Ник

Я с благоговением смотрю вниз, как приоткрываются ее губы в одном дыхании от головки моего члена, набухшего и уже сочащегося влагой. На каком-то уровне я уже списал все это со счетов. Мысль о том, что Лавиния позволит мне прикасаться к ней вот так. Будет смотреть на меня снизу вверх, на коленях, такая мягкая, открытая и манящая. Это все, чего я когда-либо хотел. Я мечтал об этом — блядь, до одержимости — годами, но уже начал свыкаться с мыслью, что все, что я могу получить — это грубые, жестокие моменты, когда я брал ее силой, и они того не стоили. Теперь я это понимаю. Я испробовал все способы, которые знал. Путем переговоров в глубоких недрах «Убежища» или за столиком за завтраком. Силой, когда она, привязанная к кровати, сопротивлялась мне в каждом движении. Я спас ее. Использовал ее. Жестоко обращался с ней. Бросил ее.

Боже, так намного лучше.

Тем не менее, приходится физически сдерживать себя, чтобы не податься вперед, глядя, как она не отрывает от меня глаз, высовывая язычок, чтобы смочить пухлую нижнюю губу.

Первое прикосновение ее языка выбивает весь воздух из моих легких. И дело не только в ощущениях — скользких и нежных, когда ее язык размазывает предсеменную жидкость. Дело в том, как опускаются ее веки, словно она пьяна от этого.

— Охуеть, — рычу я, когда она подается вперед, опускаясь ниже, плотно обхватывая губами мой ствол, — ебануться.

Матерь божья.

Ее рот горячий и мокрый, но больше всего сводит с ума само зрелище: ее губы обхватывают меня, пока она тянется, чтобы ухватиться за основание и тихо стонет. Сосет. Дрочит. Двигается вверх-вниз. Моим легким с трудом удается выполнять простейшие функции, и это неправильно. Моя Ласточка стоящая вот так на коленях. Это я должен поклоняться ей.

Отстранять ее от себя больно, и удивленное, ошеломленное выражение ее лица, когда я делаю это, ничуть не помогает. Я сглаживаю момент, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, и это до безумия эротично — то, что мы чувствуем вкус нас самих на языках друг друга.

Она легко поддается, когда я укладываю ее на матрас, и это странно. Я должен бы нервничать, укладывая ее, когда ее обнаженное тело предстает передо мной как на ладони, потому что эти слова…

Займись со мной любовью.

Я хочу этого. Я хочу быть для нее таким мужчиной, который обращается с ней лучше, чем с герцогиней — как с королевой.

Но слова, их подтекст — это как проходить собеседование на должность чьей-то родственной души.

Это просто слишком сильное давление.

Буквально.

Я никогда раньше не занимался любовью с женщиной. Я трахал многих, но это всегда было жестко и быстро, даже когда это была Лавиния — но это последнее, о чем я хочу думать. Если бы я мог, я бы стер это воспоминание нахуй, перекрыл бы его зрелищем того, как она смотрит на меня сейчас снизу вверх, с покрасневшей грудью, прикусывая зубами губу.

Но я не нервничаю.

Я точно знаю, что делать.

Я убираю волосы с ее щеки, опираясь на предплечье, и целую разгоряченную кожу. Ее теплые бедра прижимаются к моим, и не думаю, что когда-нибудь смогу к этому привыкнуть — к тому факту, что она раздвигает их для меня, впуская меня внутрь. Я принимаю это жадно — потому что это мое место, я всегда это знал, — потираясь членом о ее складочки и спускаясь поцелуями к ее шее. Я засасываю кожу там до синяка, и мой член дергается от звука ее тихого стона. Это так же необходимо, как и звезда на ее бедре, — доказательство для завтрашнего дня, что это было по-настоящему, что это произошло. Возможно, я даже поймаю себя на том, что считаю лопнувшие капилляры, как напрочь ебнутый.

Она откидывает голову, кончиками пальцев находя мои плечи, и когда она сглатывает так тяжело, что я слышу щелчок в ее горле, у меня возникает ощущение, что вся эта штука с «занятием любовью» для нее так же в новинку, как и для меня.

Оторвавшись от ее шеи, я беру ее за подбородок, чтобы поймать ее взгляд.

— Слишком?

Ее брови сходятся в замешательстве, но так же быстро разглаживаются. Я не идиот. Я знаю, что то, что я к ней чувствую, заставляет ее юлить и уворачиваться. Но она качает головой, настаивая:

— Это то, чего я хочу.

Я долго смотрю на нее, вглядываясь. В ее глазах затаилась боль, но я знаю, что не я ее причина. Сай? Реми?

Я не спрашиваю.

Вместо этого я крепче сжимаю ее лицо и прижимаюсь своими губами к ее, отпуская ее лишь для того, чтобы скользнуть кончиками пальцев по ее груди, сжимая ее в ладони, чтобы почувствовать, как выгибается ее спина. Снизу доносится буйный шум, а где-то на кухне Архигерцог гремит своей миской с едой, но мы с Лавинией растворяемся в моменте, когда я просовываю руку между нами, хватаю основание своего члена и провожу им по ее складочкам.

Головка моего члена скользит по ее влаге, опускаясь и упираясь во вход, и я отрываюсь от поцелуя, чтобы понаблюдать за ее трепещущими ресницами, пока медленно — чертовски мучительно — проталкиваюсь внутрь.

Ее рот приоткрывается со вздохом, ногти на моей спине впиваются в кожу.

— О боже, — выдыхает она с широко раскрытыми глазами.

Я замираю, стиснув зубы, чтобы побороть инстинкт всадить в нее.

— Больно?

Но она качает головой, потираясь ступней о мою подколенную ямку.

— Просто... помедленнее?

Зафиксировав взгляд на морщинке между ее бровями, я погружаюсь в нее еще на один отчаянный дюйм, кряхтя от этого тугого, влажного тепла. Я тихо выплевываю:

— Ебать, — мои яйца ноют от желания с силой ворваться в нее. Но я не мой брат. Я сдерживаюсь, очарованный тем, как ее тело принимает меня, как вздымается ее грудь, когда она смотрит на меня в ответ.

Когда она приподнимает бедра, подаваясь мне навстречу, я запускаю пальцы руки, что над ее головой, в волосы на макушке, удерживая ее на месте, пока погружаюсь до самого основания.

Она шипит, и я думаю, что она хочет сказать: «Блядь», но у нее вырывается только звук «б», зубы впиваются в губу, а голова откидывается назад. Я пользуюсь возможностью, чтобы наклониться и проложить горячую влажную дорожку от ее горла к подбородку, начиная раскачивать бедрами.

И вот кое-что о Лавинии, чего я никогда не знал.

Когда я трахаю ее, и она на самом деле этого хочет, она закидывает руку мне на шею и притягивает к себе для долгого, непристойного, обжигающего поцелуя. Я теряюсь в нем, почти забывая обо всем на свете, отводя бедра назад и вонзаясь вперед, глубоко и жестко. Звук, который она издает, грубый и первобытный, ее зубы впиваются в мою губу, но я вижу, что ей это нравится.

Она поднимает колени, обхватывая ногами мои бедра.

Ощущение того, что я зажат между ее бедрами, запускает прилив жидко-горячего блаженства вниз по моему позвоночнику, а ее пятки упираются мне в ягодицы, подстегивая меня. Когда я отрываюсь от ее поцелуя, она смотрит вниз, между нашими телами, ее лицо одновременно расслаблено и напряжено, пока она наблюдает, как я трахаю ее.

— Видишь это, Ласточка? — Я крепче сжимаю пальцы в ее волосах, заставляя ее снова посмотреть мне в глаза. — Мы подходим друг другу.

Она кивает, но ее глаза темные и потерянные, ногти впиваются в мою кожу. И тогда я говорю ей это на всех языках: наклоняюсь, чтобы пососать ее грудь, рукой обхватываю ее бедро. Я прижимаю ее к себе, пока мои бедра размеренно двигаются, член трется и толкается, пока я ищу это место, меняя угол, до тех пор, пока...

— Ник, — выдыхает она, и ее руки скользят вниз, чтобы впиться ногтями мне в задницу.

— Вот так. — Я хриплю слова ей в губы, глядя в ее глаза, когда они расширяются, а затем жмурятся. — Никто не знает тебя так, как я, — шепчу я голосом, настолько сорванным, что едва узнаю его. — Никто не сможет сделать тебе так хорошо, как я. — Мои бедра раскачиваются, член давит прямо на ее точку G. — Никто не сможет любить тебя так, как я. Ты же знаешь это, правда? — Она кивает, ее тело напрягается, издавая серию тихих, прерывистых стонов, и я киваю в ответ, продолжая двигать бедрами. — Кончи для меня, детка. Покажи мне.

Ее лицо искажается, щеки приобретают такой прекрасный, яростный оттенок красного, когда она впивается пальцами в твердые мышцы моей задницы, задавая темп, заставляя меня двигаться быстрее, глубже. Я целую ее по мере того, как возбуждение нарастает — ее рот, ее подбородок, ее горячие щеки, маленький участок кожи за ухом, след, который я оставил ранее.

Прямо в тот момент, когда ее накрывает спазм, она распахивает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— Ник...

Я чувствую, как она кончает вокруг меня, киска сжимается, пока она содрогается. Длинная линия ее шеи натягивается, когда она вскрикивает, выгибаясь спиной мне навстречу. Я продолжаю бить в эту точку, упрямо, безжалостно протягивая член по ней. Хорошо, что я готов поклоняться ей, потому что смотреть, как она распадается на куски на моем члене, — это, блядь, религиозный опыт.

Лишь после того, как напряжение в ее бедрах спадает, а мышцы расслабляются, я начинаю думать о своем члене как о чем-то ином, нежели о ее собственности; об инструменте для извлечения этих звонких тихих вскриков, об оружии, вызывающем это мучительное искажение ее лица.

Когда я наконец могу это сделать, я приподнимаюсь, чтобы совершить полный толчок, глядя, как ее киска заглатывает меня до самого основания, обхватывая меня, когда я отвожу бедра назад, чтобы повторить это снова.

Но именно вид ее подо мной заставляет мои яйца ныть.

Она обессилена, смотрит на меня снизу вверх с остекленевшим, блаженным выражением. Когда она отпускает мою задницу, то лишь для того, чтобы провести рукой вверх по моей груди, закинув ее мне на шею.

— Скажи мне, — требую я, настолько чертовски желая заполнить ее, что даже не думаю растягивать удовольствие.

Я вижу, как у нее в голове прокручивается мысль, вопрос о том, что я хочу услышать. Я не хочу говорить ей об этом. Я хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза, совершенно выебанная и готовая для меня, и произнесла слова, которые я ждал два года.

И она это делает.

— Я твоя.

Кончая, я утыкаюсь лицом ей в шею, с силой вбиваясь в лоно ее бедер, как будто могу прокопать путь еще глубже внутрь нее. Я издаю какую-то безумную комбинацию хрипа и рыка, когда разрядка прошибает меня насквозь, мой член пульсирует в ее жаре. Кажется, это длится вечно, ее пальцы перебирают мои волосы, пока мой член дергается, наполняя ее.

Она мычит, укачивая мой затылок, и это так чертовски мило и идеально, что на секунду я убеждаю себя: это не может быть правдой. Вот почему я остаюсь в ней так долго, позволяя ей выдоить каждую последнюю каплю. Вот почему, когда я наконец перекатываюсь на спину, я обхватываю ее руками за талию и тяну за собой, не позволяя члену выскользнуть. Я удерживаю ее там, на своей груди, член мягчеет в ее тепле, но я не желаю отпускать ее.

Когда она пытается приподняться, я крепче сжимаю объятия, укладывая ее обратно.

— Останься, — требую я срывающимся и жестким голосом. — В ответ она напрягается в моей хватке, сопротивляясь ей, и я вспоминаю, в кого я здесь влюбился. В бойца. Я ослабляю хватку, прикасаясь губами к ее лбу. — Пожалуйста?

На мгновение я уверен, что она проявит свою обычную непокорность, и это бы разозлило меня до чертиков, но я бы понял. Я бы отпустил ее. Вместо этого она обмякает, со вздохом утыкаясь в ямочку у меня на шее и замирая.

— Липко, — бормочет она, шевеля бедрами.

Мой член слабо дергается, потому что она права. Я чувствую свою сперму внутри нее, но осознание того, что она так полна мной, лишь усиливает тепло в груди. Поэтому я упрямо — чертовски цепко — двигаюсь вместе с ней, чтобы убедиться, что он не выскользнет наружу.

Пока она со мной прямо здесь, прямо сейчас — это реальность.

Она моя.

Я ее.

И больше ничего не имеет значения.

В башне темно, если не считать полоски света, падающей от циферблата часов. Наши обнаженные тела лишь наполовину укрыты тонким забавным пледом, и так близко к стеклу исходит холод, щекочущий каждый открытый участок кожи. Но она горячая, прижавшись ко мне, все еще оседлав мои бедра — мой член все еще внутри нее — и ее вес на моей груди — единственное одеяло, которое мне нужно. И все же я укрываю ее, мои руки гладят ее спину под пледом, пока она зарывается в мою грудь, чтобы украсть мое тепло.

Мы то засыпали, то просыпались какое-то время, но каждый громкий звук с вечеринки внизу вырывает меня из дремы. Голова Лавинии покоится у меня под подбородком, ее волосы источают сладкий аромат, и каждый раз, когда я снова прихожу в сознание, я в шоке — до одури — от того, что она все еще здесь. Я крепко прижимаю ее к себе, то и дело зарываясь носом в ее волосы, вдыхая запах меда и секса, а Лавиния...

Лавиния изучает меня.

Ее пальцы находят рельеф мышц, задерживаясь на них, и уже не в первый раз за эту ночь меня накрывает пьянящее осознание того, что она тащится от моего тела. Обычно я не отличаюсь скромностью, поэтому мне хочется податься навстречу ее прикосновениям — показать ей все то, что делает мое тело мощным и сильным. Это точно так же, как в тот день, когда она сказала, что предпочитает меня без бороды: маленький уголек удовлетворения вспыхивает, оживая.

Когда она дотрагивается до моего кольца, я начинаю теребить его — это стало невыносимой привычкой. Оно тяжелое, неудобное и страшное как смертный грех, но оно мое. Когда я тянусь за ее спину, чтобы стянуть его, я переворачиваю его на ладони снова и снова, чувствуя потертую гладкость головы Брюиновского медведя.

Ее пальцы обводят каждую татуировку, до которой она может дотянуться, как будто видит их впервые. Ее спина мягкая и теплая, и время от времени я позволяю кончикам пальцев блуждать по ее позвоночнику, обводя позвонки, пока она дышит мне в кожу, переходя к другому участку чернил на моей груди, шее, руке. Иногда она делает вдох, приоткрывая рот, как будто хочет спросить о карманных часах на моей руке, или об ангеле, плачущем кровью, или о глазах на тыльной стороне ладони, или о четках на запястье.

Когда она наконец находит ту, о которой хочет спросить, и ее голос прорезает тишину, мой член оживает внутри нее — утолщаясь, удлиняясь, намертво скрепляя нас вместе.

Если она и замечает, то ничего не говорит.

— А это что такое? — спрашивает она, потянув меня за руку. Ее пальцы вдавливаются в кожу над моим запястьем, зататуированную сплошным черным цветом, и я кручу кольцо большим пальцем, наблюдая за движением сухожилий.

— Извинение, — рокочу я, настолько растворившись в ощущении того, как она обращается со мной, прикасается ко мне, что с таким же успехом мог бы быть в стельку пьян. Она замирает, когда я беру ее за запястье, плавно надевая кольцо на ее маленький большой палец. Сначала я боюсь, что она скажет «нет», снимет его и бросит мне в лицо. Вместо этого она хмурится, разглядывая его, теребя на пальце почти так же, как это делаю я. Я раздвигаю пальцы, чтобы ее собственные поместились между ними. — Раньше это был череп ЛДЗ. Помнишь?

Уголки ее губ опускаются, пока она осматривает его, пытаясь найти скрытый под краской рисунок.

— Хм, возможно.

Я не удивлен, что она не помнит. Опустив подбородок, чтобы поцеловать ее в волосы, я объясняю:

— Когда я вернулся на запад, Реми был очень расстроен некоторыми моими татуировками. Иногда мне приходилось делать рисунки, которые были более... в стиле Южной стороны.

Ее пальцы блуждают по заглавной «Ю» и строчной «с» над моей ключицей. Реми понял, почему я не мог отказаться от этой. Хорошо это или плохо, полезно или нет, но Южная сторона — это большая часть того, кем я стал. Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с этим, а он справился с этим почти сразу.

— И вот, — продолжаю я, делая осторожное, пробное движение бедрами, — я позволил ему забить череп. Он сплошной черный, потому что...

— Черный означает «прости», — шепчет она, ресницы веером опускаются на щеки, когда она закрывает глаза.

Кажется, она не особо сопротивляется, поэтому я удерживаю ее на месте, покачивая бедрами для толчка.

— Да. Это был мой способ извиниться. На языке Реми.

Я никогда раньше ни с кем так не трахался: возбуждаясь до предела, когда уже нахожусь внутри, и это безумно эротично — чувствовать, как ее влага бросается мне навстречу. В то же время это неспешно и лениво, мои ладони движутся по ее спине, пока я вхожу в нее так же непринужденно, как поглаживаю ее кожу.

— Сегодня вечером я рассказала ему про русскую рулетку, — говорит она, наклоняя таз, чтобы обеспечить мне лучший угол. Это сводит меня с ума так сильно, что я почти пропускаю мимо ушей ее слова, слишком одержимый трением от проникновения в нее, чтобы обращать внимание.

Когда до меня наконец доходит, я продолжаю двигаться.

— О. Понятно. — Прямо сейчас она могла бы сказать мне, что подожгла башню, и я бы, наверное, глупо закивал в ответ. Я все же спрашиваю: — Почему? — но это произносится на выдохе между мягкими толчками, мои руки находят округлости ее задницы. — Я думал, мы договорились, что он...

Она издает крошечный мяукающий звук, подаваясь мне навстречу, и всякая связность мыслей летит в пизду.

Пока она не объясняет:

— Он обвинил меня в том, что я продала свое тело Баронам за череп Летиции.

То, что мои бедра едва запинаются — это свидетельство силы момента, хотя я приподнимаю ее, чтобы посмотреть ей в глаза. Жестко я требую:

— А ну-ка повтори, блять?

Она качает головой и упирается руками мне в грудь, синие волосы касаются ее грудей.

— Очевидно, что это чушь, но ему нужно было оправдание для... — ее дыхание перехватывает, она покачивает бедрами, взгляд стекленеет. — Блядь, — выдыхает она, насаживаясь на мой толчок.

— Для чего? — спрашиваю я, дотягиваясь, чтобы провести кончиками пальцев вниз по ее груди, цепляя затвердевший сосок по пути вниз. Ее клитор уже набух, когда я просовываю руку между нами, потирая его большим пальцем. — Что он сделал?

У Реми есть свои привычки.

Я видел, как он прыгал здесь, словно обнюхавшийся кокса гоблин, всю прошлую неделю, но даже несмотря на то, что я делал все возможное, чтобы заставить его принимать лекарства, ходить на занятия, уберечь его от неприятностей, я знал, что срыв неизбежен.

У Лавинии отвисает челюсть, глаза резко закрываются, когда я растираю ее клитор, толкаясь в ее влажный жар. Не думаю, что кто-то из нас ожидает этого, когда я кончаю первым; бедра напрягаются, когда я делаю рывок тазом, изливаясь внутри нее во второй раз за эту ночь.

Она реагирует, с силой подаваясь назад и сжимаясь вокруг меня в своей собственной разрядке. Это менее интенсивно, чем в предыдущий раз, она бессильно падает обратно на мою вздымающуюся грудь.

Как будто этого почти и не было.

Сквозь стекло циферблата просачивается холод, и она вздыхает, зарываясь поближе ко мне, пока я поглаживаю обнаженные просторы ее спины.

Я почти забываю о нашем разговоре, отвлекаясь на то, какой влажной она ощущается вокруг моего члена.

— Я застукала их, — говорит она голосом, хриплым как гравий. — Его и... Хейли. Она отсасывала ему после боя. — Я замираю, опуская голову, чтобы попытаться встретиться с ней взглядом. В ее голосе слышится дрожь, и я знаю, что она пытается сдержаться, поэтому я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.

— Еблан. — Несколько фрагментов пазла сегодняшней ночи встают на свои места. Боль, которую я видел в ее глазах, ее потребность в утешении по причинам, отличным от Сая и ее заживающей киски.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, она продолжает:

— Он вел себя как настоящий мудак по отношению ко мне перед матчем, и это было похоже на... Я чувствовала, как он изо всех сил пытается оттолкнуть меня. Понимаешь?

Я зарываюсь пальцами в ее волосы, потирая кожу головы.

— Да. Понимаю.

Она касается этой татуировки на моем запястье — извинения.

— Он нес какой-то бред о том, что у меня какие-то отношения с его отцом, хотя я неоднократно говорила ему, что не видела его с той самой ночи, когда он нас познакомил.

Мои губы сжимаются в мрачную линию.

— Он тебе не поверил.

Она кивает, безликим тоном добавляя:

— Он был обдолбан в хлам.

— Лавиния... — Ничто не сводит Реми с ума так сильно, как его отец. Это одна из причин, почему я, блядь, на дух его не переношу. С самого детства Тимоти Мэддокс использовал проблемы Реми против него самого. — Иногда Реми так делает. Я не говорю, что этому есть оправдание, но секс? Для него это мощный триггер мании. Не думаю, что он способен мыслить здраво.

Она приподнимается, чтобы посмотреть мне в глаза, ее обнаженная грудь прижимается к моей. Я провожу рукой вверх-вниз по ее спине.

— Дело не только в сексе. Он былжесток. Словно в полном бреду, бросаясь всеми этими безумными обвинениями. Я не только якобы продавала свое тело Барону. — Несмотря на то, что она закатывает глаза, я все еще вижу в них влагу — боль. — Очевидно, он пришел к безумному выводу, что его отец — иесть Король Баронов.

Я смотрю на нее, моя рука резко замирает на ее бедре.

— Что?

Несмотря на свой вопрос, я почти не слышу ее ответа, настолько поглощенный этой мыслью, что мой мозг не может тратить энергию ни на что другое.

— Его главное «доказательство», — она изображает пальцами кавычки, — заключается в том, что он клянется, будто револьвер, который дал нам Король Баронов, принадлежал его отцу. Следовательно, его отец — Король Баронов, и поскольку он знает, что мы заключили с ним сделку, но не знает, вчем именно она заключалась, он сделал этот нелепый, сука, скачок в логике: раз уж я теперь шлюха, то, очевидно, я продала за это свою задницу. — Она улыбается, но улыбка хрупкая и горькая. — Ты можешь в это поверить, блять?

— Да, — говорю я без пауз и оговорок. Заметив, как ее взгляд закрывается, я приподнимаюсь навстречу ей, настаивая: — Не в ту тупую хуйню о том, что ты продаешь свою задницу. Я имею в виду то, что его отец — Король. Блядь. — Я смотрю на жилую зону внизу, и все встает на свои места. — Как я не замечал этого раньше? Тимоти Мэддокс обладает огромным влиянием, но он не сохраняет верность ни одному из четырех углов Форсайта.

Она ахает, когда я перекатываю нас и встаю, мой член выскальзывает из ее жара, и взгляд, которым она меня одаривает, мог бы расплавить сталь.

— Ты же не можешь на полном серьезе вестись на этот бредовый пиздец, Ник.

— Эй, — говорю я, опускаясь на колени, чтобы коснуться ее щеки. — Послушай меня. Реми — конченый говнюк за то, что так поступил с тобой, и я надеру ему задницу при следующей встрече. И не думай, что я не способен оценить тот факт, что ты только что обратилась ко мне с просьбой заняться с тобой любовью, потому что я просто... надежный вариант.

Она резко откидывает голову, нахмурив лоб.

— Ник, все было не так.

Мягко я возражаю:

— На каком-то уровне — именно так. И я рад, потому что это значит, что ты это понимаешь. Я твой, а теперь ты моя, так что мне похуй. Но Реми... — Качая головой, я пытаюсь подобрать слова. — Он не сумасшедший. Он замечает больше, чем думают люди, а это значит, что в этой истории с его отцом что-то есть. — Я беру ее лицо в свои руки, наклоняясь, чтобы сорвать нежный поцелуй с ее губ. — И это значит, что я должен это проверить.

Хотя это будет нелегко.

Она наблюдает за мной с матраса, пока я натягиваю джинсы, и смотреть на нее, такую мягкую, обнаженную и впервыемою, — это чертовски мучительно. Есть только одна вещь, которой я хочу больше, чем забраться обратно под это одеяло и почувствовать ее прижатой ко мне.

Правду.