Лавиния

Есть только одно место, куда бы он мог пойти.

Наверное, поэтому он и отвел меня туда изначально, чтобы я знала, как его найти однажды. Я дважды сворачиваю не туда, потому что все эти проселочные дороги выглядят одинаково, но когда добираюсь до начала тропы, его мотоцикла там нет. Блять.

Если его здесь нет, то где он?

Сделав глубокий вдох, я отодвигаю панику и взываю к логике, начиная с последнего места, где я его видела: спортзал.

К сожалению, его там нет. Только пара парней, наказывающих себя утренними тренировками. Я заставляю себя проверить раздевалку, желчь подступает к горлу, когда я заворачиваю за угол к душевым. Закрадывается пугающая мысль, что он все еще может быть там, бледный и без сознания, либо наркотики наконец взяли над ним верх, либо его собственная психика.

Я опираюсь на выложенную плиткой стену, когда вижу, что там пусто, остались лишь осколки стекла там, где Реми разбил пивную бутылку.

Может, мне не стоит делать это в одиночку.

Но я знаю, что если позвоню Саю, он прибежит, а защита Ника так же важна. Я выхожу из раздевалки и с жадностью вдыхаю воздух, оказавшись в коридоре. Бросив беглый взгляд на зону отдыха шлюхорезок, я не захожу внутрь, потому что если я увижу Хейли, я могу ее задушить. Не только потому, что она отсосала ему, но и потому, что она должна была знать, что он разваливается на части. Она не сделала ничего, кроме как подтолкнула его еще ближе к краю.

Мой телефон вибрирует.

Герцог Сай: «Есть новости?»

Герцогиня: «Ни на скалах, ни в спортзале. У тебя?»

Герцог Сай: «Да. Догнал его. Он в порядке. Хочет сделать еще пару остановок. Ты как? Мы нужны?»

Герцогиня: «Дай мне проверить еще одно место. Потом мы сможем встретиться».

Герцог Сай: «Будь осторожна».

К сожалению, я снова терплю неудачу. Я подумала, может быть, он пошел к Джейд, но когда я вхожу, она одна.

— Бля, — говорит она, поднимая взгляд от кассы. — Казалось, ему действительно стало лучше.

Измотанная, я объясняю:

— Да, ну, он катится по наклонной. Проблемы с отцом вывели его из себя, и он просто... я не знаю. — Я поднимаю на нее взгляд, впервые позволяя беспокойству овладеть мной. — Мне как-то страшно.

Она обходит прилавок и обхватывает меня своими длинными руками.

— Я знаю. Но он где-то там. Тебе нужно продолжать поиски.

Я шмыгаю носом и отстраняюсь.

— Спасибо. Я продолжу.

Ее добрые глаза впиваются в мои.

— Я узнаю, не связывался ли он с кем-нибудь из моих знакомых.

Но у меня закончились места для поиска.

Герцогиня: «Реми нет».

Герцог Сай: «Встречай нас у склада. Ник говорит, ты знаешь у какого».

Герцогиня: «Я в пути».

Я вбиваю адрес в GPS, но на полпути меня начинает что-то беспокоить. Солнце садится. Я провела весь день в его поисках. Он должен где-то быть. Я поднимаю глаза и вижу белый круг луны, уже висящий в небе, хотя еще не стемнело.

И тут меня осеняет.

Я резко дергаю руль, перескакивая через два бордюра и едва не задев почтовый ящик. Реми бы не пошел на скалы днем. Он пошел бы ночью, чтобы посмотреть на звезды.

Его мотоцикл припаркован на том же месте, что и в прошлый раз.

Я выпрыгиваю из внедорожника и начинаю бежать.

Надеюсь, я не слишком поздно.

Надеюсь, Сай не слишком поздно.

Надеюсь, мой отец сгорит в адском пламени.

Я возношу молитву благодарности Саю, когда достигаю вершины, мои легкие работают ровно, а ноги сильны. Если бы он не гонял меня так сильно, так далеко, я бы никогда не узнала своих пределов. Впервые в жизни я чувствую собственную силу. Не только в моих новых мышцах или расширившихся легких. Я больше не маленькая девочка, запертая в коробке. Я Герцогиня, и у меня есть только один приоритет: мои Герцоги.

Я выбегаю на гранитную поверхность, сердце бешено колотится, пока мои глаза сканируют скалу, но найти Реми нетрудно. Он ходит по краю, волосы растрепаны, как будто он запускал в них пальцы, как он это всегда делает. Он без рубашки, только в джинсах. Даже его ноги босые, и с расстояния двадцати футов я слышу, как он бормочет что-то себе под нос, но слова неразборчивы.

Я замираю, радуясь, что вижу его живым, но в ужасе от того, что наблюдаю его в таком состоянии.

Я не зову его — поначалу. Я подхожу ближе и не свожу с него глаз, смотрю на затылок и на то, как ветер треплет его волосы, а когда подхожу достаточно близко, то смотрю на профиль его лица, раковину уха и легкий изгиб щеки.

— Реми. — Мягко произношу, чтобы не напугать его.

Иронично, поскольку в итоге именно Реми пугаетменя.

Он резко оборачивается, чтобы посмотреть на меня широко открытыми глазами.

— Нет! — Его глаза, обведенные красным, сужаются в щелочки. — Нет. Это не по-настоящему. Винни не придет, мудак. Ты все испортил. Ты все проебал!

Вздрагивая, я изо всех сил пытаюсь осознать, что он кричит не на меня. Делая вдох, я зову:

— Реми, это я.

Качая головой, он свирепо смотрит и указывает на меня маркером, зажатым в кулаке.

— Винни бы сюда не пришла. Не после того, что я сделал.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу.

— Ты имеешь в виду Хейли? — Есть толика удовлетворения в осознании того, что он понимает, насколько сильно это меня ранило.

Но оно длится недолго.

Он прячет голову в ладони, и искореженный, дикий крик вырывается из его груди.

— Цвета — это ложь!

Наблюдая, как он опускается на корточки, я делаю движение, медленно пересекая гранит. Чем ближе я подхожу, тем больше я вижу. Царапина у линии роста волос, глубокая и неровная, оставленная ногтем. Синяки от драки: один на челюсти, другой на ребрах. Грязь размазана по щеке. Его глаза все еще темные и дикие, но в них уже нет того быстрого, наркотического возбуждения, что было раньше. Ему должно быть холодно. Ужасно холодно, и все же он выглядит так, будто едва замечает это.

— Реми, — повторяю я, дрожа от холода. — Это я. По-настоящему. Твоя Винни. Твой холст. — Я расстегиваю толстовку и оттягиваю воротник рубашки, чтобы показать ему мотылька «Мертвая голова». — У нас ушло шесть сеансов. Помнишь? Должно было уйти только пять, но у тебя закончились чернила, и нам пришлось прерваться.

— Это говорит мой мозг, — бормочет он, горько кривя рот. — Не Винни. Она ненавидит меня.

— Я не ненавижу тебя, — говорю я, делая шаг ближе. — Да, видеть тебя с Хейли было пиздец как больно, но не так больно, как то, что ты оттолкнул меня. — Я наступаю, и это странно — этот инстинкт. Я знаю этого человека всего несколько месяцев, но каким-то образом я понимаю, что нянчиться с ним — значит только сделать его еще более подозрительным. Поэтому я этого не делаю. — И уж точно не так больно, как когда ты, по сути, назвал меня шлюхой и заставил чувствовать себя королевским мусором.

Он моргает, в его глазах отражается сияние луны, когда они блуждают по небу, задумчивые, ищущие.

— Он просто ебет мне мозги. — Я вздрагиваю, увидев крупную слезу, катящуюся по его щеке. Быстрым движением он смахивает ее тыльной стороной кулака. — Забирается туда и все перемешивает. Теперь все думают, что я конченый псих, и знаешь что? — Он встречается со мной взглядом, его зеленые глаза полны мучений. — Я думаю, они могут быть правы. Я думаю, что там? — Он указывает на свой висок. — Там пиздец, Винни, и это уже никак не собрать обратно. Деталей больше нет.

— Эй, — говорю я, находясь теперь всего в нескольких футах от него. Я могу видеть за край обрыва, вниз, на воду. Это расстояние ужасает, и я не могу не думать о Реми и Летиции, падающих... каково это — удариться об эту воду, твердую и ледяную. — Ты прав насчет своего отца. Мы тебе верим.

Я не уверена на все сто процентов, но во что я действительно верю, так это в то, что Реми верит в это, и только это имеет значение.

— Он тот, кто сломал меня, — говорит Реми, внезапно вскакивая на ноги. — Он сделал меня таким! И теперь я ничего не могу знать. — Внезапно он бросаетсяна меня, тыча указательным пальцем в свой висок. — Я могу думать, но я нихуя не могузнать.

Если бы я увидела, как Реми набрасывается на меня вот так пару месяцев назад, я бы бежала без оглядки. Сейчас же я просто протягиваю руку, ловя его запястье.

— Реми, остановись, — умоляю я, хватая его за лицо. — Если ты не можешь доверять себе, тогда ты можешь доверять мне.

Его глаза мечутся между моими, лицо искажено какой-то невыразимо глубокой задумчивостью.

— Могу ли?

Я отвечаю пылко.

— Всегда. Я не хочу причинять тебе боль. Ты разбил мне ебаное сердце прошлой ночью, и я все еще... — Мои собственные глаза наполняются слезами, и я заставляю его услышать меня. — Я отговаривала тебя от каждого края пропасти, на котором видела тебя, и я буду продолжать это делать. Потому что ты прав. Ты не сумасшедший. Ты просто запутался и устал.

Он смотрит на меня пристально, напряженно, наклонив голову.

— Это не ты его впустила, правда? — Его лицо обвисает от тоски. — Это был я. Он дал мне оранжевый цвет, а я размазал его повсюду. — Падает еще одна слеза, но на этот раз я ее стираю.

— Все… — хорошо, хочу сказать я, но это было бы нечестно. — Все наладится.

— Нет. — Он берет меня за руку, его голос дрожит от эмоций. — Я хотел отдать тебе черный, Винни. Ты знаешь, что он означает, правда?

Мое сердце сжимается от страдания в его глазах.

— Это означает «прости».

— Нет. — Его лицо искажается. — В смысле, да, но черный. Это лучший из всех цветов. Четкость, диапазон, глубина. Нельзя создать другие цвета без него. Он пиздец как необходим, понимаешь? И самое лучшее то, что он все покрывает. — Его лицо искажается, и он поднимает мою руку, прижимая ладонь к своей груди. — У меня не хватило черного, чтобы покрыть это.

Его кожа ледяная под моей рукой, и я судорожно пытаюсь втереть в нее немного тепла.

— Реми, ты замерз.

Игнорируя это, он переводит взгляд за наши спины, сосредотачиваясь на маленькой поляне, где мы впервые занялись сексом.

— Мы были там, и я думаю... — Он кладет обе руки поверх моей на своей груди, сильно прижимая, как будто может сплавить нашу кожу. — Мы подарили друг другу что-то, а я все разрушил.

— Реми.

Он указывает вверх, откинув голову назад. Приглушенное свечение лунного света ложится во впадины его лица, делая его похожим на призрака.

— Я ждал здесь, потому что никогда не видел большего количества черного цвета. — Он с благоговением смотрит вверх, и я следую за его взглядом, убаюканная серьезностью в его голосе. — Иногда он преследует меня. Веснушчатая тьма, всегда наступает мне на пятки. Здесь она бесконечна, как будто вселенная знает, за что ей нужно извиниться. Это для тебя, — говорит он, его глаза встречаются с моими. Протянув руку, он заправляет руку мне за шею, притягивая мой лоб к своему. — Я думаю, может быть, это всегда было для тебя.

— Это прекрасно. — Горячая слеза катится по моему лицу, и он следует за ней подушечкой пальца.

Медленно свет меркнет в его глазах.

— Этого недостаточно.

Как бы мне ни хотелось остаться на этом утесе и заземлить его, я знаю, что мы не можем. В мире есть угрозы побольше, чем Реми для самого себя.

— Послушай, — говорю я, пытаясь вернуть его в настоящий момент. — Нам нужно убираться отсюда. Мы получили наводку. Мой отец заказал кого-то из нас... наследника в башне. Сай решил, что это Ник, но если ты прав насчет своего отца, то это можешь быть ты.

Он смотрит на меня сверху вниз, нахмурив лоб.

— Лайонел хочет отомстить за Переса.

— Среди всего прочего, я полагаю, — крепко сплетая наши пальцы, я добавляю: — именно поэтому это, вероятно, Ник, но Сай хочет, чтобы мы все были вместе, пока не придумаем план, ладно?

Его взгляд устремляется через мое плечо, на лбу появляются морщины.

— Сай вернулся?

Я сжимаю его руку.

— Он ждет нас.

Морщинка разглаживается, и его пальцы крепче сжимают мои. Я чувствую перемену, ясность в его зеленых глазах. Они опускаются на мою шею, его большой палец вдавливается в нежную кожу, и я точно знаю, что он видит. Засос.

— Ник? — спрашивает он.

— Ник.

— Ты и Ник? — Он пристально изучает меня. — Значит, все белое?

Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить цвет из дневника Сая...белый — это здоровье, обновление, ясность.

Я поднимаю руку, чтобы убрать волосы с его глаз. Платиновые волосы — белые волосы, которые, как я теперь понимаю, были обесцвечены до смерти не ради моды. Он покрывает свою голову белым цветом, как будто это могло бы его починить, как будто это могло бы сделать его...

Здоровым.

Обновленным.

Ясным.

Сглатывая слезы от этого осознания, я беру его лицо в ладони и заверяю:

— Ждем только тебя.

Его мышцы расслабляются, и я оттаскиваю его от края, наши пальцы сплетаются. Напряжение в моей груди спадает с каждым шагом, который мы делаем прочь. Ему нужен сон, еда, тепло, лекарства, и я уже хлопаю себя по карману в поисках телефона, когда слышу это.

Я не уверена, то ли испуганная птица привлекает мое внимание к лесу, то ли хруст ветки, но мои глаза уже устремлены на расчищенную тропинку, когда появляется фигура. Он не идет, он просто... оказывается там. Выплывает из теней. Это пугает меня, и я вздрагиваю от неожиданности, едва не споткнувшись.

— Я знал, что ты будешь здесь. — На нем черный, безупречно сшитый костюм, но я едва вижу что-то дальше блестящих острых рогов его маски.

Король Баронов.

Рука Реми сжимает мою, рывком пряча меня за свое тело.

— Винни, назад.

Король поднимает руки, цепляя маску большими пальцами снизу. Ник в это верил. Может быть, на каком-то уровне Сай тоже. Но каким-то образом я все равно шокирована, когда Король поднимает маску, открывая карие глаза и ухоженную бороду.

— Этодействительно вы, — выдыхаю я, ошеломленная.

Отец Реми, Тимоти Мэддокс, Король Баронов, стоит между нами и свободой.

— Винни. — Реми наклоняется, его губы близко к моему уху. — Это по-настоящему?

— Да. — Я притягиваю его руку к своему бедру, прижимая его пальцы к тому месту, где под одеждой находится звезда. Я не даю Мэддоксу шанса запутать хрупкий разум Реми. — Если это должно было стать драматическим разоблачением, то уже слишком поздно. Мы уже знаем ваш маленький секрет.

— Это заняло у него достаточно времени. — Мэддокс прячет маску под мышку, делая шаг вперед. Как бы мне ни хотелось стоять на своем, я не думаю, что Реми нужно быть к нему близко. Я отталкиваю его назад. — Я подкидывал ему подсказки годами, но мой сын был так зациклен на том, чтобы стать Герцогом, что не может принять свое наследие, даже когда оно прямо перед ним. — Изгиб его ухмылки холоден и небрежен. — Не так ли, РемингтонУильям Мэддокс?

Я не уверена, что улавливаю суть, но попытка понять этого мудака — наименьшая из моих забот.

— Вы должны пропустить нас. Мой отец заказал одного из наследников, и поскольку это включает вашего сына, ему нужно добраться до безопасного места.

Если эта новость и беспокоит его, он этого не показывает, но, полагаю, этого и следовало ожидать от такого психопата, как Король Баронов. Я не понаслышке знаю, как он готов наблюдать за тем, как проливается кровь. Полагаю, это касается и его сына.

— Ремингтон, — говорит он, игнорируя меня, и от его голоса у меня по спине пробегает дрожь. — Все кончено.

— Что кончено? — спрашиваю я, лихорадочно переводя взгляд с одного на другого.

— Эта маленькая игра в независимость, — отвечает он мне, но смотрит на сына. Без маски я вижу, как два лица сливаются воедино. Глаза, которые с радостью смотрели, как Ник пощадил меня в игре. Острые скулы, губы, искривленные в насмешливой усмешке, прямо как за ужином в клубе. Постепенно черты складываются вместе, как кусочки пазла. Он продолжает: — Ты катишься по наклонной: маниакальное состояние, пропускаешь приемы у доктора Уэзерби, и я не могу даже представить, какой мусор покажет тест на наркотики. — Его глаза скользят по голому торсу Реми, как будто он может видеть сквозь татуировки шрамы и увечья. — Ты продолжал заниматься саморазрушением, и вдобавок ко всему, ты — обуза. Тот контракт, о котором я все знаю, — последняя капля.

— Не слушай его, Винни, — говорит Реми, его мышцы напрягаются, когда он переключает внимание на отца. — Ты ебаный лжец.

Мэддокс качает головой, глядя на сына с такой нежностью, что я наконец понимаю, насколько убедительным он может быть.

— Я ни разу не солгал тебе за всю твою жизнь. Если ты действительно вспомнишь, думаю, ты обнаружишь...

Реми взрывается.

— Ты всё извращал! — Вена на его виске пульсирует, когда он рвется вперед, но я оттаскиваю его назад. Он рычит: — Отравлял меня насчет Винни. Дал Нику тот револьвер. Вся эта мелкая херня, чтобы свести меня с ума!

— Подсказки, — говорит он, поднимая брови. И так же быстро его лицо вытягивается. — Я возлагал на тебя такие надежды. Брат по крови. Сын теней. Мой черный наследник. Вместо этого... — Он вяло взмахивает рукой, вздыхая: — Герцог. — У меня возникает чувство, что он говорит на публику, но здесь только мы втроем.

Или так я думаю, пока не слышу тихие смешки.

Я вздрагиваю, когда очертания трех Баронов становятся более четкими. Они в мантиях и в масках, но я знаю их. Я видела их лица.

Уилл, Лиам и Билли.

Весь воздух выкачивается из моих легких.

— Вас всех зовут Уильям.

Так же, как второе имя Реми.

— Как я уже сказал, — Мэддокс поднимает руки в перчатках. — У меня были такие большие надежды. Но ты продолжаешь тянуться к свету, сынок. Почему?

Тревога щекочет заднюю часть шеи, но я все равно говорю:

— Потому что он не живущий в склепе, собирающий кости, хранящий секреты психопат, вот почему.

Взгляд, который он бросает на меня, полон сочувствия, словно я конченая идиотка.

— Ему нужно внимание, дорогая. Он всегда им питался. Что очень расстраивает, когда кто-то пытается сохранить тайну. Теперь ты понимаешь, почему он должен уйти. Сидит в этой башне, выставляя себя напоказ, когда должен быть в темноте, с нами. Ты понимаешь, — спрашивает он Реми, — что тебе там не место?

— Это был ты, не так ли? — Реми смотрит на отца с таким безумным отвращением, что я крепче сжимаю его руку, боясь, что он бросится на него. — Ты убил Тейт. Ты был здесь в ту ночь, когда я...

Его отец издает долгий, раздраженный вздох.

— И снова ты не можешь расшифровать подсказки прямо перед тобой. Только это тебя и спасло. Если бы ты действительно знал, кто ее убил, вся эта система бы рухнула. — Он сверлит сына жестким взглядом. — Но это был не я. — Кивнув в сторону Барона прямо позади него, он бормочет: — А хотел бы. Это произвело такое впечатление. Понимаешь, о чем я?

Барон в маске один раз кивает, торжественным голосом:

— Он не понимает смерть.

— Как и наше отношение к ней, — сухо добавляет Мэддокс. — Не оскорбляй нас. Мы не убиваем ради мести или мелких разногласий, Ремингтон. Мы убиваем ради искусства — из уважения к этому. И иногда Королевские особы Форсайта, — он многозначительно взмахивает рукой, — дают нам возможность поклоняться ей.

Списываю на недостаток сна и чистую травму последней недели то, что мне потребовалось так много времени, чтобы это понять. Когда до меня доходит, у меня все обрывается внутри.

— Мой отец нанял Баронов для заказа. Он нанялвас.

Он одаривает меня приторной, снисходительной ухмылкой.

— Умная девочка. Отец мог бы гордиться. — Он опускает подбородок. — Не твой, разумеется.

— Вы не можете убить своего сына.

Мэддокс выглядит оскорбленным.

— Конечно, не могу. Может, он и упал далековато от яблони, но он все равно мое яблоко. Реми место со мной. Снами. Эта маленькая игра с западом подошла к концу. — Он наклоняет голову, глядя на меня сверху вниз. — Ты права, твой отец нанял нас. Но это было не ради него. Это твой Бруин. — Качая головой, он добавляет: — Разочаровывает, правда. Когда я увидел, что он сделал с мальчишкой Перес... — Его глаза загораются от волнения. — О, забирать его было истинным удовольствием. Знаешь, нам не часто попадаются такие тела. Он был убит так жестоко... с такой любовью к тебе. — Сжав руки за спиной, он спрашивает: — Ты оставила его голову?

Когда я ничего не делаю, а только пялюсь на него с отвращением, он отмахивается рукой.

— В любом случае, я знаю, насколько велика может быть жажда мести Лайонела. Сначала это мальчик Брюин, потом Перилини за то, что вызволил тебя из дома Лайонела, и наконец... — Его взгляд перемещается на Реми и темнеет. — Это будешь ты. Но я не позволю ему приказать убить тебя, сынок. Если это значит запереть тебя в моих тенях, пусть так и будет.

— Нет, — говорит Реми, начиная дрожать. — Я не вернусь.

— Вернешься. Ты не оставил мне выбора. Для тебя есть место в больнице... — Когда Реми со свистом втягивает воздух, его отец мягко заверяет: — Не в Святой Марии. В другой, с более высоким качеством ухода, далеко от Форсайта.

— Нет, нет, нет, нет, нет... — Реми отпускает мою руку, наша связь разрывается, и он снова впивается пальцами в свои волосы. — Я не сумасшедший. Тыи есть Король Баронов! Я был прав! Я не больной!

— Это частное учреждение, — продолжает его отец, не обращая внимания на вспышку. — Прекрасный вид на Альпы. Ты будешь в безопасности, вдали от неприятностей. Не знаю, почему ты поднимаешь такой шум. Ты же знаешь, что я позабочусь о тебе. — Его голос понижается до мягкости, которая явно предназначалась только для них двоих. — Будешь в палате рядом с твоей матерью...

Мое сердце подпрыгивает к горлу, и я чувствую, как холод ползет по спине. От мысли о том, что этот человек запрет Реми, спрячет его в темноте...

Это может быть больница, но все, что я вижу перед мысленным взором, это Реми, которого запихивают в клетку.

Коробку.

Деревянный сундук.

Я делаю все, чему учил меня Сай. Я дышу, преодолевая паралич, сковывающий мои мышцы, и заявляю:

— Вам придется сначала убить меня.

Его отец вежливо говорит:

— О, я так и сделаю. — Переведя взгляд на Реми, он объясняет: — Ты пойдешь со мной, или следующим телом в моем склепе будет ее.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться напряженной спины Реми, и так понимаю, что его легкие хрипят от долгого, мучительного стона. Насмехаясь, я говорю:

— Вот вам и «не убиваем людей из-за мелких разногласий».

— В этом нет ничего мелкого, — огрызается он. — Помнишь, что прошлые Короли сказали тебе в ту ночь, когда ты пришла ко мне? Убить кого-то собственными руками...

Я содрогаюсь.

—...это акт любви.

Мой родной отец никогда меня не любил. Никакой нежности или заботы. Впервые я благодарна, потому что если так выглядит отцовская любовь?

Дайте мне лучше презрение.

Мэддокс вздыхает.

— Я люблю тебя, Ремингтон. Твоя кровь — моя кровь. Я пытался дать тебе свет, сделать тебя счастливым и уберечь, но он хочет поглотить тебя. Разве ты не видишь? И ты. — Его глаза скользят по мне. — В ту ночь, когда ты пришла ко мне, это было как увидеть привидение. Знаешь, вы очень похожи, и тело твоей сестры было таким нетронутым, когда мы ее нашли. Интересно, будет ли твое таким же. Кожа как жемчуг. — Он ухмыляется, лунный свет превращает его глаза в пятна мрака. — Я прошел сквозь нее, как нож сквозь масло.

Я борюсь с подступающей к горлу желчью.

— Вы больной.

Он пожимает плечами, не споря.

— Так будет лучше. По правде говоря, я всегда мечтал о черной свадьбе моего сына. Она стала бы самой злой Баронессой, которую когда-либо видел этот город. Зловещая сестра. Королева. Он заслуживает не меньшего. Но это? Ты? Тощая выброшенная Графами девка? — Он морщится. — Неприемлемо.

Я завожу руку за спину, и в мгновение ока дуло моего пистолета нацелено ему в лоб.

— Как насчет его ярости?

Наступает момент тишины, кажется, даже деревья перестают качаться.

А затем Мэддокссмеется.

Он поворачивается, чтобы усмехнуться Баронам через плечо.

— Вот она, утонченность запада, которую мы все знаем и терпим. — Его улыбка падает, как свинцовый шар, глаза становятся ледяными. — Или привыкли терпеть. Видишь ли, я не твой отец, маленькая девочка. Я не возглавляю дом, полный время от времени неверных тараканов. — Он поднимает маску, натягивая ее на голову, и Бароны позади него — все трое — поднимают руки.

Теникровоточат.

Именно так это выглядит, когда Бета Ню начинают выходить из-за деревьев, все сразу. Фигуры в мантиях, в таких же масках, как у Баронов, но с более простым дизайном, выползают из теней. Я замираю, когда они спускаются, их больше, чем я могу сосчитать в панике момента. Тридцать? Сорок? Пятьдесят?

Людей больше, чем у меня пуль.

— Мои порождения тьмы не боятся меня. Они следуют за мной, — говорит он. По мере того как они приближаются, фонарики на их телефонах загораются, и весь склон утеса освещается жутким желтым светом. Уильям, Билл и Лиам занимают позиции впереди, и Мэддокс добавляет: — Твоя смерть станет их актом любви ко мне.

— Вы его не заберете! — рявкаю я, хотя мой голос срывается. Я отступаю, таща Реми за собой.

Он оступается, но отходит вместе со мной, приговаривая:

— Это не по-настоящему, это не по-настоящему.

Не сводя пистолета с Мэддокса, я не вижу выхода. Даже если я застрелю Короля и его трех Баронов, остальные доберутся до нас. Мы могли бы побежать, но далеко не уйдем.

Их просто, блять, такмного.

— Это не по-настоящему, — продолжает повторять Реми, его глаза мечутся от одной фигуры в маске к другой. Он вернулся в свою спираль, застряв между паникой и отрицанием. Он должен быть чертовски истощен, и когда я смотрю в его глаза, это именно то, что я вижу.

Он выгорел.

Я притягиваю его ближе к себе, умоляя шепотом:

— Давай, малыш, ты нужен мне, чтобы мы могли выбраться отсюда.

Бароны начинают смыкать кольцо, и я тяну его в единственном направлении, в котором могу двигаться: к краю утеса. Уже совсем темно, пустота внизу, под скалистой стеной, поглощена чернотой. Я бросаю на нее лишь беглый взгляд, прежде чем снова посмотреть на Мэддокса и его жуткое бронзовое лицо.

Когда Реми поворачивается ко мне, его глаза расширены и полны горя, такого огромного, что им можно было бы заполнить небо, которое он подарил мне.

— Я лучше умру, чем позволю ему забрать меня. — Потянувшись к моему лицу, он берет мою щеку в холодную ладонь, зеленые глаза пригвождают меня своим взглядом. — Я лучше умру, чем позволю ему забратьтебя.

Я медленно поднимаю руку, накрывая его своей.

— Я знаю. — Сделав глубокий вдох, я скольжу взглядом в темноту, и если прищуриться, то можно это увидеть: отражение звезд, усеивающее поверхность воды внизу. Я думаю о небе, об извинениях и красоте птиц, о том, как они улетают, но всегда возвращаются, когда велит ветер.

Я знаю, что мы должны сделать.

Еще одна слеза катится по моей щеке.

— Реми...

Он легко касается моего лица, поворачивая мой взгляд к себе.

— Эй. — Его губы изгибаются в грустной улыбке. — Мы все просто звезды внутри могилы, в которую еще не легли. — Он смахивает слезу с моей щеки. — Помнишь, Винни?

В ту ночь, когда он сказал мне это, мы были пропитаны небом, настолько мучительно живые, что могли бы дать энергию самим небесам. Он так старался сказать мне, что прыгнуть с этой скалы, зная, что он вот-вот умрет, было прекрасно. Тогда я не могла этого понять, но сейчас вижу так ясно, что перехватывает дыхание.

Красота не в принятии смерти.

Она в открытом неповиновении ей.

Что может быть прекраснее борьбы за выживание?

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — говорю я, улыбаясь сквозь слезы, повторяя слова Ника, сказанные мне в том сыром, темном склепе. — Нужно только немного удачи.

Мы встречаемся на расстоянии, наши губы сливаются в поцелуе, таком мягком, что становится больно. Я цепляюсь за это. За него. За знание того, что где-то там наша семья — нашанастоящая семья, какой бы искалеченной и ненормальной она ни была, — ждет, чтобы собрать нас вместе.

Его зеленые глаза не отпускают мои, и его голова поворачивается лишь на долю дюйма, так тоскливо.

— Я люблю тебя, Винни.

Правда в том, что здесь, в Форсайте, холодно. Так было всегда. Это разочарование, и смерть, и страдания, и боль, и несправедливость, и если любовь может существовать для кого-то такого сломленного, как Ремингтон Мэддокс, то, возможно, нам уже повезло.

Это пламя, горячее и уверенное в моей груди, — это больше, чем когда-либо получат такие люди, как наши отцы.

Вот как я понимаю, что мы готовы прыгнуть. Вот почему я сворачиваюсь в его объятиях, его руки обвивают мои плечи и прижимают к себе. Вот почему я поворачиваю голову, чтобы вместе с ним вглядеться в пропасть небытия.

Мы делаем шаг за край вместе, сплетенные, как две живые лозы.

Позади нас крик Мэддокса разносится эхом вслед за нами, но Реми и я не издаем ни звука.

Мы падаем к звездам.

Именно так, как он всегда знал, что мы упадем.