Реми

Все точно так же, как я помню.

В этом месте ничего не меняется. Даже в три часа ночи, когда я топаю через фойе в главную столовую, кажется, будто ничто не сдвинулось с места. За этим столом я делал уроки — или притворялся, что делаю. По этим полам я катался в носках, когда энергии было слишком много, чтобы ее можно было просто потратить. Французские двери я захлопывал после ссор с отцом так, что стекла дребезжали, как зубы. Из ящика этого стола я тырил кредитки, в этом кресле трахнул кузину Тейт, в этой туалетной комнате снюхал свою первую дорожку, а эти панели покрыл маниакальными каракулями.

Последнее, конечно же, закрасили.

Единственной комнатой в этом доме, которая постоянно менялась, была моя. Я даже не знаю, сколько мне было лет — слишком мал, чтобы помнить, может, шесть, — когда отец окончательно сдался в попытках отучить меня рисовать на стенах.

— Здесь, — сказал он, указывая на стены моей спальни. — Больше нигде в доме. Толькоздесь.

Сделка.

Все остальное в доме было безупречно чистым. Если я оставлял свитер на диване, к утру его уже убирали. Если бы Сай был здесь — а его здесь нет, — он бы наверняка выдал какую-нибудь очень глубокомысленную фразу по этому поводу, вроде:

«Лишение возможности оставить свой след в мире порождает сильное навязчивое желание портить все, что попадается на глаза».

Вероятно, он был бы прав. Это важная часть того, почему я люблю татуировки — я заставляю вселенную помнить о моем присутствии, частицы моих мыслей продолжают жить в людях, которые разлетаются во все стороны, как конфетти.

В доме темно, но я передвигаюсь по памяти, как профессионал. Проходя мимо шкафчика со спиртным, я тянусь и плавным движением хватаю хрустальный графин. Нюхаю — джин — и отпиваю, поворачиваясь к лестнице, даже не пытаясь вести себя тихо, когда топаю на второй этаж.

Одну за другой я постукиваю по фотографиям на стене, ведущей в кабинет — ужасные, чопорные, постановочные снимки. Я не смотрю на них, потому что и так знаю, что увижу. Семь лет, девять, одиннадцать, пятнадцать — весь при параде в галстуке, пустые глаза и натянутая улыбка. Единственное, что здесь не отдает отвратительным оранжевым — это табличка с поздравлением Ремингтона У. Мэддокса III с творческими успехами на двадцать пятой ежегодной выставке учеников подготовительной школы Святого Сердца.

Я салютую ей графином.

Нужная мне дверь находится в конце коридора. Она не заперта, и я прохожу внутрь без колебаний, щелкнув выключателем.

В детстве я любил отцовский кабинет, хотя сейчас уже не помню почему. Здесь не то чтобы тепло или уютно, хотя, оглядывая полки и шкафы, должен признать, что это единственная комната (кроме моей), которая выглядит обжитой.

— Какого черта ты делаешь?

Я не вздрагиваю от удивления. Я слышал шаги.

— Просто зашел в гости, — говорю я, рассеянно разглядывая полки. — Мне нравится, что тыне сделал с этим местом.

Мой отец, постукивая по телефону, выглядит откровенно не впечатленным.

— Ты понимаешь, что включил сигнализацию, подняв на уши охрану, полицию, пожарных...

— Ага. — Мой взгляд падает на грубый старинный кинжал, выставленный в стеклянной витрине. Я указываю на него. — Это что-то новенькое.

Отец хмурится и прижимает телефон к уху.

— Ложная тревога, — говорит он какому-то бедняге на другом конце провода. — Да, извините за беспокойство. Тебе сюда нельзя. — Последнее он говорит мне, но я слишком занят, разглядывая кинжал.

— Раньше его здесь не было. — Я бы заметил. Он уродлив как смертный грех, но интересный.

Отец фыркает.

— Это подарок на день рождения от твоей тети. Чего тебе надо?

Я поворачиваюсь к нему, ставя джин на его стол. Мой отец дюйма на три ниже меня. Он держит себя в форме, но он не внушает страха — по крайней мере, физически. Задрав подбородок, я спрашиваю:

— Хочешь подраться?

Он закатывает глаза.

— Ради всего святого, Реми. Сейчас три часа ночи, а ты приперся сюда, чтобы... что? Снова пережить ночь выпускного?

В ночь моего окончания школы мы сцепились, быстро и грязно. Ему нравится вести себя так, будто это было какое-то грандиозное, масштабное выяснение отношений, но реальность куда проще. Я надрал ему задницу. Вошел и вышел. Раз и навсегда. Выбил ему правый клык.

— Я пришел сюда сказать тебе, чтобы ты держался подальше, — поясняю я, смахивая со стола перьевую ручку. Я постукиваю ею по ладони, склонив голову. — Но я подумал, что вырубить тебя к херам было бы приятным бонусом.

Мой отец выглядит уставшим — истощенным так, будто дело далеко не в обычном недосыпе.

— Я не боюсь тебя, Рэми. И я буду держаться подальше, как только ты докажешь мне, что больше не окружаешь себя человеческим подобием той дряни, которую ты, должно быть, снюхал час назад. — У меня молниеносная реакция, поэтому, когда он резко подается вперед и одним точным движением выхватывает у меня ручку, я застываю в шоке от его скорости. Так и стою, сжав пальцы вокруг призрачной ручки. — Так что если это все, что ты пришел сказать... — Он указывает на дверь.

Мои зубы скрипят.

— Есть кое-что еще.

Он пожимает плечами.

— Ну?

Я пришел сюда по определенной причине — чтобы раз и навсегда доказать себе, что реально, а что нет. Но теперь, когда я смотрю на стену, на кинжал, на расположение вещей, все встает на свои места.

Я — единственное, что не вписывается в дом моего отца.

Я мог бы спросить его прямо. Может быть, к этому все и велось: хлебные крошки привели меня обратно сюда, к нему. Может быть, он хочет, чтобы я спросил, чтобы я соединил точки, которых на самом деле не существует?

— Знаешь что? Забей, — говорю я, отмахиваясь от него. — Все равно ты бы не сказал мне правду.

Я внимательно слежу за ним, пока он опускает руку, двигая блокнот к краю стола пальцем.

— Она хороша в сделках, эта ваша Герцогиня. — Он прижимает кончик ручки к небольшому квадратному листу бумаги, его запястье ходит туда-сюда. — Такая хорошенькая, когда напугана. Эти ее огромные глазищи, смотрящие на тебя в темноте. Я хотел, чтобы ты знал: я понимаю, в чем ее привлекательность. — Он открывает ручку, отрывает бумагу от блокнота и протягивает мне.

Это сплошные каракули черными чернилами.

Он поднимает брови.

— Черный означает «извини». Разве не так? Прошло много времени с тех пор, как мне было за что перед тобой извиняться, но, полагаю, игра с твоей маленькой игрушкой попадает под эту категорию.

Мне бы хотелось сказать, что это приятное чувство — когда все разложено по полочкам, когда кусочки головоломки идеально подходят друг к другу. Ясность есть, но она разрезает меня, словно зазубренное лезвие, и желудок ухает вниз.

Я смотрю отцу в глаза и думаю о том, чтобы убить его. Я мог бы использовать тот уродливый кинжал, вонзить его ему в горло. Мог бы заколоть его той самой ручкой, которой он делает жалкие попытки извиниться. Да бля, я мог бы использовать пистолет, засунутый за пояс на пояснице, и пустить ему пулю в лоб.

Но он не заслуживает всей этой красоты.

Вместо этого я ухожу, зная наверняка лишь одно.

Там, где лежал этот кинжал, раньше было что-то другое.

— Чувствуешь запах? — Я делаю глубокий вдох с закрытыми глазами, ощущая вибрацию людей вокруг меня. Пятничная Ярость. Спортзал набит до отказа ДКС, Бета Ню, игроками, шулерами и обычными, среднестатистическими студентами. Это единственное, что заставляет голоса в моей голове замолчать. Мои легкие наполняются запахом двухсот человек: пот, парфюм, адреналин, похоть. Это заряжает меня, как батарейку, заставляя кулаки сжиматься и расслабляться. Это полная противоположность тому месту, куда я ходил прошлой ночью. Никаких четких линий. Никакой стерильности. Никакого оранжевого. Это блядская анархия. Я бы ел это чувство половником, если бы мог, подпитывая себя перед боем.

— Эм, запах чего именно?

Я смотрю вниз на Хейли, ее глаза блестят и лучатся счастьем. Она чуть не споткнулась, когда я помахал ей, подозвав от группы шлюхорезок братства, встречающих гостей.

— Обещание победы.

Она кивает, соглашаясь, и вот почему она мне всегда нравилась. Несмотря на желтизну, которая ее окружает, она здесь ради кайфа. Ради веселья. Ради азарта. В ней нет никакого самокопания или навязчивости, никаких постоянных «проверок связи» или секретов. В этой девчонке нет никакой глубины, и меня это полностью устраивает. Не повредит и то, что она всегда доступна, всегда готова ухватиться за малейшую кроху внимания. Это делает все легким, ни к чему не обязывающим — именно то, что я ищу перед боем.

— Мэддокс! — Я поворачиваю голову и вижу, как Кэш Мани проталкивается через очередь за пивом. Он подходит, лыбясь во все тридцать два. — Бешеный пес, здорова, чувак!

Мне нравится Кэш, потому что даже когда он лицемерит, это выглядит естественно. Ему нужны деньги — он хочет подняться по иерархии Северной стороны — и я — жирный улов. Он никогда не пытался этого скрывать. Остальные думают, что я не знаю его методов, но я знаю.

Мне просто похуй.

Его ладонь ударяется о мою в знак приветствия, и я спрашиваю:

— Разве тебя не вышвырнули с этих мероприятий?

— Да. — Он смеется. — Но это было до того, как Короли собрали все ваши задницы для этой показательной порки. Лайонел поговорил с Солом, и они пришли к соглашению. У меня официальный зеленый свет на торговлю здесь. Дичь полная, бро.

Я пожимаю плечами, сканируя взглядом места у ринга, но два Короля еще не прибыли.

— Удачи тогда, сегодня вечером полно парней и девчонок, ищущих веселья.

— Эй, слушай, — говорит он, хватая меня за плечо, чтобы отвести от Хейли. — Я знаю, что у тебя были проблемы из-за употребления, но ты был верным клиентом. — Его рука смещается, и он что-то вкладывает мне в ладонь. Пацан ухмыляется. — После боя, а? Отпраздновать победу. И тыобязательно выиграешь. Бароны — сучки.

Я смотрю на пакетик со змеиным принтом и три таблетки внутри.

Они синие.

Не в моих привычках отказываться от бесплатных подарков, так что я сжимаю пальцы, говоря:

— Спасибо.

Внутренне я задаюсь вопросом, как скоро я смогу их принять.

Звенит гонг, сигнализируя о скором начале первого боя. Мне нужно подготовиться. Кэш исчезает в толпе, а я кладу наркотики в карман, делая знак Хейли следовать за мной в раздевалку.

У Сая есть целый предматчевый ритуал, который включает в себя много молчания, раздумий и визуализации. Ник никогда не был приверженцем ритуалов, но даже у него есть свои небольшие привычки. Лично я стараюсь делать каждый бой другим, отказываясь входить в колею, позволять ей брать надо мной власть. Чем более спонтаннымощущается бой, тем лучше я выступаю. Ничто так не разъебывает меня, как наличиеплана.

Я расстегиваю рубашку, когда дверь открывается, и это хорошо.

В прошлый раз этого не было.

— Вот ты где, — говорит Винни, врываясь в комнату. Ее волосы сегодня собраны наверх, синева спрятана, а брови нахмурены, пока она оглядывает помещение. Обычно я бы засмотрелся на глубокий вырез ее футболки, но оранжево-золотистая аура, следующая за ней, отвлекает меня. Ее глаза скользят по Хейли, сидящей на скамейке, и возвращаются ко мне. — Ты ушел еще до того, как мы проснулись сегодня утром. Мы волновались. Я думала, мы все вместе поедем сюда.

Я скидываю рубашку и вешаю ее на крючок в шкафчике.

— У меня были дела. Я решил, что вы с Ники справитесь и без меня.

Она смотрит на меня — одним из тех долгих взглядов, когда я знаю, что она пытается меня разгадать, вычислить, где я нахожусь по шкале Сая.

Спойлер: Я на ебаной единице.

Никто меня не остановит. Ни мой отец, ни Ники или Винни, и уж точно не та Баронская сука, с которой я дерусь.

Сегодня я покажу им всем, кто здесь главный.

— Дело не в том, чтобы справиться, — говорит она, понизив голос. — Дело в том, что ты был... нестабилен, и к тому же мы договорились выступать единым фронтом. Особенно после последних нескольких недель.

— Единый фронт? — Моя улыбка выглядит острой. Я почти вижу, как она прорезает беспокойство в ее глазах. — Я думал, этот поезд ушел, когда Сай сбежал.

Она сужает глаза.

— Ты винишь в этом меня?

— Нет. — Хотя мог бы. Она поощряла Сая. Я слышал их каждую ночь в его комнате: она доводила его все ближе и ближе к грани. Любой, у кого есть глаза, мог бы сказать, что он вот-вот сорвется. — Дело не в тебе, Герцогиня, а во мне. — Я бросаю взгляд на Хейли, и она отвечает мне легкой улыбкой. — Сегодня на ринг выхожу я, и мне нахуй не сдалась эта отвлекающая херня с ДКС за спиной.

— Эй, — говорит она, хватая меня за руку. Ее глаза метнулись к Хейли. — Можешь дать нам минутку?

— Конечно, — говорит она, медленно вставая. В Хейли есть такая особенность: она очень хорошо чувствует свое тело. Ее соски полностью видны через белый топ-трубу, а юбка настолько короткая, что ничего не стоит разглядеть под ней розовые стринги. Винни смотрит, как задняя часть ее юбки покачивается из стороны в сторону, когда она сворачивает за угол, уходя вглубь раздевалки. Видите? Легко.

— Ты злишься или что? — Ее глаза ищут мои.

Я наконец обращаю на нее все свое внимание, прислонившись плечом к шкафчику.

— На что мне злиться?

Она одета в майку, и ей холодно — по рукам бегут мурашки.

— Не знаю. Вот почему я спрашиваю. — Рассеянно она обнимает себя за плечи, энергично их растирая. — Ты... под кайфом?

— Нет.

Она хмурится.

— Это из-за Сая? Потому что я никогда не просила его уходить.

Моя челюсть сжимается.

— А я и не говорил, что просила.

— Тогда что? — вспыхивает она, и в ее глазах загорается раздражение. — Ты можешь просто поговорить со мной?

— Хочешь поговорить? — спрашиваю я. Гнев поднимается на поверхность так внезапно, что мое тело содрогается от его силы. — Давай поговорим о том, как ты общалась с моим отцом, хотя я ясно, блядь, сказал тебе никогда его не впускать! — Мои кулаки врезаются в шкафчик, и она отшатывается, открыв рот.

— Ты все еще об этом? Я же говорила тебе, Реми. Я не общаюсь с твоим отцом. — Раздражение обостряет черты ее лица, когда она перечисляет: — Я не говорила с ним до ужина; я не говорила с ним после ужина, и я едва ли сказала ему пару словза ужином! — Когда я ничего не делаю, лишь смотрю на нее, она сдувается и спрашивает: — В чем дело? Потому что я не стала бы тебе врать. Не после прошлого раза.

Она могла бы врать прямо сейчас — зашла слишком далеко, чтобы признаться.

Но она смотрит на меня этими глазами...

«Эти ее огромные глазищи, смотрящие на тебя в темноте».

...и там оранжевый, но есть и синий, и на мгновение уверенность, которая тянула меня за кишки, как ржавый рыболовный крючок, дает слабину.

Дело в ней или в нем?

Или в них обоих?

— Хватит! — Я запускаю пальцы в волосы, голова раскалывается. — Я не могу, блядь, думать, когда ты на меня так смотришь.

— Эй. — Ее прикосновение такое же мягкое, как и ее голос: пальцы обхватывают мое запястье, оттягивая руку от волос. — Это помогает, да? — Она тянет мою руку к своему бедру, оттягивая пояс шорт, чтобы показать мне звезду.

«Глупые звезды».

Я долго смотрю на нее, задаваясь вопросом, видел ли он ее такой. Мягкая кожа, чернила, резко контрастирующие с ее цветом лица. Мысль об этом заставляет мои внутренности сжаться, но тут она появляется рядом, целуя меня в челюсть.

— Мы можем отменить бой, если тебе нужно...

— Нет.

Она наблюдает за мной, беспокойство все еще глубоко вырезано на ее лице.

— Ты уверен? — Получив мой жесткий кивок, она говорит: — Это наш первый совместный бой. Как я могу помочь тебе подготовиться?

Внутри меня есть голос, который говорит: остынь, блять. Позволь своей девочке помочь тебе, иди туда и надери кому-нибудь задницу. Но он заглушается чем-то громким и требовательным. Ревом человека, угрожающего вырваться на свободу. Я готов к этому — к нему — и говорю:

— Я в порядке. Хейли справится.

— Хейли.

Я спускаю спортивные штаны, оставаясь в шортах, в которых буду драться.

— Ник там совсем один. Как ты и сказала, единый фронт. Хейли была моей ринг-девочкой до того, как появилась ты. Нет причин, по которым она не может быть ею сегодня.

В отличие от моих братьев, я никогда не бил Герцогиню, но, судя по выражению ее лица, можно подумать, что я дал ей пощечину.

— Ты серьезно, — говорит она, и ее щеки розовеют.

Чувствуя необходимость отвернуться от ее пустого, закрытого выражения лица, я поворачиваюсь, чтобы позвать Хейли. Убедившись, что она слушает из-за угла, она появляется и спрашивает:

— Я тебе нужна?

Я держу рулон тейпа, поворачиваясь к ней.

— Можешь забинтовать мне костяшки? Знаешь, у меня никогда не получается затянуть достаточно туго.

— Ты и правда в этом отстой. — Она смеется, садясь верхом на скамейку. Ее взгляд скользит через мое плечо на Лавинию и обратно на меня. — Не волнуйся, я позабочусь о нем. У нас есть система.

Я скорее слышу, как уходит Винни, чем вижу: звук ее медленных, волочащихся шагов удаляется, и дверь за ней захлопывается.

Хейли бинтует мне костяшки, стараясь сделать все именно так, как я хочу. Я не обращаю на это особого внимания, сжимая свободную руку в кулак и стуча им себя по голове. Хейли не тревожится. Все как она сказала. У нас есть система.

— Следующая, — командует она, беря мою другую руку, пока я бью себя по голове свежезабинтованными костяшками.

Потом, когда я проверяю натяжение ленты, она кладет руки мне на бедра, глядя на меня снизу вверх глазами, подведенными слишком большим количеством косметики. Она желтая, но с ней это всегда счастливые оттенки — громкие и несчастные.

— Тебе нужночто-нибудь еще? — спрашивает она, прикусывая нижнюю губу.

Верно.

Система.

Хейли привыкла к быстрому траху со мной перед матчем, но в прошлый раз мне этого не хотелось, и сейчас тоже. Однако она сделает все, что я захочу. Я мог бы нагнуть ее над стойкой, поставить раком на скамейке, позволить ей отсосать мне...

Но это не те глаза, которые я хочу видеть на себе. Мне это не нужно. Что мне нужно, так это показать Баронам, кто здесь заправляет всем этим дерьмом.

— Спасибо, — говорю я ей, убирая волосы с ее лица, — но все, что мне нужно — это пять минут одиночества.

Ее улыбка меркнет.

— О, ладно. Я просто подожду снаружи.

Я жду, пока дверь закроется, чтобы достать пакетик с таблетками, садясь на скамейку и высыпая их на ладонь.

Что-то взятое взаймы, что-то синее1.

Ну, за здоровье.

Следующие несколько минут проходят как в тумане: я иду из раздевалки к рингу, шум толпы с каждой секундой становится все громче. Если бы ябыл приверженцем рутины, то мне был бы пиздец, потому что Сая здесь нет. У меня никогда не было боя в этом зале без Сая в моем углу, кричащего мне, чтобы я следил за ногами, и сегодня это кажется неправильным.

Бой на разогреве, должно быть, был жестоким — на мате размазана кровь, и судьи суетятся, чтобы все это убрать. Рядом Хейли, что дает мне минутку осмотреть толпу, прежде чем лезть на ринг. Ники и Винни сидят впереди, его рука закинута ей на плечи. Они достаточно близко, чтобы я мог видеть, как его большой палец медленно поглаживает кожу под бретелькой ее майки, пока он наклоняется, чтобы сказать что-то ей на ухо. Она смотрит прямо на меня, слушая, и дарит мне напряженную, хрупкую улыбку, которая исчезает в ту же секунду, как ее взгляд переходит на Хейли.

Позади них — парни из ДКС, а за ними — кандидаты, но места слева зарезервированы для Королевской семьи.

Присутствие Сола не сюрприз. Он должен был прийти и осмотреть свое Королевство, посмотреть, как нас поставят на место назначенным им испытательным сроком. Для меня это не имеет значения. Я никогда не тренируюсь перед боем. Тренировка — это просто другое слово для планирования.

Я немного удивлен, увидев Лордов: Пэйн, Рэтбоун и Мерсер вместе со своей Леди. Они смеются и пьют, хорошо проводя время, сплошные улыбки и прикосновения, даже несмотря на то, что Сол продолжает бросать на них негодующие взгляды. Без сомнения, Тристиан поставил деньги на этот бой.

Но стул рядом с Солом пустует.

Король Баронов, должно быть, пропускает этот бой.

В этом нет ничего необычного. Скорее, все были бы шокированы, если бы он вообще появился. Бой-инициация был исключением, зрелищем. Увидеть, как дочь соперничающего Короля достается другому дому? Ни один Король не пропустил бы такое действо.

Полагаю, я не дотягиваю до этого уровня.

К тому времени, как я поднимаюсь на ринг, меня так штырит, что челюсть болит от постоянного напряжения. Толпа подобна живому, дышащему, единому организму. Их одеяло энергии разворачивается, чтобы укрыть меня, и я принимаю его с распростертыми объятиями, перегибаясь через канаты, чтобы помочь Хейли подняться ко мне.

Здесь она светится — такая желтая, что больно смотреть, и на секунду я обо всем жалею. Это Винни должна была поднимать мой кулак в воздух, показывая меня Форсайту, провожать меня в мой угол, целовать меня в щеку.

Барон — коренастый ублюдок... кажется, его зовут Лиам. Вы бы не подумали этого, глядя на них при свете дня, но тела Баронов хорошо отточены, украшены татуировками, которые, впрочем, и близко не так хороши как мои.

Я завожу толпу, как обычно: встаю на нижний канат и приказываю им быть громче, безумнее. Кто-то бросает в меня выпивку, и я ловлю банку, выпивая остатки, которые не выплеснулись на пол, прежде чем швырнуть ее обратно туда, откуда она прилетела. ДКС ревет, и я показываю им средний палец — всем им, — просто чтобы услышать одобрение в их криках.

Спрыгнув вниз, я встречаюсь с Бароном в центре ринга, одаривая его злобной ухмылкой.

К моменту начала боя таблетки, которые дал мне Кэш, уже вовсю гуляют по моим венам, управляя каждым взмахом кулака, каждым выпадом ног, каждой насмешкой, когда я подзываю его ближе.

Он наносит один удар.

Один.

У меня клацают зубы, и я чувствую вкус крови, но даже не замечаю этого. Все кажется одновременно невероятно медленным и абсурдно быстрым. До конца раунда я ловлю Барона тошнотворным ударом головой прямо в переносицу. Движение быстрое, но последствия тянутся медленно: Барон закрывает лицо обеими ладонями.

Бароны берут тайм-аут.

Когда я возвращаюсь в свой угол, Ники уже ждет, его глаза острые и живые. Я смотрю на него и чувствую горечь. Я так долго хотел, чтобы Ник был здесь, рядом со мной. Годы. Без него здесь никогда не было так, как надо, а теперь, когда он наконец-то со мной, мне не хватает Сая. Как будто вселенная уверена в какой-то невыразимой судьбе, которая гласит: никто не может иметь обоих братьев одновременно.

— Не дай ему повалить тебя на мат! — кричит он сквозь шум толпы, просунув голову сквозь канаты. — В партере он лучше, чем в стойке.

Я выплевываю на мат полный рот крови, беря воду у Хейли.

— Я разберусь с этим дерьмом, Ники. Даже не смей, блядь... — Бросив взгляд туда, где сидит Винни, я давлюсь собственными словами.

Король Баронов сидит рядом с ней, на пустом месте Ника.

Он в полном облачении: сшитый на заказ черный костюм, перчатки и маска. Она не смотрит на него, но ее лицо бледно и напряжено, и — хотя не видно, у маски нет рта — я знаю, что он с ней разговаривает. Он поворачивается к ней и поднимает руку, бронзовые рога ловят свет, и медленно, нежно прикасается к ее груди, его затянутые в перчатку кончики пальцев обводят край мотылька.

Судья проходит мимо, перекрывая мне обзор, а когда я снова могу ее видеть, он исчез, и место Ника снова пустует.

Как будто ничего и не было: Винни хлопает в ладоши, когда диктор сигнализирует об окончании тайм-аута. Рядом со мной Ники говорит:

—...а его левая лодыжка слабая, так что вытягивай его. Понял?

Я не слышу ничего, кроме шума крови в ушах; таблетки пульсируют в моих венах, осознание того, что этомой дом. Мои правила. Моя победа.

Я делаю шаг вперед и заявляю свои права.

Проверки состояния придумал Сай, и никто толком этого не знает, но он начал это делать задолго до того, как мы попали в Форсайт. Я согласился в основном потому, что меня это забавляло, но какая-то часть меня — маленькая, тайная часть — надеялась, что он сможет взломать код.

Проблема в том, что это не код.

Числа слишком точны для того, что происходит в моей голове. Цвета подходят лучше; оттенок, тон, тональность и тень для каждого чувства. Иногда вещи темнее или светлее, краснее или зеленее, серее или ярче, тусклее или смелее. Это не наука; это искусство.

Прямо сейчас мой разум — это Джексон Поллок2 на стероидах.

Я откидываю голову на стену, раздувая ноздри, пытаясь выбросить это из головы, пытаясь насладиться своей победой. Это бесполезно, даже с адреналином, бегущим по моему организму. Я снова вижу это, проигрывающееся в извращенном, сводящем с ума цикле. Это не всегда одно и то же. Иногда она сидит на коленях у Короля, обняв его за шею, и ухмыляется. В других случаях он держит ее силой, заставляя кричать, звать меня — нас.

Но цвет всегда один и тот же.

Бронзовый.

Бронзовый.

Бронзовый.

Когда дверь в раздевалку открывается, издавая отдаленныйглухой стук, я одновременно ожидаю этого и нет. Я спрятался в душевой кабинке в самом конце, свет тусклый, пока я делаю еще один глоток пива. Пахнет сыростью и мылом, но здесь никто не мешает.

В основном.

Ее шаги приближаются с нарастающим эхом, пока она ищет меня, но я не окликаю ее. Я позволяю ей медленно брести вглубь помещения, ее голос звучит осторожно, когда она зовет меня по имени.

Мои пальцы сжимаются в тиски, челюсть напрягается. Я тихо рычу, откидываясь назад. В этот же момент я вижу ее серые глаза, выглядывающие из-за стенки кабинки. Думаю, именно это мне больше всего в них нравится — серый цвет. Они перенимают цвет того, что ее окружает. Синева ее волос, зелень моих глаз, розовый оттенок заката, коричневый цвет башни.

Бронза дьявольской маски.

— Реми? Вот ты гд... — Она замирает, и мне кажется, что я это вижу — как ее душа-хамелеон втягивает в себя насыщенный бордовый цвет момента.

В течение секунды возникает замешательство, когда ее взгляд опускается ниже, и молния в моих нервах выбирает этот момент для извержения. Это так резко, что ощущается скорее как боль, а не удовольствие, мои зубы стискиваются, сдерживая стон, когда волна проносится сквозь меня. Я никогда не признаюсь в этом, но именно ее кожа заводит меня, вид мотылька, впечатанного в ее грудь, осознание того, что я оставил след во вселенной: нестираемый, вечный.

Раньше Винни выглядела так, словно ей дали пощечину.

Теперь она выглядит так, словно ее ударили кулаком.

Она физически отшатывается, мягкий, сдавленный звук срывается с ее губ, когда она пригвождает меня своим широким, потрясенным взглядом.

Я вытаскиваю свой излившийся член изо рта Хейли и похлопываю ее по голове.

— Спасибо, детка.

Она вытирает большим пальцем уголок рта, но не выглядит счастливой. Если уж на то пошло, она выглядит смущенной, быстро вскакивая на ноги и бросая на Винни нервный взгляд. По моему кивку Хейли протискивается мимо своей Герцогини, убегая из здания, наэлектризованная и пылающая бронзой.

Умница.

Я поднимаю горлышко пивной бутылки, глядя на Винни, и холодно предлагаю:

— Победителю достаются трофеи.

Она долго стоит, просто глядя на выложенную плиткой стену, обхватив себя руками за талию.

— Вау. — Ее голос звучит слабо и тихо, но она качает головой, повторяя: — Вау, — и я отдаю ей должное.

У нее неплохо получается выглядеть обиженной.

Ее глаза блестят в этом пограничном состоянии — в паре шагов от того, чтобы облиться слезами, но когда она переводит их на меня, они полны огня.

— Полагаю, верность работает для тебя только в одну сторону.

Мы находимся в душевой, и звук ее выплюнутых слов эхом разносится вокруг, ударяя мне по ушам, словно резиновый мячик.

Было бы легко объяснить ей, чем являются отношения между Герцогом и Герцогиней, а чем — нет. Шлюхорезки братства существуют не просто так. Любая стоящая Герцогиня знает, что не стоит ожидать от нас чего-то столь прозаичного, какверность.

Но этому здесь не место.

Я точно знаю, что делаю.

— Верность? — переспрашиваю я. Убаюкивающая волна оргазма уже рассеивается, оставляя меня раздраженным и переполненным красным. — Какая верность? Когда ты разговариваешь с вражеским Королем на моей, сука, территории? Позволяешь ему, блять, прикасаться к тебе? — Когда ее рот открывается, я предупреждаю: — Не смей отрицать.

— Я и не собиралась! — вспыхивает она, пряча то нежное, сломленное, что я вижу в ее глазах. — Он просто вел себя как жуткий мерзкий тип. Что я должна была сделать, Реми? Ударить Короля по яйцам? — Она разводит руками, выглядя жалкой и отчаявшейся — такой я ее еще не видел. — Разве ты не понимаешь? Вероятно, он надеялся, что ты увидишь. Вы оба!

— О, он именно на это и рассчитывал. — Мое дыхание вырывается короткими, тяжелыми толчками, которые не насыщают легкие, но странно, я чувствую себя абсолютно спокойным. — Дело в пистолете, понимаешь? Ошибка. Спорю, ты думала, что я не вспомню. — Мой мозг гудит в такт пульсу, и я принимаю это, делая бросок вперед и с силой ударяя ладонью по плитке рядом с ней. — Такие люди, как ты и он... вы думаете, что раз у меня беды с башкой, то я конченый идиот. Но я все понял, Винни.

Её взгляд буквально обыскивает меня, лихорадочно метаясь от одного моего глаза к другому в попытке разгадать, что у меня на уме.

— Понялчто?

— Что Король Баронов, — я прижимаю палец к черепу в центре ее татуировки мотылька, — мой отец.