Сай

Глухой стук моего кулака по тяжелой боксерской груше — единственное, что я нашел, чтобы снять напряжение. Она старая. Мой отец купил ее нам, когда нам было по двенадцать, ее кожаные бока истерлись и стали гладкими от тысячи ударов.

Наши родители не хотели, чтобы мы были бойцами. Они перепробовали все остальное: бейсбол, футбол, боевые искусства и даже борьбу. Но драки все равно случались, дикие и животные, после школы с другими детьми, которые осмелились посмотреть на нас не так, или с голым торсом друг против друга в подвале, чтобы узнать, кто ударит сильнее и оставит самый темный синяк. Ничто нас не останавливало. Ни наказания, ни нотации.

В конце концов, папа и батя согласились тренировать нас как следует.

Это у нас в крови, никто не может этого изменить.

Когда я приехал неделю назад, мои родители не казались слишком удивленными. Они слышали о трибунале и испытательном сроке. Не подробности, по крайней мере, не мама. Даже если Ник держит папу в курсе всего, моя мама предпочитает оставаться в стороне от грязных деталей жизни Королевских особ. Она оставила это позади, или так она говорит, хотя я знаю, что именно она принесла то платье Лавинии на праздник Равноденствия у Баронов. Я не могу ее винить. Когда два сына втянуты в самую гущу событий, толика намеренного невежества, вероятно, очень помогает.

— Оставайся столько, сколько нужно, — сказал батя в ту ночь, сжав мое плечо. — Башня — это скороварка. Ты не первый Герцог, которому понадобилась передышка.

Общий взгляд, которым обменялись папа и батя, ударил меня прямо в грудь. Они ожидали чего-то подобного, когда мы выдвинули свои кандидатуры на роль Герцогов. Ники и я в одном доме? Гарантированный конфликт. Пока я стоял на их кухне с уязвленным эго, было проще позволить им думать, что это что-то столь же поверхностное, как глупая ссора братьев и сестер, чем сказать им правду. Я не думал, что смогу вынести их разочарованные взгляды.

Но моя мама знала настоящую причину, почему я дома. Конечно. Ее шпионское чутье терапевта нацелилось на меня в ту же минуту, как я вошел в дверь.

— Что Лавиния думает о том, что ты покинул башню? — спросила она в тот вечер, когда принесла стопку чистых полотенец в мою комнату. Небольшое пространство выглядит так же, как когда я уехал. Постеры ММА на стенах. Парочка трофеев и научно-популярная литература на книжных полках.

— Я почти уверен, что Герцогиня сейчас совершенно счастлива отдохнуть от меня. — Я бросил свою спортивную сумку на край кровати, избегая зрительного контакта, но увидел ее отражение в зеркале над комодом.

Она изо всех сил старалась сохранить невозмутимое лицо, но я уловил неодобрительный изгиб ее нахмуренных бровей.

— Между вами что-то произошло?

— Ничего такого, чем я хотел бы поделиться.

Она покрутилась рядом еще несколько минут, принеся мне свежую наволочку и напомнив, где найти мыло и запасную туалетную бумагу — как будто я не жил в этом доме восемнадцать лет.

— Она сильная женщина, — сказала мама, задержавшись у двери. — Судя по тому, что я слышала, она весьма впечатляющая.

— Может быть, не такая сильная, как я думал. — Я закатил глаза. — И прекрати сплетничать о нас с Мамой Би.

После этого она снова пыталась загнать меня в угол, но мне не нужно профессиональное мнение моей матери, чтобы понять, как и почему я проебался. Я причинил Лавинии боль. Ранил ее. Я причинил ей физическую боль, а это не входило в уговор. Я ясно дал понять, что буду защищать ее — научу ее защищать себя — и я перечеркнул все это одним отчаянным, ебаным толчком.

Я бью грушу в ярости гневных ударов, надеясь, что один из них наконец заставит меня почувствовать себя лучше. Это не дает ничего, кроме боли в костяшках и бицепсах, и вообще, это зависит не от меня. Я оставил ей дневник. Лавиния в своей жизни не оставила ни одной книги непрочитанной — что означает, чтокогда она его прочтет, а неесли, она все узнает. Я проебался, и я это знаю.

Что будет дальше, зависит от нее.

— Будешь продолжать в том же духе, и ты либо порвешь грушу, либо сломаешь руки. — Вытирая пот со лба, я оборачиваюсь и вижу папу, держащего в руке мой телефон. — Кажется, кто-то очень хочет с тобой связаться.

Пожав плечами, я отворачиваюсь.

— Уверен, это просто чтобы сообщить мне, кто победил в бою.

Это первая Ярость, которую я пропустил с первого курса — первый раз, когда меня не было рядом, чтобы прикрыть Реми.

— Реми победил, — говорит он.

— Конечно, победил. — Я делаю паузу, оборачиваясь, чтобы прищуриться на него. — Откуда ты знаешь?

— Потому что вчера вечером ты получил шесть сообщений, за несколько часов до того, как начались звонки.

Я хриплю и поворачиваюсь обратно к груше, выравнивая кулаки.

— Я уверен, там нет ничего такого, что не могло бы подождать.

Я откидываюсь назад, чтобы начать снова, но рука папы вытягивается, блокируя мой удар. Я поднимаю брови.

— Ты, может, и ушел из той башни, но ты оставил там своего брата, лучшего друга и Герцогиню собирать осколки от вашей ссоры, какой бы она ни была. — Он смотрит на меня серьезно, протягивая телефон. — У тебя есть обязательства, сынок. Выполняй их.

Телефон снова жужжит, и на экране вспыхивает имя. Это Мошонка.

Скрипнув зубами, я отвечаю на звонок.

— Привет, — говорю я, переводя дыхание. — Что стряслось?

— Господи, я весь день пытался дозвониться хоть до кого-то из вас. — Его голос звучит глухо, намекая, что он в спортзале. — Кое-что случилось, — говорит он. — Тут ходит слушок.

— Ты звонишь мне из-за слуха? — Я знал, что херня с вечеринки расползется. Я этого и добивался, но когда все пошло по пизде...блять. Я борюсь с бинтами на костяшках, стягивая их зубами. — Это не экстренная ситуация, Мошонка.

— Еще какая экстренная, когда речь идет о заказе на твоего брата.

Мое сердце замирает, и я срываю бинты.

— О чем ты, блять, говоришь? — Я поднимаю глаза на папу и вижу, как на его лбу собираются морщины. — Что значит «заказ на Ника»?

Папа выпрямляется, на его лице появляется мрачное выражение.

— Это слух, — объясняет Мошонка. — Несколько парней пронюхали об этом, когда делали доставку Лордам. Какая-то хуйня о том, что Графы охотятся за наследником в башне. Говорят, это месть за Переса.

Лайонел. Логично. Ни за что на свете наш испытательный срок не стал бы для него достаточным наказанием.

— Спасибо, чувак, — говорю я и вешаю трубку. Я смотрю на папу. — Ты знал об этом? Батя?

Но по блеску ужаса в его глазах я понимаю, что он не знал.

— Нет. Я знал, что когда Ник убрал первоклассного Графа Лайонела, он начал войну. — Его лицо напрягается. — Но нет, Лайонел бы позаботился о том, чтобы мы об этом не узнали. Эта наводка должна была поступить от друга.

В наши дни у нас их немного, учитывая, с какой скоростью мы создаем проблемы, но вот уже несколько месяцев на нашей стороне определенно есть кое-кто.

— Киллиан, — говорю я, ненавидя, что мне приходится признавать: все чаще и больше он действует скорее как союзник, чем враг. Прямо сейчас нам нужно столько союзников, сколько мы сможем найти. На скептический изгиб губ моего отца я объясняю: — Нет, он изменился. Отнюдь не стал мягче, просто... более сосредоточенным. Отличается от своего отца. — Я беру телефон, чтобы позвонить Нику, но он снова звонит, и на этот раз имя на экране ощущается как удар под дых. Я выплевываю тихое ругательство, прежде чем ответить: —...привет.

— Сай? — Слышать ее голос — значит успокоить войну, бушующую в моей груди.

Я смотрю на папу, зная, что мои уши, вероятно, пылают красным.

— Да, это я.

— Нам нужно поговорить, — говорит она.

Она права. Нужно. О той ночи. О том, как я сделал ей больно. О том, каким мужчиной я хочу быть. Но сначала... я должен предупредить брата.

— Я буду через двадцать минут.

Улицы за пределами башни никогда не бывают тише, чем сразу после рассвета. Косой луч восходящего солнца отражается от циферблата часов, отбрасывая оранжеватое свечение, и это кажется почти волшебным. Я сую кулаки в карманы куртки и смотрю на нее. Иногда я смотрю на башню и почти понимаю, почему Реми так ее уважает. Древний цемент. Пыльные кирпичи. Сереющее дерево. Она видела поколения конфликтов, выстояла под ветрами хаоса Форсайта, пережила его бури и лютый холод. Горизонт может измениться, но только не эта его часть, стоящая высокой и властной.

Она — боец.

Как и мы.

Запах выдохшегося пива тянется из водостока — верный признак вчерашней вечеринки в честь победы. В обязанность новичков входит поддержание чистоты на улицах как часть их инициации. Я отрабатывал свои смены, когда был низшим новобранцем, как и любой другой сопляк, проходящий через ряды. Это традиция.

Полагаю, я был единственным, кто приводил их в форму.

Внутри я перепрыгиваю через две ступеньки на пути в главную комнату, чувствуя облегчение от того, что никто не поменял замки, пока меня не было. Я бы не винил ее, если бы она это сделала.

Это чувство мимолетно, потому что, оказавшись внутри, я обнаруживаю башню пустой. Свет выключен. Двери в спальни Ника и Реми открыты, показывая, насколько они пусты, и я провожу несколько долгих минут в панике.

Блять, блять, блять.

Может быть, она передумала. Может быть, она больше никогда не захочет со мной разговаривать. Может быть, Реми и Ник прикрывают ее, и они все смылись до того, как я смог...

Сверху, с чердака, раздается сильный грохот, и я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Арчи пытается вскарабкаться на полку. Он шатается и приземляется на край книги, из-за чего и книга, и котенок с грохотом падают на пол.

Мой взгляд перемещается на дверь, ведущую на колокольню.

Я поднимаюсь по лестнице, а кот прибегает, непрерывно мяукая и путаясь у меня под ногами. Вот что я получаю за то, что кормлю его человеческой едой. Он всегда хочет большего.

— Не сейчас, — говорю я ему, бросая взгляд на матрас на полу. Он помят... измят так, будто его использовали для соревнований по борьбе, а не для сна. Мой желудок сжимается, когда я смотрю на него, задаваясь вопросом, кто из них спал с ней, но кислый привкус на задней стенке горла — это не ревность. Это нечто гораздо более горькое.

Стыд.

Мне требуется секунда, чтобы преодолеть его, проглотить и шагнуть на узкую лестницу, ведущую наверх.

Я нахожу ее: она стоит, опираясь локтями о парапет и глядя на город.

Она слышала, как я поднялся через люк — я знаю, что слышала, — но она позволяет мне первому нарушить тишину. Проходит долгое мгновение, прежде чем я это делаю, и мои глаза жадно впитывают ее. Мягкая волна ее волос. Изгиб спины. Согнутое колено — она стоит здесь в шортах, как будто на улице не пиздец как холодно.

Наконец, я набираюсь смелости и говорю:

— Привет.

Она опускает подбородок, не поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.

— Привет.

— Ты получила дневник? — Это просто вырывается у меня, и это глупо. Это наименьшая из наших проблем прямо сейчас. Но каким-то образом я не думаю, что смогу дышать, пока не узнаю наверняка.

Она крутит что-то на большом пальце, крупное и металлическое.

— Да.

Я узнаю кольцо Ника, медный Медведь выделяется, пока она крутит его снова и снова. Чем внимательнее я смотрю, тем больше его я вижу.

На ее шее большой, темный засос.

— О. — Засунув кулаки в карманы, я спрашиваю: — Ты и Ник, значит?

Ее спина напрягается в ответ.

— Не смей осуждать меня, Саймон.

— И не думал, — тороплюсь я сказать, и это правда. — В смысле, я видел, к чему всё идёт. Ник бывает безрассудным, эгоистичным и разрушительным мудаком, но ещё он умеет защищать и… бывает странно галантным. — Закатив глаза, я добавляю: — Точнее, если он сможет переступить через собственную гордость на достаточно долгое время, чтобы хоть кому-то это показать. — Похоже, в этот раз у него наконец-то получилось. — Думаю, на этот раз он поступит с тобой правильно. — А если нет, то ему всё равно придётся иметь дело со мной.

Я не произношу последнюю часть вслух, но я чувствую это. Какая-то часть меня всегда будет чувствовать эту штуку в груди, ответственность за ее безопасность. Я бы хотел сказать, что не знаю, откуда это взялось, но это было бы ложью. В ту ночь, когда я спас ее из кедрового сундука, она стала моей.

Когда она не отвечает, я думаю о дневнике, зная, что это было трусостью. Я знал это тогда, и я знаю это сейчас. Ник, вероятно, нашел яйца, чтобы действительно сказать эти слова, а поскольку я не из тех, кого можно превзойти, я говорю ей:

— Мне жаль.

Она поворачивается ко мне, порыв ветра бросает ей волосы в лицо.

— Когда мы заключили сделку, ты доверил мне свое тело. Я знаю, что не всегда хорошо справлялась, потому что... — Ее глаза блестят от влаги, и она отводит взгляд, смущение ясно читается в поджатых губах. — Ну, на самом деле у меня не так много опыта, кроме того случая, когда какой-то мудак принуждал меня к чему-то.

Она сделала бы мне менее больно, если бы ударила меня прямо по ебаным яйцам.

— Мне жаль, — пробую я снова, чувствуя, как в груди все скручивается.

Она качает головой, переводя на меня эти большие сияющие глаза.

— Но ты доверился мне, и я пыталась, Сай. Я пыталась уважать это. А когда я доверилатебе свое тело, ты просто... — Ее голос срывается, и она обхватывает себя руками, словно холод наконец дает о себе знать.

Хрипло я говорю:

— Я знаю, — но этого недостаточно. Это не успокаивает бурю вины, бушующую в моем животе, и не ослабляет давление в груди. — Я просто... я просто хотел, чтобы это закончилось.

Она моргает, глядя на меня, морща лоб.

— Мы?

— Нет, — говорю я испуганно. — Слухи. Спекуляции. Позывы. — Я отвожу взгляд, хмурясь и сжимая кулаки в карманах. — Моя тупая ебаная девственность.

— Если бы ты попросил меня, — отвечает она с твердостью в голосе, — если бы ты дал мне время подготовиться, я бы сделала это.

Я смотрю на нее, потрясенный такой волной горя, что остолбенел.

— Правда?

Резко она добавляет:

— Не перед всем братством, — а затем опускает взгляд, ее щеки краснеют. — Но, наверное, да.

— Лавиния... — Я смотрю на нее, не зная, что сказать — как стереть то, что сделано. Я пытаюсь сделать это самым жалким жестом, который только можно вообразить: снимаю куртку и протягиваю ей. В этом вся загвоздка, полагаю. Нельзя начать все с чистого листа, и даже если бы было можно, у меня нет времени пытаться. — На Ника поступил заказ, — говорю я наконец, отбрасывая все глупые, бесполезные эмоции.

Она выпрямляется, опуская руки по швам, глядя на куртку.

— Что?

— Наводка поступила от Лордов, я полагаю. — Я киваю подбородком в сторону Южной стороны вдалеке, в конце концов просто подхожу и набрасываю куртку ей на плечи. — Что-то насчет контракта на наследника в башне.

Она тупо смотрит на меня.

— Мой отец?

Я пожимаю плечами, не желая усугублять этот мягкий, разочарованный взгляд в ее глазах.

— Где он? — спрашиваю я. — Ник? — Впервые я могу абстрагироваться от своей собственной херни, чтобы понять странность его отсутствия. Одеяла на матрасе на чердаке, спутанные волосы, этот засос на шее...

Они явно занимались сексом.

Он отдал ей свое кольцо Бруинов, блять.

Почему он не здесь, чтобы наслаждаться этим?

Ее плечи сутулятся, руки поднимаются, чтобы плотнее запахнуть куртку, и у меня возникает такое легкое, щемящее предчувствие, что его уход не был чем-то уж совсем желанным.

— Он ушел, чтобы... — Ее взгляд метнулся к моему. — Погоди. Наследник в башне? Который?

Я моргаю, глядя на нее, и думаю.

— Ну, я полагаю, это могло бы означать и тебя, но стал бы твой отец на самом деле называть тебя...

— Или Реми. — Она подходит ближе, ее глаза расширены от тревоги. — Сай, он думает, что Король Баронов может быть его отцом, и Ник считает, что он прав. Туда он и пошел. Проверяет свои источники или что-то в этом роде.

Моя голова откидывается назад.

— Что?

— Судя по всему, — говорит она, отводя взгляд, — были какие-то веские доказательства.

Мне требуется некоторое время, чтобы прокрутить это в голове, так же, как Лавиния делает это с кольцом Ника. В этом нет смысла — но, на самом деле, это имеет идеальный смысл. Чем больше я об этом думаю, тем больше кусочков встает на свои места. Я всегда считал странным, что кто-то с таким влиянием, как Тимоти Мэддокс, не заключал никаких территориальных союзов.

— Твою мать. — Я зарываюсь пальцами в волосы, мысли несутся со скоростью мили в минуту. Это значит, что это может быть Ник, Лавиния или Реми.

Это может быть кто угодно из них.

Все, кого я люблю, в опасности.

Я поворачиваюсь к ней с дикими глазами.

— Я не знаю, когда это произойдет.

В ее глазах такое же неистовство.

— Сай, нам нужно их найти.

Я тянусь за телефоном, открывая контакты.

— Я позвоню бате; попытаюсь получить какие-то мысли о том, где может быть Ник. — Ее я спрашиваю: — Реми?

Но она качает головой, глаза сужаются.

— Мы поссорились прошлой ночью. Он был сам не свой. — Поникнув, она смотрит на меня с изможденным лицом. — Сай, я думаю... он может не понимать, что реально.

Мои челюсти сжимаются от ужаса в ее глазах.

— Мне не следовало оставлять его. Сука! — Я подавляю желание выбросить телефон с башни просто ради катарсиса. — Он может быть где угодно, блять. Когда у него приступ... шопинг, секс, наркотики, адреналин... — Качая головой, я смотрю на Форсайт, обводя пейзаж рукой. — Иголка в ебаном стоге сена.

Но от моих слов ее взгляд метнулся к моему, и в ее глазах вспыхнул свет.

— Кажется, я знаю пару мест, куда он мог пойти. — Она тут же направляется к люку.

— Стой! — Я хватаю ее за запястье, разворачивая к себе. — Ты не можешь пойти одна! Ты можешь быть целью. — Это маловероятно. Ее отец считает ее кем угодно, но своим «наследником»...

Маловероятно не значит невозможно.

— Это должна быть я, — настаивает она, пятясь. — Я знаю, ты не понимаешь, но что бы он сейчас ни делал, он делает это, чтобы причинить боль либо мне, либо себе.

Она права. Я не понимаю.

— Я смогу до него достучаться, — говорит она с глазами, твердыми как сталь.

Я мучаюсь несколько секунд, но, возможно, она права. В тот день, здесь, на колокольне, она отговорила его от прыжка. Это не значит, что я не чувствую, как сжимается от беспокойства нутро.

— Возьми пистолет. — Протягивая руку, я ловлю прядь ее волос, развивающуюся на ветру, и нежно заправляю ее за ухо. — Верни его мне.

Она удерживает мой взгляд, кивая.

— Верну.

Но прежде чем она успевает открыть люк, я снова останавливаю ее, и я не могу по-настоящему объяснить почему. Просто я не могу покинуть эту колокольню, пока не узнаю, кто я и где мы находимся.

— Ты все еще моя девушка?

В ее движениях появляется заметная заминка, когда она обращает ко мне эти серые глаза. Я знаю, что это эгоистичный вопрос. У меня даже нет права задавать его, не говоря уже о том, чтобы знать. Но она все равно выдыхает, спрашивая:

— Ты вернешься?

— Да, — отвечаю я твердо и уверенно.

Она пожимает плечами, отворачиваясь.

— Если ты Герцог, то я буду твоей Герцогиней.

Это не тот ответ, который я хочу, но я слышу послание, громко и ясно.

Если я хочу ее, мне придется ее завоевать.

К счастью, побеждать — это то, что я умею.