Лавиния

Я смотрю на него, такого прекрасного, дикого и уверенного в своей правоте, и часть меня ломается от этого зрелища. Большая же часть парализована неверием.

— Ты совсем ебанулся.

Мне бы хотелось думать, что в такой момент с языка сорвется что-то более красноречивое, но нет, очевидно, нет. Я приветствую гнев, шок, волну абсолютного недоверия, потому что это лучше, чем боль. Это не значит, что боли нет. Она теребит рану, такую старую, что та давным-давно стала частью меня, и теперь я цепляюсь за нее, судорожно пытаясь удержать свои внутренности, чтобы они не вывалились наружу.

Гнев переносить легче.

Потому что я пиздец как уверена, что Реми только что объявил своего отца Королем Баронов только для того, чтобы оправдать то, что ему отсосала шлюхорезка.

— Это то, что вы все хотите заставить меня думать, — говорит он, снова тыча в меня пальцем — жестко, как ножом. — Но ты заключила сделку с моим отцом, и это ебаный факт.

Я действую на инстинктах, отбивая его палец и поднимая колено, тараня им его мягкие, незащищенные яйца. Бутылка вылетает из его руки, разбиваясь о твердую плитку, и он мгновенно сгибается пополам, втягивая воздух с тяжелым, шокированным вздохом.

Возникает мгновение тишины, а затем его сдавленное:

— Ебаный, нахуй, в рот!

— Клайв Кейс — Король Баронов. Все это знают! — Я не съеживаюсь при виде его горящих глаз, когда он поднимает их. Было время, когда эта смертоносная ярость напугала бы меня. Но не сейчас. Я наступаю на него, рыча: — Если хочешь трахать других девок, то имей хотя бы яйца признать это, конченый ты трус!

— Я трус? — шипит он, прижимая ладонь к паху. — Это не я пытаюсь скрыть содеянное!

Прижав пальцы к вискам, я кричу:

— Ты не соображаешь, Реми! — Но глаза, смотрящие на меня в ответ, совершенно безумны, зрачок расширен так, что почти не видно радужки, и от этого в животе сворачивается тугой комок тревоги. — Ты в хлам обдолбанный. На чем ты, блять, сидишь?

Его лицо искажено судорогой, пока он убирает свой член и застегивает ширинку.

— Не переводи стрелки на меня. Я не тот, кто заключал сделку.

Внутри все обрывается, потому что внезапно ответ оказывается прямо передо мной, подсказанный мне Саем.

«Р. склонен к катастрофизации и бреду. Не располагая всеми фактами, его разум пытается восполнить детали, которые часто принимают негативный и грандиозный масштаб».

Он так и не принял душ после своего боя. Его волосы отяжелели от пота, придавая Реми странный, изможденный вид, а впадины на щеках кажутся еще глубже в тусклом свете.

От безысходности на глаза наворачиваются слезы. Я яростно моргаю, чтобы сдержать их, не желая доставлять ему удовольствие видеть, как я плачу из-за всего этого. Когда я беру себя в руки настолько, чтобы говорить ровным голосом, я спрашиваю:

— Хочешь знать, о чем попросил Король Баронов? Хочешь знать, что мы с Ником сделали, чтобы получить этот череп? Оружие?

— Я уже знаю, — шипит он, играя желваками так же сильно, как скрежещет стекло под подошвой его ботинка. — Ты позволила ему наполнить тебя своей гнилью. Он смеялся надо мной из-за этого несколько недель!

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что вообще значат эти слова, но одно из них вызывает воспоминание. В ту ночь, когда Ник выиграл меня в бою против Переса, когда Реми зажал меня в угол на балконе.

«Такая классная киска, как твоя, и вся будет пущена в расход на старческие члены этих Королей? Какая растрата. Они набьют тебя пятью оттенками гнили».

Я с отвращением отшатываюсь.

— Ты думаешь, я продалась Королю за информацию? — Мое сердце бешено бьется, и все, чего мне хочется, — это закричать ему в лицо, разодрать когтями это красивое лицо, которое затянуло меня, и обнажить демона, скрывающегося под ним. — Я бы никогда, — произношу я тихим голосом, — никогда не стала бы трахаться с кем-то ради информации о моей сестре. — Он все еще переносит вес на одну сторону, баюкая ладонью промежность. Как учил меня Сай, я пользуюсь его слабостью и обеими руками толкаю его в грудь. — Как ты смеешь обвинять меня в подобном!

Он оступается, но тут же возвращается в исходное положение с безумными глазами.

— Вот кем они тебя сделали, Винни. Теперь я это вижу. — Окинув взглядом мое тело, он усмехается: — Я знаю этот револьвер, Винни. Впервые я увидел его, когда мне было восемь, он висел на стене за столом моего отца. Я видел гравировку, букву «Б» на стволе. Я неделями был одержим им, таким охуительно блестящим и гладким. Это первое, из-за чего я захотел стать Герцогом! — Качая головой, он выглядит таким же возмущенным, как и я, его губы кривятся в злобной гримасе. — Бароны никогда бы не отдали тело просто так, а мой отец? Он коллекционер, и он не расстается со своими трофеями без умысла. И тем не менее, он отдал тебе и то, и другое!

— Ты себя вообще слышишь! — Я делаю глубокий вдох, мне уже плевать, сделаю ли я ему больно. — Представь себе это, Реми. Подумай о том, как мы с Ником приходим туда, вообрази, как я предлагаю свою пизду за информацию, и спроси себя вот о чем, — я развожу руки в стороны, пожимая плечами. — В какой, блядь, вселенной Ник — наш Ник, мой Ник — позволил бы этому случиться?

Реми смотрит на меня, тяжело дыша, но молчит.

На другом конце душевой вода капает из крана на плитку.

— Последние двое мужчин, которые дотронулись до меня без разрешения Ника, — говорю я низким голосом, полным яда, — мертвы, блять.

Реми начинает:

— Это не значит... — но его зубы клацают, челюсти сжимаются. — Он мог позволить...

— Он хотел, чтобы я сыграла в русскую рулетку с тем револьвером, — признаюсь я, и мои руки безвольно падают вдоль тела. Мой голос звучит глухо и безжизненно, когда я объясняю: — Король. Это была его просьба. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Для него это была какая-то больная, извращенная игра.

Глубокая складка залегает между бровями Реми.

— Что?

Кивнув, я продолжаю:

— Ник, конечно же, не позволил мне. Он занял мое место и нажал на курок, приставив ствол к себе, прежде чем я нашла в себе силы остановить его. — Я тяжело взмахиваю рукой в сторону Реми, который стоит как вкопанный, опустив взгляд на мою грудь. — Когда я пришла к вам с Саем — когда я доверилась вам, чтобы вы увидели меня на самом ебаном дне, — я не рассказала вам, потому что мне было стыдно, что я позволила зайти всему так далеко. Стыдно, что я чуть не убила твоего лучшего друга ради своего драгоценного желания расставить все точки над «i». Но в основном, — добавляю я, издавая пустой, горький смешок, — мы с Ником ничего тебе не рассказали, потому что ты достаточно ебанутый на всю голову, чтобы вернуться и сыграть в его психологические игры, — потому что мы не хотели видеть, как ты умираешь, — потому что мы... — Мой голос срывается, и я подавляю набегающие слезы. — Потому что мы любим тебя. — Пожав плечами, я отворачиваюсь от зрелища его бледнеющего лица. — Полагаю, идиотка здесь я.

Вечеринка в честь победы внизу — полная противоположность циферблату, на который я пялюсь.

Она идет своим ходом без какого-либо обслуживания или присмотра, люди уже прибыли, чтобы затарить бар выпивкой. Я слышу, как все они внизу празднуют, и мне это кажется странным. Герцоги не очень хорошие лидеры, и видит бог, я никчемная Герцогиня для них. Какое-то долгое мгновение, находясь здесь, в темноте главной жилой зоны башни, я задаюсь вопросом, зачем мы вообще здесь. Чтобы сражаться? Чтобы исправлять? Чтобы посеять достаточно хаоса, дабы цикл начался заново?

Я поднимаюсь по винтовой лестнице на свой чердак. Он больше не выглядит так, как раньше — пустым, плоским и холодным. Там лежит двуспальный матрас, придвинутый к циферблату часов, застеленный одеялами и подушками, большинство из которых принесла Верити. Стори прислала гирлянды и пушистый коврик, на котором Арчи любит дремать в лучах утреннего солнца. Ник притащил книжный шкаф из гостиной внизу, заявив, что большинство книг на нем теперь все равно мои.

Теперь это скорее уголок для чтения, а не то жалкое маленькое гнездышко, которым он был изначально, но я не уверена, почему меня поначалу так тянуло сюда. Чтобы смотреть сквозь мутное стекло циферблата, обозревая Западный край и все, что за его пределами? Чтобы повернуться и вглядеться в облик этой внутренней башни — того, что было мне ближе всего к дому из всего, что у меня когда-либо было? Чтобы сунуть руку под матрас и вытащить дневник Сая? Я устраиваюсь на подушках, пролистывая страницы, останавливаясь на более свежих записях — желая увидеть себя сквозь его призму.

Заметка в дневнике: Договорились вместе работать над нашими общими слабостями. Ее — недостаток физических способностей. Моя — сексуальная некомпетентность. Это странная договоренность, напряженная. Унизительная. Поучительная. Я продолжу документировать наши успехи и неудачи по мере продвижения.

Затем…

Л.: Объект набирает выносливость. Способна на более длительные пробежки и овладела простыми приемами самообороны. Не могу сказать того же о себе. Преждевременная эякуляция, кажется, стала нормой. По крайней мере, Л. успевает сделать несколько движений, прежде чем я кончаю. Наверное, это прогресс. Л. кажется разочарованной во время уроков. Все более взвинченной и настойчивой. Ее нетерпение заставляет меня терять терпение, и все летит к чертям.

Я подтягиваю колено к груди и перехожу к следующей записи.

Л.: «Сорвалась» — единственное слово, чтобы описать это. Оказывала на меня давление, чтобы я доставил ей удовольствие. Указывала мне трогать ее грудь, требовала и заставляла меня орально стимулировать ее соски. Ее кожа приобрела розовый оттенок, и в результате влажный жар распространился в ее вагинальной области. Ее реакция вызвала у меня собственное, беспрецедентное желание. Плюс: довел Л. до оргазма. Минус: Очередная ранняя эякуляция.

Пока не дохожу до последней страницы, которую Сай написал перед уходом.

Я долго смотрю на нее, чернила потемнели во впадинках бумаги, как будто были вдавлены с уверенностью и убежденностью — вытатуированы. Я смотрю на нее так долго и так напряженно, что даже не слышу шагов на лестнице. Однако я чувствую его: матрас прогибается под его весом, когда он садится рядом со мной. Я также чувствую его взгляд, когда он наклоняется вбок, чтобы одним глазком взглянуть на то, что я читаю.

Ник замирает, прижавшись спиной к подушкам позади нас, опираясь локтями о согнутые колени, пока наконец не произносит:

— Сай?

Кивнув, я провожу пальцами по чернилам. На странице всего два слова.

Мне жаль.

— Ты... — Когда Ник замолкает, я поворачиваюсь и ловлю осторожное, задумчивое выражение его лица. Он встречается со мной взглядом. — Ты скучаешь по нему.

Я возвращаю взгляд к словам. Мне жаль. Сай пишет буквы «ж» очень своеобразно, и я всегда ловлю себя на том, что зацикливаюсь на них.

— Да. — В этом легко признаться. Нику. Самой себе. Гораздо труднее нацепить улыбку — какую-то искаженную складку губ, которая ощущается странно надломленной. — Странно, да? Мы ведем себя как такие придурки по отношению друг к другу. Но...

Но это Сай.

Он единственный человек, который когда-либо посмотрел мне в глаза, сказал быть лучше, а затем научил меня, как это сделать. Я ловлю себя на том, что скучаю по самым неожиданным вещам — например, по тому, как он накладывает мне еду по утрам, как будто кормит нападающего, а не миниатюрную Герцогиню. Я скучаю по тому, как он вышагивал здесь по ночам, беспокоясь о том, чтобы лечь спать. Я скучаю по тому, каким он ощущался рядом со мной, когда я спала. По теплу его кожи, когда я просыпалась по утрам, свернувшись калачиком у него под боком. По мягкости в его глазах до того, как он просыпался окончательно, осознавая, что обнимает меня.

Я не уверена, что сейчас выражает мое лицо, но это побуждает Ника потянуться, забрать дневник и закрыть его. Положив его на кровать, он произносит: «Эй», — и дотрагивается до моего подбородка, поворачивая меня к неподвижной, темной глубине своего взгляда.

— Он на самом деле не хотел делать тебе больно.

Я смотрю в его глаза, такие же голубые, как у его брата, и задаюсь вопросом, о ком из них мы сейчас говорим. Мой ответ одинаков для обоих.

— Я знаю.

Ник вглядывается в мои глаза, и на секунду я вижу ее — ту самую невыносимую мягкость, которой мне не хватало по утрам.

— Ты простишь его?

То, как Ник смотрит на меня, затягивает, словно морская волна. В этом всегда одна и та же тоска. Иногда агрессивная и слишком сильная, но в другое время... В другое время хочется отвернуться, потому что от этого физически больно.

— Я Герцогиня. — Мои глаза изучают тени, вырезавшие рельеф его лица. Татуировку на виске. Гладкость подбородка, который он теперь старательно бреет каждый день. Его губы — те самые губы, которые однажды целовали меня на этом самом чердаке в обмен на роскошь получить книгу. — Начинает казаться, что это и есть главная часть работы.

— И бороться, — говорит он, проводя большим пальцем по моему подбородку. — У тебя это хорошо получается.

Я поднимаю глаза на него, утопая в этой мягкой голубизне.

— А если я больше не хочу бороться?

Его рот сжимается в мрачную линию, но это длится недолго.

Я поворачиваюсь, чтобы прижаться губами к его губам, но замираю — так же, как он это делает для меня, — чтобы посмотреть ему в глаза, чтобы дать ему шанс... Ник мгновенно преодолевает разделяющее нас расстояние, захватывая мои губы в медленном, осторожном поцелуе. Кончики его пальцев щекочут кожу за ухом, пока он нежно придерживает мою щеку, и это побуждает меня двигаться вперед; я поворачиваюсь, забираюсь к нему на колени и седлаю его бедра.

Выражение его лица, когда я отклоняюсь назад, представляет собой некую смесь шока и ужаса.

— Не дразни меня, Ласточка, — шепчет он голосом, жестким как гравий.

Завороженная отражением гирлянд в его глазах, я дотрагиваюсь до его челюсти, и слова срываются с моих губ дрожащим выдохом:

— Скажи мне это еще раз.

Его руки ложатся мне на бедра. Если бы я хоть на секунду подумала, что мне придется объяснять, чего я хочу, я бы ошиблась, потому что он смотрит на меня не моргая, не вздрагивая, так же агрессивно, как человек, смотрящий через прицел пистолета.

— Я люблю тебя.

Я слышу это не в первый раз, но впервые позволяю себе почувствовать всю тяжесть этих слов. Впервые принимаю их в себя. Впервые, посмотрев в глаза Нику, я вижу перед собой мужчину с сердцем.

Когда я ныряю вперед, чтобы захватить его рот, он отвечает мне с таким пылом, что я ахаю, а его руки рывком прижимают мои бедра к изгибу своего тела. Я прекрасно понимаю, с чем имею дело. Заряженное оружие, зажженный фитиль, педаль газа без тормозов. Я прижимаюсь бедрами к его твердости, вздрагивая от резкого рычания, которое он издает мне в язык.

Ник отрывается от моих губ, чтобы осыпать мою челюсть жесткими, влажными, засасывающими поцелуями. Каждый нерв в моем теле вспыхивает от этих ощущений; я запрокидываю голову, открывая ему доступ, и зарываюсь пальцами в его волосы, просто чтобы прижать его к себе, но это бесполезно. Он повсюду.

Руки на моих бедрах, потом на заднице, потом под рубашкой, поглаживают спину.

Губы на моей шее, потом на груди, потом на челюсти.

Пальцы на моей коже, потом на губах, а потом путаются в моих волосах.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он хриплым голосом, в котором сквозит отчаяние.

Меня парализует от одной мысли о том, чтобы облечь это в слова. Часть этого — некий новый эгоизм, но другая часть была там с того самого дня, как я впервые увидела его на той парковке два года назад.

Я хочу сорвать с него эту маску и увидеть мужчину под броней. Я хочу узнать Ника именно таким: мягким, полным надежды и страстного желания. Я хочу провести хотя бы одно искреннее мгновение страсти с тем, кто в ответ хочет меня. Я хочу сохранить эти последние две недели щемящего желания к Нику Брюину и отбросить стыд за них. Я хочу, чтобы мне доказали, что то, как он смотрит на меня прямо сейчас, затмевает память о той боли, которую он причинил. Я хочу целовать кого-то и знать, до самого мозга костей, что он никогда не захочет целовать кого-либо больше, чем меня.

Но больше всего я хочу именно этого:

— Покажи мне, — умоляю я в уголок его губ, протягивая руки между нами, чтобы стянуть с него рубашку. — Займись со мной любовью.

Ник делает глубокий, укрепляющий вздох, хватая меня за плечи, чтобы отстранить от своего рта.

— Помнишь, что я сказал тебе в ту ночь, когда ты выпустила меня из клетки? — Его взгляд, тяжелый и затуманенный, сверлит мой, и несмотря на то, что именно он прервал поцелуй, он же первый снова подается ко мне. — Я сказал, что не уверен, смогу ли вернуться к тому человеку, которым был до встречи с тобой. — Когда я киваю, он пристально смотрит на меня, и его слова звучат глубоко и весомо: — Если мы сделаем это, я не смогу вернуться к тому человеку, которым являюсь прямо сейчас.

Еще совсем недавно я восприняла бы эти слова как угрозу. Как предупреждение. Как обещание. Но теперь я вижу все в истинном свете. Он уже мой. Он всегда был моим. Просто я была настолько поглощена травмами и болью своего прошлого, бесконечной борьбой за выживание, что не могла осознать всю серьезность происходящего. Ю

— Я готова. — Я глажу его по волосам, убирая их со лба, и моя рука дрожит от волнения из-за того, что я отдаю ему это. — Я готова быть твоей.

Ник всегда превосходно умел держать себя в руках, сохранять маску, скрывать свои эмоции. Но прямо сейчас миллион чувств мелькает в его глазах, слишком быстро, чтобы я успела их разобрать, когда он обхватывает меня рукой за спину, делает рывок и переворачивается, роняя меня на матрас.

— Блядь, — шепчет он, нависая надо мной и оглядывая с ног до головы. Его брови опускаются, очерчивая тени во впадинах глаз. Кому-то другому он показался бы злым, но я-то знаю лучше. Я чувствую благоговение в его прикосновении, когда он кладет ладонь на внешнюю сторону моего бедра, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.

Поцелуй сокрушительный, обжигающий, а его вес между моими ногами ощущается твердым и надежным. На этот раз, когда я задираю его рубашку, он отстраняется ровно настолько, чтобы я смогла стянуть ее через голову. Я много смотрела на Ника в последние годы, а за последние пару месяцев у меня была не одна возможность почувствовать его кожу.

Впервые я делаю это так — медленно, сладко, с признательностью — ощущая кубики его пресса под кончиками пальцев. Ник наблюдает за мной с расслабленной челюстью, что мне не доводилось видеть раньше, но я слишком занята любованием его телом, чтобы задумываться об этом. Я задерживаюсь на тонком и бледном шраме у него на боку и вспоминаю ночь, когда он там появился, — прошлое Рождество. Он пришел в мой номер в мотеле, чтобы отсидеться пару часов, с каменным лицом и ранениями — поверхностными.

— Помнишь ту ночь? — Сейчас его челюсть кажется почти такой же каменной, когда он кладет свою руку поверх моей, прижимая мою ладонь к своему боку.

Сглотнув, я киваю, раздвигая бедра для него.

— Ты кого-то убил.

Он толкается в меня, и даже сквозь слои нашей одежды это ощущается как удар током.

— Каждый раз, когда я оставлял тебя в том номере мотеля, я ждал снаружи в машине, — говорит он, наклоняясь, чтобы оставить мягкий, засасывающий поцелуй у меня на шее. — Я дрочил, думая об этом. Мечтал о том, какая ты на вкус. — Его рука скользит под подол моей майки, задирая ее. — Иногда, когда Дэниел был занят, я смотрел на тебя через его монитор. — Он стягивает майку через округлости моей груди; я поднимаю руки, и он снимает ее окончательно. Затем он скользит ниже, чтобы поцеловать кожу, а его язык высовывается навстречу моему отвердевшему соску.

Я выгибаюсь навстречу его губам, признаваясь в том, что, возможно, является моим самым мрачным секретом.

— Иногда я тоже думала о тебе.

Ник замирает, его губа цепляется за мою грудь, когда он встречается со мной взглядом.

— Да? — Я знаю, какой вопрос крутится у него в голове. Почему тогда? Почему я так яростно с ним боролась? Если я хотела его, почему просто не отдалась? Но по тому, как он дышит, глубоко и напряженно, по тому, как кончик его носа скользит по ложбинке между моими грудями, пока он сжимает их ладонями, превращая в холмики, я понимаю, что он уже знает ответ.

Тогда он не былНиком. Он был продолжением Дэниела. Моего отца. Форсайта. Он был еще одним мужчиной с ключами, который запирал меня. Он был сексуальным, великолепным и жестоким, и — возможно, именно это мой самый мрачный секрет:

— Ты был ужаснопугающим.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику от темноты в его глазах, потому что это не изменилось.

Я чувствую его сдержанность, когда он сжимает мою грудь, но он все равно действует всепоглощающе, его рот оставляет горячие засасывающие поцелуи повсюду.

— Мне не обязательно быть таким, Ласточка. — Его голубые глаза полыхают, когда он расстегивает мои шорты. — Я знаю, что это наша фишка. Притягивать и отталкивать. Мы оба любим хорошую борьбу — вот почему наше место здесь. — Я приподнимаю бедра еще до того, как он расстегивает молнию, позволяя ему стянуть шорты вместе с трусиками. Его голос рокочет, когда он опускается ниже, обжигая ладонями дорожку вниз по моим бедрам. — Но я могу сделать тебе хорошо. — Он останавливается прямо между моих ног, раздвигая бедра руками, и скользит взглядом вверх по моему телу. — Я мог бы, блядь, поклоняться тебе.

Он прокладывает горячую, агрессивную дорожку языком вверх по моей щелочке.

Я не уверена, что возбуждает больше: скользкое давление его языка или тот факт, что он ни на секунду не отрывает от меня взгляда, его голубые глаза пронзают меня насквозь, пока я тихонько стону, поджимая пальцы на ногах. Его руки раздвигают мои бедра, но это до смешного не нужно. Я сама раздвигаю их широко, зарываясь пальцами в его волосы и подаваясь бедрами навстречу его рту.

Он обхватывает губами мой клитор, и, несмотря на все разговоры о поклонении, выражение его глаз граничит с угрожающим, как будто он ожидает сопротивления тому, что заставляет меня почувствовать всю полноту движений его языка.

Ник вылизывает мою киску так, словно орудует пистолетом: мой клитор — курок, его язык — пуля, а мои глаза — умоляющая жертва.

И его меткость безупречна.

Я изо всех сил стараюсь не извиваться под ним, пока пламя в моем центре разгорается в адское пекло под напором его языка. Даже если бы я захотела отвести взгляд, я бы не смогла. Он удерживает меня, пришпиленную, как насекомое, с раздвинутыми ногами, пока ведет свое наступление.

Но когда я чувствую предательский спазм в животе, предвещающий приближающуюся волну, я выдыхаю:

— Стой, стой, стой. — Он резко отстраняется, его взгляд тяжелый и жесткий, и я спешу объяснить: — Я хочу, чтобы ты был внутри, когда я...

Это пустое, злобное выражение лица мгновенно исчезает, и вот он уже рвет пряжку своего ремня, мышцы искусно перекатываются под татуированной кожей. Его голос звучит хрипло и сбивчиво, когда его пальцы находят меня, влажную и ожидающую.

— Прошло достаточно времени? Тебе... — он делает паузу, бросая взгляд на мою киску, — лучше?

— Да, — заверяю я, стараясь не рассмеяться над неловкостью этих слов. На секунду он кажется таким похожим на своего брата, что у меня сжимается живот.

Но затем Ник спускает джинсы, пряжка с шумом звякает, когда его член высвобождается, и все, о чем я могу думать, глядя, как он стоит — это его тело, такое рельефное и очерченное, словно дикое произведение искусства. В мягком свете гирлянд татуировки, набитые Реми на его теле, выглядят причудливо и зловеще, и меня поражает мысль, что все трое переплетены, как плющ, со своими спутанными корнями и ползучими лозами.

Никто не смог бы полюбить только одного из них.

Эта мысль нисходит на меня, словно просвет в облаках, пока он скидывает джинсы. Без слов я становлюсь на колени, глядя, как он замирает, и напряжение в его мышцах очевидно, когда я приподнимаюсь, чтобы оставить поцелуй в самом центре его груди.

Может быть, дело не в том, что я так сильно боялась Ника раньше. Может быть, даже не в том, что я не знала, как принимать любовь, хотя и то, и другое — абсолютная правда. Может быть, я не могла принять Ника, потому что видела лишь увядшие листья, настолько оторванные от других частей его самого, что какая-то часть меня понимала: он не был целым.

Прямо как я.

Я целую его живот, рельеф его твердого пресса, а затем опускаюсь к этой напряженной V-образной линии возле его бедер. Но когда мои губы следуют за тонкой светлой дорожкой волос, стрелой спускающейся к его члену, его руки ложатся мне на голову, останавливая меня.

— Лавиния. — Когда я поднимаю глаза, взгляд Ника затуманенный и дикий, во многом похожий на взгляд Реми ранее. Он нежно поглаживает меня по щекам большим пальцем, произнося: — Ты не обязана.

И я дарю ему самое драгоценное, что могу предложить.

— Я знаю.