакомое. — Он пожимает плечами и крутит бутылку, глядя на янтарную жидкость. — Родство душ. Не такое, как у меня с Тристианом и Рэтом. Как бы мы ни были близки, они никогда не поймут, каково это — происходить из королевской крови. — Кажется, он хочет сказать что-то еще о нас двоих, о причине, по которой он меня не убрал, но меняет тему. — Расскажи мне о девчонке. — Он указывает на мое лицо. — Синяки. Что заставило тебя приползти сюда сегодня вечером в поисках киски и неприятностей? Насколько сильно, если быть точным, ты проебался?

Я делаю вдох, пытаясь протолкнуть полную грудь воздуха мимо камня, который засел у меня в груди с тех пор, как я увидел Лавинию на том диване.

— Я думаю, они действительно ее сломали, Киллер. — Я сглатываю вкус желчи. — Ее отец — он причинил ей боль. Он делал это годами, и знаешь, что самое важное? Она практически прямым текстом говорила мне об этом. А я просто не слушал. — Все это дерьмо про лифт. Крики. Паранойя. Она обнажила перед мной душу, насколько это было возможно, а я, блять, вытер об это ноги, слишком обеспокоенный собственным членом и собственными потребностями, чтобы мне было не плевать. — Или не хотел слушать, наверное. — Пожав плечами, я пытаюсь отогнать мысли, роящиеся у меня в голове. Сай сказал, что нашел ее в сундуке. Я готов поставить все, что у меня есть — а это ровно нихуя, — что это тот самый сундук, который я видел в ее комнате, когда вломился туда несколько недель назад. — Сай привез ее домой. Теперь они с Реми заботятся о ней.

Он указывает на мое лицо.

— А твое лицо?

— Реми. Он просто, блять, сорвался с цепи.

Его губы дергаются в усмешке:

— У него к ней чувства?

— Чувства? — Мой смешок наполовину состоит из презрения. — Реми нуждается в вещах. Ему нужны его особенные простыни, модные кисти для рисования и дизайнерские, блять, туфли. У него не бывает чувств; он попадает в зависимость. — Я закатываю глаза, но часть меня скручивается от правдивости этих слов, потому что я уже не в первый раз несу ответственность за то, что вырвал одну из этих зависимостей с корнем. Откашлявшись, я меняю позу, чувствуя себя неловко от мысли, что рассказываю так много о Реми постороннему человеку. — Скажем так: они были не в восторге от того, что я сдал ее обратно Графам.

— Еще бы. — Он фыркает. — Не представляю, что было бы, если бы я в одностороннем порядке принял подобное решение в отношении нашей Леди, даже в самом начале. Парни перерезали бы мне горло. — Он скрещивает руки на груди, темная извивающаяся вязь татуировок ползет вверх по его рукам. — Может, ты и следующий в очереди на трон, Ник, но пока они все еще тебе ровня. Нельзя вмешиваться в отношения члена королевской семьи и его женщины. Никогда. Она принадлежит им так же, как и тебе. Ты знал ставки, когда ввязывался в это.

— Но она... — начинаю я, готовый разразиться тирадой, но его свирепый взгляд заставляет меня заткнуться.

— Дело не в Лавинии, или твоем брате, и Реми. Дело не в Лайонеле или Пересе, и не в том, что ты выглядишь так, будто едва спасся от торнадо. Дело в тебе. Ты на поворотном этапе, Ник. Мы все через это проходим. Я был там, и это чуть не поглотило меня целиком.

Я тру переносицу, на меня накатывает истощение.

— О чем ты, блять, вообще?

— Тебе пора решить, каким человеком ты собираешься быть, — говорит он, упираясь ладонями в стол. — Ты наемник с юга, каким хотел видеть тебя мой отец? Или ты защитник запада, в котором нуждается твоя семья? Потому что ты не можешь быть и тем, и другим. — Он встает, возвышаясь надо мной, и на секунду мне кажется, что я это вижу. То, в чем мы похожи. Родство душ.

Какое-то время у нас был общий отец.

Мы ненавидели его. Мы учились у него, чтобы оправдать нахождение рядом с ним, но мы всмотрелись в бездну, и она посмотрела на нас в ответ, оставив на нас свой след так же неотвратимо, как чернила на нашей коже. Это сделало нас отчасти тем, что мы не могли вынести в этом человеке, и теперь нам нужно все это разобрать по косточкам, найти то, что стоит сохранить.

Я хочу спросить его: С чего, блять, вообще начать?

Но он говорит первым:

— Ты не можешь приходить сюда в поисках спасения каждый раз, когда становится тяжело, и ты не можешь просто отмахиваться от своих проблем. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее вернешься на вершину. — Адреналин окончательно выветрился, и я остался опустошенным, все тело ноет. Он обходит стол. — Давай, я найду тебе комнату, чтобы ты мог отоспаться.

Я поднимаюсь, пошатываясь и цепляясь за стол.

— А что, если уже слишком поздно? — спрашиваю я. — Что, если я все просрал окончательно?

Впервые я по-настоящему об этом задумываюсь. Что, если я потерял их — и ее?

— Ты Герцог. Борьба у тебя в крови. — Он открывает дверь, и в комнату врывается ритмичная музыка из холла. — Вопрос в том, за что или за кого ты готов сражаться?