Лавиния

Я могла быть без сознания минуты, часы или даже дни. Время больше не имеет значения — вообще не имеет. Теперь всё превратилось в череду «вечностей». Целая вечность, чтобы уехать от дома отца. Вечность, чтобы выбраться из машины. Вечность, чтобы пройти через двери. Вечность, чтобы выдержать лифт. Я начинаю приходить в себя с мыслью, что это не может быть одной жизнью, когда кажется, будто я прожила их так много.

— Осторожнее с её головой, — произносит голос.

Другой отвечает:

— Это её разбудит, да?

В голосе звучат панические нотки, но в нем есть что-то знакомое. Он вызывает в памяти образы воздуха и ночи, боли и уязвимости, улыбку, острую как лезвие ножа, и прикосновение, пронзительное, как игла.

Реми.

Я чувствую себя невесомой, но в то же время невообразимо тяжелой, словно меня баюкает громкая гравитация, раскачивая и швыряя из стороны в сторону. Вскоре я понимаю почему. Я помню запах Сая, но помню и запах Реми. Резкий и мужской, но с металлическим оттенком. Я чувствую его сейчас, понимая, что мой нос находится в дюйме от его шеи, а его сильные руки прижимают меня к груди. Те места, где наша кожа соприкасается, кажутся обжигающе горячими, но я дрожу, и чем больше сознание возвращается ко мне, тем сильнее сжимается челюсть, а зубы начинают стучать.

— Вода достаточно теплая? — рокочет голос Реми.

Раздается странный шорох — вода, понимаю я, — а затем голос Сая отвечает:

— Да, нормально. Эй, посмотри на меня. Оценка состояния?

Возникает пауза, а затем Реми бормочет:

— Семерка.

Сай отзывается:

— Ладно. Давай, опускай её.

Услышав это, я вздрагиваю, возвращаясь к реальности. Опускать меня? В сундук? В лифт? Куда они собираются засунуть меня теперь? Я стону, слабо отталкивая руку Реми. Почему они просто не оставят меня в покое? Когда это прекратится?

— Она просыпается, — говорит Реми, усиливая хватку. В урчании под моим ухом слышится облегчение. Я чувствую покачивание его шагов и бессильна остановить спуск, когда он наклоняется, опуская меня, погружаявнутрь.

Паника длится недолго, потому что внезапно я погружаюсь в тепло, мои нервы пробуждаются от покалывания, которое выравнивается и прогоняет дрожь. Когда я наконец открываю глаза, то вижу свое обнаженное тело в ванне, а от воды, покрывающей мою грудь, лениво поднимается пар. Чья-то рука поддерживает мой затылок, но когда я с трудом перевожу измученный взгляд на пылающие голубые глаза, она соскальзывает.

— Сай, — хриплю я.

— Очнулась, — говорит он, сидя на корточках возле ванны, как неуклюжая, массивная горгулья. Должно быть, он видит вопрос в моих глазах, потому что объясняет: — Ты отключилась по пути наверх. Не трогай это.

Он хватает меня за руку, когда я пытаюсь её потереть, и поворачивает, показывая что-то приклеенное к моей коже.

— Мы поставили тебе капельницу. Это физраствор. С тобой все будет в порядке; мы просто вливаем в тебя немного жидкости.

Реми стоит рядом с ним, потянувшись, чтобы прицепить пакет с капельницей к штанге над ванной, но он не сводит с меня глаз. На его губах играет та самая острая, как бритва, улыбка.

— У тебя хорошие вены, Винни.

Всё кажется туманным и каким-тонеправильным. Чем больше я осматриваю ванную — ванную на верхнем этаже башни, как я понимаю, — тем больше подозрений у меня возникает. Сай спас меня. Он привез меня обратно. Он лечит меня. Согревает. Смотрит на меня этими проницательными, обеспокоенными глазами. А Реми не находит себе места, возясь с трубкой капельницы. На его челюсти желтеет синяк, а в глазах зреет тревога, и всё это не укладывается в голове.

Всё это не сходится.

— Это по-настоящему? — спрашиваю я. — Я... я правда здесь?

Краем глаза я вижу, как Сай смущенно хмурится, но Реми...

Реми опускается на корточки и не отрывает от меня взгляда, черты его лица серьезны и уверены.

— Это по-настоящему.

Но он лучше кого бы то ни было знает, что слов недостаточно. Когда он тянется, чтобы снять рубашку, мой взгляд прикован к чернилам на его теле. Сколько раз я видела эти слова на его животе? Memento Mori. Сколько раз мои глаза скользили по шраму под ними — шраму, который я сделала сама в первую ночь нашего знакомства?

Но то, что показывает мне Реми — это татуировка на его руке.

— Наша Скорбящая Богоматерь, — говорит он, беря меня за руку. — Помнишь?

Я медленно считаю острия мечей, кончиками пальцев касаясь его теплой кожи. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Моя рука тяжело, но неохотно опускается.

Сай перехватывает её, хмуро глядя на мой мизинец.

— Кажется, у тебя сломан палец.

Я смотрю на него бесстрастно, замечая отек и синяки.

— Так и есть.

Без всякой на то причины мой взгляд переключается на их собственные руки. Костяшки Реми покраснели и покрылись синяками. На костяшках Сая виднеются неглубокие порезы, некоторые из них покрылись корочкой.

Сай бросает на Реми мрачный взгляд и осторожно кладет мою руку на край ванны. Реми мгновенно исчезает.

— Что еще? Что-нибудь еще сломано? Где-нибудь болит? — спрашивает Сай.

Мягкость в его голосе сидит на нем, как перчатка на два размера меньше, словно его аж корежит от попыток втиснуться в эту нежность. Наблюдать за тем, как Сай пытается проявить сострадание, — все равно что смотреть, как медведь орудует пинцетом.

— Думаю, нет, — отвечаю я, и только теперь ко мне приходит осознание собственного тела. Голое. Уязвимое. Под пристальным взглядом его голубых глаз. Я прикрываю грудь рукой, которая не подключена к капельнице.

Сай прочищает горло.

— Давай приведем тебя в порядок, — говорит он, смещаясь к моей голове. — Можешь окунуться с головой?

Я чувствую удивительное спокойствие, слишком уставшая, чтобы гадать, что будет дальше, когда соскальзываю под воду. К тому времени, как Реми возвращается с пакетом льда и небольшим потрепанным полотенцем, Сай уже намылил мне волосы. Я чувствую себя потерявшейся собакой, за которой ухаживают, но, в отличие от прошлого раза, эта мысль приходит без острой горечи. Пальцы Сая грубо массируют мою кожу головы, и я подтягиваю колени к груди, обхватывая их, пока он агрессивно смывает последние четыре дня.

Я чувствую себя опустошенной — настолько, что во мне не осталось места для сильных чувств, но в груди что-то замирает от того, как Реми смотрит на меня, не отводя взгляда ни на миг. Было время, когда я не выдержала бы этого взора. Слишком пристальный, слишком испытующий, невыносимо хищный. Теперь же я не нахожу в себе сил отвернуться — словно какая-то часть меня цепляется за это изматывающее беспокойство, возникающее под его прицелом. В нашу последнюю встречу он впивался в мои губы своими — требовательно, но при этом как-то мучительно нежно.

Сай говорит:

— Окунайся.

Я покорно меняю положение, сползая в воду; мои мышцы кажутся чужими, будто они мне больше не принадлежат.

Как только Сай проводит губкой по выступу моего позвоночника, Реми произносит:

— Пошли.

Сай бросает на него взгляд.

— Что? У нее только одна рука.

Реми хватает Сая за предплечье, поднимая его.

— Она пытается заново обрести свое тело. Пусть помоется, и мы вернемся.

Я смотрю на него, ошеломленная тем, что эта отчаянная растерянность обрела слова, а затем неловко нащупываю губку.

— Я сама справлюсь.

Сай бросает на меня взгляд, такой же скептический, как и мое собственное самочувствие, но поднимается. Я задираю шею, пока он вытягивается во весь рост, словно возвращаясь в собственную шкуру.

— Позови нас, когда... — он делает неопределенный жест, махая рукой в сторону моего тела, а затем отворачивается и тяжело бредет в гостиную, Реми следует за ним.

Они остаются достаточно близко, чтобы я могла слышать тихий шепот их голосов; слова неразборчивы и проникают сквозь дверь, как тонкие, истрепанные нити. Что бы они ни говорили, в их обсуждении чувствуется спешка, а голос Реми больше похож на шипение.

Я моюсь неуклюже, но яростно, смывая пот и страх, пока моя кожа не становится багрово-красной. Дюйм за дюймом я делаю именно то, что сказал Реми. Я заново обретаю свое тело. Это мои колени, в синяках и садинах. Это мои икры, уставшие и напряженные. Это мои бедра, мягкие и слабые. Ничто из этого не ощущается моим, но и чужим тоже не кажется. Это просто конечности, участки кожи, мили вен и сплетения сухожилий, готовые отозваться тому, кто придет заявить на них права. Я методично отвоевываю их: шевелю пальцами ног, чтобы напомнить ступням, кому они принадлежат, разминаю лодыжки, наполняю воздухом легкие, моргаю. Я вспоминаю, что состою из этих механических частей, и привожу в движение каждый винтик, ржавые суставы и прерывистое дыхание, пока не смогу назвать их своими. В отличие от часов наверху, я отказываюсь быть вечно сломанной.

К тому времени, как я заканчиваю мыться, я едва могу сидеть прямо. Истощение овладевает мной, тянет вниз. Требуется всплеск энергии, которой, я не уверена, что обладаю, чтобы позвать Сая.

— Я всё.

Слова звучат тихо и слабо, но он каким-то образом их слышит, входя в дверь с большим пушистым полотенцем в руке. Реми держится позади, пока я вытаскиваю пробку из слива, с трудом пытаясь выбраться из воды. Но Сай не заставляет меня этого делать. Он накидывает на меня полотенце и без усилий подхватывает на руки, делая одно корректирующее движение, прежде чем я прижимаюсь к его груди. Это унизительно — весь этот процесс, одно унижение за другим, — но мои руки немедленно обвиваются вокруг его шеи, а щека ложится на плечо, пока он протискивается мимо Реми, неся меня.

И только когда я вижу главную комнату, свой чердак и часы, пустые диваны и свободные кресла, мои мышцы сводит внезапной паникой.

— Сай, — говорю я, мой голос жалко срывается. — Не позволяй ему забрать меня обратно.

— Терпеть не могу впустую тратить силы, — рокочет Сай, направляясь к двери, ближайшей к моему чердаку — к своей спальне. — Никто не заберет тебя обратно.

Нервный взгляд через плечо Сая показывает, что Реми идет следом, неся пакет с капельницей.

— Его здесь нет, — говорит он, держась поблизости, пока Сай останавливается у кровати. — Ник не вернется. В ближайшее время — точно. — И уже тише добавляет: — По крайней мере, пока я могу на это влиять. — В его глазах вспыхивает острый, мстительный блеск, когда он цепляет пакет за железную спинку кровати.

Кровать кажется слишком роскошной, чтобы быть реальной. Я помню тот последний раз, когда была в ней. Темнота, оцепенение, страх, медленно нарастающее удовольствие, пока Сай ритмично двигался между моих ног, а затем — ослепительная вспышка разрядки. Я помню всё, но кажется, будто это было в другой жизни — думать, что этот человек, который сейчас так бережно ставит меня на ноги, тот же самый, что хрипло дышал мне в шею и терял контроль, нависая надо мной, грубый и эгоистичный.

Сай поддерживает меня в вертикальном положении, подтыкая вокруг меня полотенце, пока Реми выходит из комнаты. Сначала я не понимаю, чего они ждут, мой взгляд прикован к аккуратно застеленной кровати.

Он крепче сжимает мою талию.

— Еще чуть-чуть.

Я перевожу взгляд на него, гадая, какова здесь конечная цель.

— Чуть-чуть до чего? — спрашиваю я, понимая, что в этом должен быть подвох. Тот самый подводный камень. Условие.

Но он лишь бросает на меня странный взгляд, отвечая:

— До отдыха.

Тут возвращается Реми, держа в руках старую спортивную сумку. Вздрагивание, которое пронзает меня, когда он входит в дверь, — это то, чего я, возможно, буду стыдиться позже.

— Сай собрал все твои вещи, пока Ник не успел их выкинуть, — объясняет он, расстегивая сумку и вытряхивая её на кровать. Наружу вываливается почти всё, что я собирала здесь в течение двух недель: пять книг, шесть пар трусов, два бюстгальтера, две футболки, два топа на бретельках, три пары брюк, две пары шорт, один свитер, расческа и пара разных носков.

Реми снова трясет сумку, но когда больше ничего не появляется, он переворачивает её, обыскивая углы в поисках чего-то еще.

— Это всё? — говорит он, бросая на меня недоверчивый взгляд. — Это вся твоя одежда?

Я моргаю в ответ, и Реми вздыхает, поднимая одну из самых практичных пар трусов.

— Разберемся с этим позже. — Он приседает, постучав по моей лодыжке. — Подними.

Я держусь за плечи Сая, пока Реми натягивает трусы на мои ноги; его теплые костяшки касаются мягкой кожи моих бедер, когда он подтягивает их вверх. Он поднимает полотенце вместе с ними, и возникает пауза, когда его кончики пальцев замирают над синяками, темнеющими на моих ногах. Он не тычет и не давит; он просто смотрит на них, и на его лице появляется странно задумчивое выражение.

Это длится недолго, как только полотенце падает на пол, его глаза резко вскидываются к моей обнаженной груди. Но когда он встает, он больше не тянется ни к чему из кучи. Он берет толстовку, висящую на спинке двери Сая, и осторожно надевает её мне через голову, пропуская пакет с капельницей и трубку через широкий рукав, прежде чем аккуратно просунуть за ним мою руку.

После этого Сай передает меня ему.

Именно так это и ощущается, когда он отступает, помещая руки Реми мне на талию.

— Уложи её в постель. Я что-нибудь разогрею. — Направляясь к двери, он бормочет: —...буду как сонная муха на лекции по физике через шесть часов.

Реми не столько толкает меня в кровать, сколько наклоняет к ней. В нем чувствуется дикая энергия, от которой у меня бы волосы встали дыбом, будь в моем теле силы на это. Как бы то ни было, мне трудно сфокусироваться на чем-либо, кроме бесконечной мягкости матраса и пустого дверного проема.

Я не могу избавиться от предчувствия, граничащего с пророчеством, что Ник внезапно войдет в неё.

— Что-то ты немногословна, — говорит Реми, отодвигая в сторону мою жалкую кучку одежды. — К чему столько жжёной умбры? Они испугали тебя до потери голоса?

Сами по себе эти слова звучат как подколка, но из-за его пронзительного взгляда они приобретают такую болезненную искренность, что у меня к горлу подступает ком.

Не зная, как на это ответить, я молчу.

Он тяжело выдыхает, вынимая маркер из-за уха.

— Сай иногда заставляет меня делать одну штуку. Он называет это «проверкой связи». Шкала от одного до десяти. — Он садится на край кровати, беря в руки расческу, лежащую рядом со столиком. Он осматривает её, прежде чем снять колпачок с маркера и прижать фетровый стержень к обратной стороне расчески. — Десять — это твое лучшее состояние. Ты осознаешь реальность настолько четко, что тебе даже в голову не приходит ставить ее под сомнение, но при этом ты еечувствуешь. Эту самую реальность. Всё вокруг четкое и ясное, как чистый лист белой бумаги.

Обратная сторона расчески теперь почти полностью черная, и он делает паузу, глядя на свое предплечье. Он проводит по шраму, который оставил там в тот день, когда мы были на колокольне.

— Единица — это твое худшее состояние. Ничто не кажется реальным, кроме уверенности в том, что реальности не существует, и в этом-то и заключается главная опасность. Люди вроде моего отца… они думают, что я просто слабак. Но правда в том, что я никогда не чувствую себя увереннее, чем когда моя «проверка связи» на единице. Это потому, что они зарылись глубоко внутрь.

Он прижимает два пальца к виску, и его глаза наполняются болезненной яростью.

— Они вгрызлись в саму плоть и выжгли всю историю, но искры способны чувствовать эти пустые места. По крайней мере, так говорит Сай.

Когда он наконец выныривает из своих мыслей и смотрит на меня, в его глазах читается любопытство.

— Знаю, у тебя всё иначе, но как думаешь, ты могла бы...

— Пять. — Лишь малая часть его слов имела смысл, но этот ответ кажется правильным. — Я… пятерка.

Я не замечаю теней, преследующих его выражение лица, пока они не исчезают, оставляя специфическую ухмылку.

— А, пятерка — это не так уж плохо. У меня бывали хорошие времена на пятерке. Угнал тачку и доехал на ней аж до Нортриджа, без фар всю дорогу.

Реми усаживает меня, и я не нахожу в себе сил заподозрить неладное, когда он забирается в кровать позади меня, притягивая меня спиной к своей груди и собирая мои волосы.

— Я собирался прийти за тобой в первый же день, — говорит он, проводя расческой по кончикам моих волос. Его нос находится так близко к раковине моего уха, что я слышу дыхание, с которым он произносит слова. — Но Сай заставил меня ждать. Он сказал, что если мы всё сделаем неправильно, они могут причинить тебе боль. Тогда это имело смысл. Сай не такой, как все мы. У этого парня в жизни не было ни одной мимолетной мысли. Ему нужно поймать каждую из них, прижать к ковру и заставить молить о пощаде. — Он издает тихий смешок, и его грудь расширяется, прижимаясь к моей спине. Внезапно он сует расческу прямо передо мной, и слова вырываются скомканным потоком. — Но я хотел. Видишь?

Он дает мне лишь секунду, чтобы взглянуть на заштрихованный пластик — высохший, но всё еще издающий отчетливый запах маркера, — прежде чем вернуть щетину к моим волосам.

Наступает затяжное мгновение, когда мои глаза закрываются под ритм щетины: тянет назад — отпускает, тянет — отпускает, и я даже не пытаюсь расшифровать, что это значит. Я знаю, что слабое тепло удовлетворенного комфорта в моей груди ненастоящее. Просто это намного лучше, чем быть в коробке. Но я всё равно чувствую это, и на секунду становлюсь текучей и расслабленной, растекаясь в жесткой, мощной колыбели тела Реми.

А потом я чувствую его.

Его член твердо упирается в мою поясницу.

Постепенно мои мышцы снова напрягаются, и Реми, со своей интуицией, издает глубокое мычание.

— Это твоя кожа, — шепчет он, обнимая меня, чтобы коснуться коленей, которые я притянула к груди. — Я никогда не видел, чтобы чьи-то синяки выглядели так красиво. Они болят?

Я тяжело сглатываю, кивая, но теперь я знаю, что должна сделать. Почти облегчение — знать цену. Забавно, что раньше я считала себя выше этого, словно мое тело было настолько священным, что это слишком большая плата. Сейчас я легко завожу руку назад, нащупывая твердость под денимом его джинсов.

Он тихо выдыхает, перехватывая мое запястье и отводя его.

— Дело не в этом, Винни. — Осторожно он кладет мою руку мне на колени, возобновляя движения расчески по моим волосам. — Дело в фиолетовом. Мне нравится, как это выглядит, а не как болит.

Это бы выбило меня из колеи, будь я изначально в нормальном состоянии. А так — легко откинуться обратно на него, принимая передышку за чистую монету. Возможно, придет время, когда мне придется отплатить за всю эту нежность. И когда оно настанет, я клянусь помнить то, что чувствую сейчас: эту безмерную благодарность за само существование места, где есть тепло, простор и мягкость. Это не значит, что я забуду о непредсказуемости этих мужчин — их бросает то в жар, то в холод: в одну минуту они свирепы, в другую — милы. Это бесконечные американские горки, и сейчас я слишком измотана, чтобы делать что-то еще, кроме как ловить моменты взлетов и готовиться к падениям.

Долгие, нежные поглаживания и знакомое тепло тела Реми погружают меня в глубокий, всепоглощающий сон. Это мирно. Спокойно. Полная противоположность тому, кем, как я знаю, являются эти мужчины — агентами хаоса.

И я слишком хорошо понимаю: это не продлится долго.