Лавиния

Не хочу звучать как мученица, но получать травмы — это часть жизни Лучии. Физические, эмоциональные, духовные — никаких ограничений. Нас испытывали, ломали, собирали заново и снова разбирали на части.

Я пережила отца.

Я пережила Ника Брюина.

Я переживу и боль, причиненную Саймоном Перилини, но это не значит, что мне не больно. Отчасти в этом была и моя вина. В учебниках Сая этому есть точное определение. Трансфер: перенос романтических чувств на человека, выступающего в роли защитника.

Сай спас меня из ящика. Защитил от отца. Вполне естественно, что у меня возникли к нему какие-то чувства, пусть даже нелогичные. Трансфер. Это единственное, чем я могу объяснить свою реакцию после того, как он причинил мне боль. То, как я плакала, растерзанная и окровавленная, в ванной, пока Верити помогала мне. То, что япозволила ей помочь мне. Вот насколько все было плохо.

Ник ждет снаружи, когда Верити подъезжает к бордюру.

Часы на приборной панели показывают начало четвертого утра, и я крепче сжимаю пакет в руке, прежде чем повернуться и поблагодарить ее.

Но не успеваю я ничего сказать, как она качает головой.

— Не стоит благодарности. — Ее взгляд падает на пакет. — Ты будешь в порядке?

— Да. — Круглосуточная клиника, в которую она меня отвезла, была из тех, где не задают лишних вопросов, но я сказала им правду: мой партнер очень щедро одарен природой, и я с этим не справилась. Доктор отпустил меня с пакетиком английской соли, инструкциями принимать теплые ванны, использовать пакеты со льдом и с пробником лубриканта. «Это ваш лучший друг, — сказала она, вкладывая его мне в руку. — Не жалейте его».

— Нет, я имею в виду... это хорошо, но как насчет... — Верити кивает в сторону Ника, приближающегося к машине. Я написала ему десять минут назад, чтобы предупредить, что мы едем.

Я выдавливаю из себя улыбку, которая кажется уставшей и вымученной.

— С Ником все нормально. Мы вроде как... уладили наши разногласия.

Она выглядит так, словно у нее гора с плеч свалилась, но тут он уже открывает мою дверь. Наклонившись, он переводит взгляд с меня на нее и спрашивает:

— Все в порядке?

Мы с Верити быстро переглядываемся, отметив, как неестественно и неловко прозвучал этот вопрос.

— Звони, если что-нибудь понадобится, — говорит она, когда я выхожу.

Ник подходит к дверям башни и придерживает их для меня. Игнорируя мой взгляд, он спрашивает:

— Ты сможешь... подняться по лестнице?

Я закатываю глаза.

— Моя киска может быть немного травмирована, но ноги работают отлично.

У него хватает такта не произносить «я же говорил», когда я медленно поднимаюсь, морщась от трения между ног. К тому моменту, как мы добираемся до самого верха, я начинаю задумываться, не лучше ли было просто поехать на лифте. Конечно, у меня случилась бы паническая атака, и я, вероятно, потеряла бы сознание, но все же.

Ай.

В ванной я бросаю пакет в ящик под тампонами и плойкой и машинально готовлюсь ко сну. Глядя в зеркало, я натягиваю на лицо смелую маску, словно мне не стыдно, не больно, и я не унижена. И все же подозрения остаются.

Что, если Сай не урод? Что, если дело во мне? Смогла бы такая девушка, как Хейли, выдержать его? Или одна из других шлюхорезок братства? Стали бы они после этого плакать в ванной, как большие малыши?

Когда я выхожу из ванной, Ник ждет меня. Он уже скинул обувь и снял рубашку.

— Сай ушел, — говорит он. Одной рукой опираясь на дверной косяк, он загораживает проход. — Можешь лечь со мной.

Его обнаженная грудь возвышается передо мной, мускулистая и покрытая татуировками. Я завороженно смотрю на нее.

—...Спать? — уточняю я.

Он отстраняется, хмуря брови.

— Господи, да я не собираюсь приставать. — Засунув кулаки в карманы, он отворачивается. — Забудь. Просто не ходи к Реми. Он сегодня накачан этой дрянью под завязку.

Я могла бы спать в кровати Сая. Не то чтобы я его боялась, просто...

Наверное, я разочарована.

Разочарована и потеряна, потому что у меня появилась привычка. Когда нам больно, мы с Саем идем друг к другу. Он не всегда облегчает боль. Иногда ему вообще плевать. Но именно так я понимаю, что все в порядке. В какой-то момент я смирилась с тем, что мы с Саем — медики друг для друга, и не могу избавиться от фантомного желания пойти к нему, потому что я привыкла к боли. Это правда. Но Сай научил меня, что боль переносится легче — хоть на капельку, — когда ты не одна.

Прежде чем Ник успевает уйти слишком далеко, я сдаюсь.

— Стой. — Он останавливается, мышцы на его спине напрягаются, когда он оборачивается и вопросительно поднимает бровь. — Ладно, — решаю я, выключая свет в ванной и следуя за ним в его спальню.

Я неуверенно переступаю порог — я не была здесь с того дня, как забрала старую коробку из-под сигар Летиции. Здесь больший беспорядок, чем я когда-либо видела: повсюду разбросана одежда и книги, но здесь не грязно. Просто обжито. Воздух пропитан запахом Ника, и я вдыхаю его, гадая, какие чувства он у меня вызовет.

Ужас? Страх? Комфорт?

Ответом становится странное, закипающее нетерпение, которое ничуть не утихает, когда он расстегивает ширинку и стягивает джинсы с бедер. Я отворачиваюсь, чувствуя, как внутри все трепещет, когда вхожу.

— У тебя есть фут...

Молча Ник тянется к кровати, берет футболку и протягивает ее мне.

Я узнаю ее — ту самую, что была на нем сегодня.

Я переодеваюсь отвернувшись, оставив бюстгальтер, пока натягиваю его футболку через голову. Она большая и мягкая, пропитанная тем же запахом, что и его комната, но более чистая, более успокаивающая. Стянув юбку, я поворачиваюсь, нервно ломая руки, и смотрю, как Ник закрывает дверь.

— Оставишь щелочку? — спрашиваю я, оттягивая подол ниже. — Для Арчи? — Но тут мой взгляд падает на дверь — на ее обратную сторону — и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. — Какого хрена?

На внутренней стороне двери Ника нарисована девушка. Синие волосы. Черные глаза. В ее волосах змеи, как у Медузы, но они скручены по бокам головы, словно демонические рога.

Она держит череп.

Нет.

Этоя держу череп.

Ник фыркает, запуская пальцы в волосы.

— Я не знаю. Он работал над этой херней несколько дней. Не пугайся, если проснешься в пять утра и увидишь, как он стоит здесь.

Это сбивает с толку, но я не могу точно сказать почему. Реми уже рисовал меня раньше, и некоторые из рисунков были кровавыми, пугающими, но по какой-то причине от этого меня пробирает дрожь. Появляется импульсивное желание спросить Ника, так ли я выгляжу, хотя это было бы глупо. Это стилизация, а не суперреализм.

Но меня это тревожит.

Когда я оборачиваюсь, Ник уже забирается в кровать, оставив для меня свободное место с краю. Бросив на демоническую девушку-змею последний взгляд, я выключаю свет и присоединяюсь к нему, осторожно опускаясь на матрас и забираясь под простыни.

Мы долго лежим на спине в тишине. Трудно не вспоминать прошлый раз, когда я была в этой кровати: привязанная, выплакивающая душу на эти простыни. Это заставляет меня напрягаться, сохранять чрезмерную бдительность, вздрагивая от малейшего шороха на другой стороне кровати.

Наконец Ник вздыхает.

— Ты не обязана спать здесь.

— Я знаю.

Снова шорох, затем он замирает, его голос звучит тихо и подавленно.

— Ты никогда меня не простишь, правда?

Повернувшись, я пытаюсь разглядеть его выражение лица в темноте. Рука, ближайшая ко мне, заложена за голову, он неотрывно смотрит в потолок. Я спала с Ником всего несколько раз — достаточно, чтобы понять, что эта скованность для него неестественна.

Я отвечаю честно.

— Я не знаю. — Половина меня чувствует, что могла бы, но другая половина все еще до ужаса боится ему доверять. Сохранится ли его новое отношение навсегда? Или тот человек, который так безжалостно, так эгоистично причинил мне боль, все еще там? — Я знаю, что ты стараешься, — предлагаю я, чтобы он хотя бы это знал.

Между мной и Ником всегда существовал баланс, и он вращается так же, как шестеренки в часах наверху — непрерывно.

Ты делаешь мне больно, я делаю больно тебе.

Но, возможно, это может распространиться за пределы тех страданий, которые мы передаем друг другу взад-вперед, словно долги и выплаты.

Может быть, я тоже могу немного постараться.

На этот раз вздрагивает Ник — его тело дергается от удивления, когда я прижимаюсь к нему, положив щеку ему на грудь. Он теплый, твердый и крепкий — такой же надежный, как его брат. Мои колени ударяются о его ногу, и я нерешительно переплетаю свою ногу с его, чувствуя, как жесткие волосы на его голенях царапают мою икру.

Мышцы под моей щекой приходят в движение, когда он меняет положение руки, вытаскивая ее из-под головы, чтобы обнять меня за плечи. Это медленное, пробное прикосновение, словно он ждет, что я отреагирую плохо. Когда я этого не делаю, а наоборот, прижимаюсь к его боку, он обхватывает пальцами мою руку выше локтя, нежно поглаживая ладонью кожу.

Я не вижу, как он поворачивается, чтобы поцеловать меня в макушку, но чувствую это — давление, тепло, то, как расширяется его грудь, когда он задерживается, вдыхая запах моих волос.

Когда он вздыхает, его тело расслабляется, отпуская напряжение.

Сон приходит легче, чем я ожидала.

Я нахожу дневник только после того, как мы возвращаемся с занятий, вымотанные из-за нехватки сна. Ник говорит мне, что его отец звонил сказать, что Сай временно вернулся домой, чтобы «привести мысли в порядок». Я не знаю точно, что это значит, но я рада небольшой передышке. Я не уверена, что чувствую к Саю сейчас, или что почувствую, когда он вернется. Я слишком занята тем, что пытаюсь исцелить свое тело после того, как по мне словно проехался товарный поезд.

Но когда я захожу в его комнату, чтобы взять вещи для душа, я нахожу его. Он лежит на моей подушке.

Запретный плод.

Я долго смотрю на него, грызя ноготь на большом пальце, обдумывая. Неделями я наблюдала, как Сай пишет в нем, отчаянно желая хоть одним глазком заглянуть внутрь, и теперь он просто... здесь.

Подношение.

Сев на край кровати, я кладу его на колени, проводя большим пальцем по потертой коже. Открывать обложку кажется неправильным, словно это насилие.

«Саймон Перилини, — гласит надпись. — Исследование человеческого поведения».

Перевернув страницу, я вижу грубо нарисованное цветовое колесо. Зеленый, красный, синий, оранжевый, желтый, черный. В каждом секторе колеса — слова. Красный — насилие, энергия, хаос, перегрузка. Желтый — горе, грусть, боль (эмоциональная), смерть. Синий — спокойствие, комфорт, доверие, доброта. Оранжевый — предательство, ложь, обман. Фиолетовый — похоть, но рядом есть приписка: Боль (физическая)? Зеленый — болезнь, белый — здоровье, обновление, ясность. И черный...

Сожаление, возмездие.

Черный означает «прости».

Это Реми — его шифр, его цвета. Выпрямившись, я перелистываю на следующую страницу, озаглавленную «Проверка связи», где представлена шкала от одного до десяти, о которой Реми рассказывал мне в первую ночь после моего возвращения. Пролистывая страницы, я понимаю, что здесьвсе о Реми. Ближе к концу, на странице, датированной тремя месяцами ранее, есть такая запись:

Р: Цикличность со среды. Отказывается от лекарств. Сильное отторжение желтого сегодня. Сенсорная проблема? Субъект не идет на контакт.

Они все такие.

По крайней мере, были.

До 27 сентября.

Л: Обезвожена после длительного заточения. Демонстрирует диссоциацию. Субъект приходит в сознание лишь периодически. Травмы включают...

Я переворачиваю страницу и вижу запись, сделанную двумя днями позже.

Л: Сегодня субъект более активен. Сон улучшается. Я переворачивал ее на бок по ночам, так как положение на спине, по-видимому, делает ее наиболее уязвимой к сонной параличу. Аппетита не высказывает, но ест, когда ей предлагают. Выражает глубокую обеспокоенность своим тупым злоебучим котом, которого я ПОКОРМИЛ.

Смех вырывается неожиданно, и я поджимаю под себя ноги, жадно поглощая каждое слово. Дневник толстый, записи ведутся на два года назад, но мне хватило бы и одной ночи, чтобы проглотить его, пролетая по страницам, впитывая каждый штрих ручки в свой разум.

Закрыв дневник, я прячу его под подушку.

Это не то, что хочется вдохнуть за один раз. Я хочу насладиться им, уделить каждой странице то внимание, которого она заслуживает. И все же трудно просто взять вещи и уйти, оставив здесь эту сокровищницу знаний не только о Реми, но и о самом Сае.

Завтра.

Завтра я прочитаю еще одну страницу.

Испытательный срок заставляет нас остаться дома во время Пятничной Ярости, но, судя по тому, что рассказывает Верити по телефону, это к лучшему.

Брюс проиграл Ларсу, одному из двух оставшихся Графов. Братство, вероятно, сходит с ума. Сегодня не будет вечеринки победителей. Не будет празднования. Никакого победителя. Никаких трофеев. Это первый бой в учебном году, в котором ДКС не выиграли главный матч вечера, и, если я должна угадать, мой отец безумно доволен.

Раздраженная этой мыслью, я провожу пару часов на часовой башне, пытаясь понять, что я упускаю, почему я не могу заставить этого ебаного доисторического зверя работать. Я переделывала и переделывала все заново, но механизм никак не зацепляется, и это совершенно не улучшает мое настроение.

Единственное, что помогает — это прочитать еще одну страницу.

Эта — годовой давности.

Р: Плохой аппетит. Не выспался. Сегодня субъект легко выходит из себя, но я не согласен с диагнозом расстройства настроения. Рисовал много оранжевого после сеанса с врачом. Подозреваю, что ему кто-то солгал, но он об этом не говорит. Вероятно, его отец. Р всегда проявлял глубокую неприязнь к нечестности. Он классифицирует это как нелояльность, но, по моим собственным наблюдениям, это скорее фобия абдуктивных рассуждений. Р склонен к катастрофизации и заблуждениям. Не имея всех фактов, его разум пытается заполнить пробелы, которые часто оказываются негативными и грандиозными. Сегодня буду следить за ним повнимательнее.

Запись, которую я читаю в субботу, свернувшись калачиком на кровати Сая после одиночной пробежки по востоку, сделана девять месяцев назад:

Р: Лишен сна. Без аппетита, но активен. Субъект снова ищет стимуляторы. Половой акт с несколькими женщинами в течение недели и возросшее желание тренироваться со мной. Подозреваю, что он гонится за эндорфинами, что объясняет татуировку, которую он начал бить у себя на ребрах. Выбранный дизайн (клоун, курящий косяк) не имеет ни эмоциональной, ни творческой значимости.

Одно предложение зачеркнуто, а затем:

Субъект трахнул бы все, что движется. Напоминание: купить ему еще презервативов.

Запись в понедельник, сделанная через месяц после предыдущей, почему-то еще более мрачная:

Р: Субъект находится в депрессивном состоянии и не посещает занятия. Игнорирует мои сообщения и запер дверь, что привело к визиту куратора около полудня. Р начал дурно пахнуть и не принимал душ несколько дней. В его студии нет свежих холстов. Если он будет следовать своему обычному паттерну, я ожидаю ухудшения состояния в ближайшие несколько дней. Буду наблюдать за ним на предмет более явных проявлений самоповреждения.

Торжественно убрав дневник, я поддаюсь импульсу пойти его искать.

Мы сидим вместе на колокольне в тот вечер, как раз когда солнце клонится к горизонту.

Он оживляется, когда указывает на каждый район Форсайта, будучи не в силах усидеть на месте.

— Я знаю, что Сай вон там. — Он указывает на место, которое должно быть рядом с районом его родителей.

— Откуда?

— Он окутан черным.

Я смотрю на город, гадая, сможет ли когда-нибудь это стать так же просто.

Во вторник запись чуть более позитивная, и я читаю ее у себя на чердаке, потратив день на то, чтобы превратить его в более уютный уголок для чтения:

Р: Субъект в хорошем расположении духа после приема нового лекарства. Отдохнул. Кажется, хорошо питается. Активен. Мы вместе тягали железо в спортзале. Не похоже, что он "в погоне". Конкурентоспособен, но не агрессивен (не больше, чем обычно). У нас состоялся разговор о его отце, который пытается активнее вмешиваться в его медицинское и академическое обслуживание. Такое всегда случается в это время года.

В среду я перелистываю в конец дневника в надежде найти что-то более свежее и останавливаюсь на этом:

Р: Эмоции субъекта скачут как на американских горках, но на этот раз это не связано с его химическим дисбалансом. Н вернулся домой. Удивил нас обоих. И не просто в гости. Он хочет вернуться насовсем, вернуть свой титул и присоединиться к нам с Р в башне в следующем году. Я и без того опасался долгосрочных последствий этих перемен для Р. Это повлечет за собой переезд, повышение статуса и внимание — все это может спровоцировать манию величия. Появление Н, у которого наблюдается неустойчивое, обманчивое и агрессивное поведение, может вызвать еще более сильный конфликт. Но Н также понимает Р. Он позволил субъекту полностью забить предплечье черным цветом — в знак доверия и извинения. Буду пристально следить за динамикой.

Я перечитываю это дважды, понимая, что следующие страницы неизбежно будут касаться меня. Узнать, что думает Сай — это то, чего я хотела уже некоторое время, но сама мысль о том, чтобыдействительно узнать, заставляет мое сердце тревожно биться. Я прячу тетрадь под матрас, который Мошонка и его ребята подняли на лифте для моего чердака.

Я держусь, сколько могу, но в четверг я взбегаю на свой чердак, выкапываю дневник из-под матраса и переворачиваю страницу, затаив дыхание.

На этой странице три записи.

Р: Как и предсказывалось, прибытие Н повергло дом в полный хаос, а вместе с ним и стабильность субъекта. Разговоры о цветах. Резкие перепады настроения. Гиперсексуальность. "Погоня". Одержимое рисование, все сосредоточено вокруг одного образа: девушки. После прошлой ночи я не вижу позитивного исхода. Ни для кого из нас.

Н: Уже конфликтует с авторитетами. Ему не нравится отношение Сола. Необъяснимо сильно жаждет своего инициационного боя. Переехал в свою комнату лишь с мусорным мешком, наполовину набитым одеждой. Скрытен.

Л: Она оставалась такой неподвижной в конце. Не уверен почему.

Реми был замкнутым и бесцельным всю неделю, начиная и бросая проекты. Он все время слушает то, что я теперь воспринимаю как его неустойчивую музыку, и я начинаю понимать, как хорошо Сай справлялся с перепадами его настроения, потому что я в растерянности. Дать ему личное пространство, или занудством заставить его прийти в норму?

В четверг я планирую спросить совета у Ника, но останавливаюсь, обнаружив, что он раскладывает оружие на кухонном столе.

— Я что-то пропустила? — спрашиваю я, разглядывая пистолеты и ножи, разложенные ровными рядами. — Ты же больше никого не убил, да?

Я шучу лишь наполовину.

— Просто провожу инвентаризацию, — говорит он, хватая тряпку и протирая детали. На нем простая белая майка, плотно облегающая плечи; под тканью перекатываются мускулы, пока он скребет металл. — Чищу то, что нужно. Смотрю, что Сай прихватил с собой. — Ник впервые упоминает Сая с тех пор, как его брат ушел, и я внимательно наблюдаю за ним, пытаясь разгадать пустоту в его лице. Но в ответ он лишь оборачивается и кричит: — Реми, тащи сюда свою пушку!

Сначала я абсолютно уверена, что Реми проигнорирует просьбу — он не открыл мне, когда я стучала сегодня днем, — но, конечно же, он появляется, держа в руках нож в ножнах и два пистолета. Он аккуратно кладет их рядом с остальными, потирая нос.

— Это все?

Я пялюсь на него.

Он выглядит так, словно не спал несколько дней. Вокруг его радужек полопались мелкие капилляры, и от этого кажется, будто он плакал.

Но я знаю лучше.

Ник мычит, кивком указывая на меня.

— Неси свое — и нож тоже. — Не успеваю я сделать и трех шагов, как он добавляет: — И принеси тот револьвер. Ты знаешь, где он.

У меня сводит живот при мысли об этом, и становится еще хуже, когда я действительно достаю его из верхнего ящика комода Ника. Я держу его в руке, только сейчас замечая затейливо выгравированную букву «Б» на стволе.

Я возвращаюсь со своим пистолетом, револьвером и ножом, который украла из-под подушки Ника несколько недель назад, и кладу их на стол к остальным.

— Я знаю, что вы Герцоги и все такое, и это вроде как вашафишка, — говорю я, запрыгивая на столешницу. — Но это выглядит как перебор.

Здесь одиннадцать пистолетов и пять ножей разного калибра и длины, но один из них выделяется среди гладких современных Глоков.

— Что это? — Реми тянется к револьверу, и мы с Ником переглядываемся. Мы обходили стороной торнадо по имени Ремингтон Мэддокс уже несколько дней, и я не уверена, как долго мы еще сможем избегать ветра.

Я знаю, что он собирается солгать, еще до того, как Ник откроет рот.

— Это штука, которую я достал у...

Я перебиваю:

— Он достал его у Короля Баронов. — Ник бросает на меня тяжелый, резкий взгляд, но я лишь качаю головой. Прочитав записи в дневнике о Реми, думаю, я начинаю понимать чуть лучше. — Так мы получили череп Летиции. Мы не сказали тебе, потому что знали, что больше не сможем выудить у них никакой информации, не подвергая одного или всех нас риску.

Реми смотрит на меня, его зрачки расширены и потемнели, пока он держит револьвер.

— Вы ходили к Баронам? — Потерев нос еще раз, он поворачивается к Нику. — Одни? Только вы двое?

Ник вздыхает, оседлав стул и взяв в руки пистолет.

— Нам просто нужно было точно узнать, мертва Летиция или нет. Бароны были очевидным вариантом, где можно было поискать.

— Каким образом? — спрашивает он, дико переводя взгляд с одного на другого. — Бароны не разбрасываются такой информацией. Ни для вас. Ни для кого. Помните, как три года назад? Пропал Принц? Даже Эшби ничего не смог из них вытянуть, а он Король.

— Реми, — вздыхаю я, протягивая руку, чтобы схватить его за рубашку. Я притягиваю его между своих ног, обхватывая его лицо ладонями. Даже так — достаточно близко, чтобы смотреть мне в глаза — его взгляд все равно скачет: на мой нос, мои волосы, мою щеку, мой рот. — Это неважно.

Он резко отстраняется, его лицо искажается.

— Не смей указывать мне, что важно, а что нет. У нас тут и так дерьма по горло, чтобы еще и какой-то ебучий долг перед Баронами над нами висел.

— Нет никакого долга, — говорит Ник, поднимаясь, чтобы посмотреть на Реми тяжелым взглядом. — Герцоги и Бароны в расчете, но так не будет, если ты начнешь совать нос куда не следует и задавать вопросы. Вот почему мы держим это в тайне. В этом нет ничего плохого.

Я знаю, что последние слова — ложь, но Ник верит в это, поэтому они звучат искренне — лишь с легким оттенком раздражения.

Помедлив, Реми опускает взгляд и проводит пальцами по гравировке на стволе. Даже в хороший день невозможно угадать, что происходит в голове Реми.

Сегодня — не хороший день.

Молчание затягивается, его зеленые глаза прикованы к стволу.

— Хорошая штука. Сколько? Лет двадцать? Тридцать? По дизайну рукоятки видно. — Он внимательно изучает его, его взгляд приобретает то самое обеспокоенное, отстраненное выражение, которое я слишком часто видела на прошлой неделе. — Зачем ему давать тебе такую вещь?

Я знаю, что мне не следует этого делать, но я смотрю на Ника. Его лицо, как обычно, ничего не выдает, но он поднимает бровь и говорит:

— Простой ответ заключается в том, что Барон ебнутый, и никто не знает, какого хрена он вообще что-либо делает, но настоящий ответ в том, что, по-видимому, эта пушка принадлежала Герцогам. А конкретнее — моему отцу. Наверное, на него нашел приступ щедрости.

Реми делает глубокий вдох, ноздри раздуваются, когда он поднимает на нас взгляд.

— Дай-ка мне разобраться. Вы получили эту пушку, — он поднимает ее, взводя курок большим пальцем, — и череп Летиции отКороля Баронов за некую неразглашенную цену?

— Не забивай себе свои ебливые яйца этой ерундой, — рявкает Ник, его плечи напрягаются. — Ты прыгаешь тут, как кенгуру под метом. Если бы ты мог оставаться трезвым хотя бы пару недель, то, возможно, мы были бы чуть более откровенны.

Прежде чем закипающая в его глазах ярость сможет разгореться достаточно сильно, чтобы перейти в физическую, я притягиваю его к себе, целуя в уголок рта.

— Реми, пожалуйста. Доверься нам, хорошо? Это ничего не значит. — Понизив голос, я подчеркиваю: —Ничего.

Медленно он кладет револьвер обратно на стол, его челюсть внезапно сжимается. В его глазах появляется холодность, которую я всегда не любила видеть, и когда Ник спрашивает: «Чувак, что?», он просто пожимает плечами.

— Ничего.

Пока он стремительно уходит, Ник сильно толкает меня в плечо, шипя:

— Отличная, блять, работа!

Я толкаю его в ответ в два раза сильнее.

— Его швыряет во все стороны! Ты реально хочешь рискнуть и еще больше добить его психику?

Оставшись невозмутимым, Ник смотрит через прицел револьвера, его глаз на одной линии с пустым стволом.

— Завтра его Пятничная Ярость, и он наконец-то сбросит немного этой ебаной энергии. Он просто нервничает из-за того, что Сай так долго отсутствует.

Сникнув, я спрашиваю:

— А ты?

Ник крутит барабан, со щелчком захлопывает его и переводит взгляд на меня.

— Я думаю, что место моего брата в башне, если ты об этом спрашиваешь. — Он вытирает руки тряпкой. — Но я также думаю, что ему нужно было время, чтобы остыть. Он вернется, когда будет готов разобраться со своим дерьмом.

— Откуда ты знаешь?

Он обходит стол и останавливается прямо передо мной, прожигая меня долгим, жгучим взглядом. Когда его рука ложится мне на затылок, притягивая мое лицо к своему, я не сопротивляюсь, раздвигая бедра, чтобы впустить его ближе.

— Потому что он так же подсел на тебя, как и мы, Ласточка. Он проебался, и, может в это трудно поверить, но иногда мужчинам Перилини-Брюин требуется какое-то время, чтобы это осознать. — Глаза Ника падают на мои губы. Он наклоняет голову, прежде чем податься вперед, и замирает прямо перед тем, как наши губы соприкоснутся, ловя мой взгляд. Это что-то новенькое с его стороны — появилось с той ночи, когда мы спали вместе в его кровати. Если он хочет поцеловать меня, он будет действовать, но он всегда дает мне возможность отстраниться или податься навстречу.

Сейчас я подаюсь навстречу, закрывая глаза.

Я не жалею об этом.

Поцелуй скользкий и медленный, его язык раздвигает мои губы, пока я держусь за его бока, чувствуя его тепло и силу.

Поскольку трех ночей сна рядом с ним оказалось достаточно, чтобы испытать мою решимость, я не приходила в его постель с субботы, нервничая по поводу того, как это будет работать, когда я «исцелюсь». Потребует ли он большего? Станет ли бугор, тычущийся мне в спину, когда я просыпаюсь, моей обязанностью?

Он отпускает меня, медленно и нежно, тянется, чтобы дотронуться до моей нижней губы. Я логически понимаю, что все это — один большой ебаный хаос, но глядя сейчас на Ника, этого не скажешь. На его лице блуждает ленивая, потакающая улыбка, настолько похожая на ту молодую версию его самого, которую я видела на фотографии, что что-то внутри меня плавится, превращаясь в жидкий жар.

— Иди проверь Реми, пока я чищу все эти пушки, — говорит он со вздохом. — Будет лучше, если он не начнет гонять всякие мысли.

Я нахожу его через двадцать минут.

Он сидит, прислонившись спиной к камню, одна нога вытянута в сторону выступа, а другая согнута, штанина джинсов задрана, открывая бледное колено. Мне требуется долгое время, чтобы понять, что он делает, его позвоночник изогнут, пока он смотрит на свое колено, его рука движется в странном ритме.

Затем я вижу иглу.

— Что ты делаешь?

Его ритм ни на секунду не сбивается, длинная прямая игла снова и снова входит в его плоть.

— Паутину.

Глядя на него, я уточняю:

— Что это?

Он делает паузу, чтобы обмакнуть ее в крошечный пузырек с чернилами возле своего бедра.

— Игла.

— Я знаю, что... — Собравшись с мыслями, я пробую другой вопрос: — Почему ты используешь ее вместо своей машинки?

Это выглядит жутко и грубо, и, судя по историям, которые он мне рассказывал, очень похоже на то, как я представляла себе его работу с татуировками в старшей школе. Медленно. Болезненно.

Его голос звучит более хрипло, чем обычно, когда он смахивает волосы с лица, возвращаясь к паутине.

— Здесь нужна более тонкая работа.

Я задаюсь вопросом, действительно ли он в это верит, или это ложь. В любом случае, я уверена, что знаю правду. Погоня, как назвал это Сай. Эндорфины.

Осторожно я сажусь рядом с ним, вздрагивая при виде иглы, входящей в его кожу.

— Эй, посмотри на меня. Пожалуйста? — Когда он это делает, раздраженно выдыхая и поднимая глаза, я спрашиваю: — Проверка связи?

— Ты не Сай. — Он фыркает, переключая внимание обратно на паутину. — Я говорю свои цифры только Саю.

Я хмурюсь.

— Я сказала тебе свою. Раньше. Когда я была...

Он вскидывает голову.

— Я говорил тебе не позволять ему залезать тебе в голову.

— Саю?

Разговаривать с Реми, не успевая следить за ходом его мыслей, не редкость, но это звучит более конкретно, чем обычно.

— НеСаю. — Его глаза вспыхивают. — Моему отцу.

Я хмурюсь.

— Я не видела твоего отца. — Я пытаюсь вспомнить. — То есть, с тех пор, как мы ходили с ним на ужин. Это единственный раз, когда я вообще видела этого человека.

Он смотрит вниз, явно кипя от ярости.

— Да, ну, он говорит другое. — Следующий укол иглы проникает глубже, чем я ожидаю, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.

Не раздумывая, я выхватываю ее, действуя молниеносно, и швыряю через край колокольни.

— Хватит блядь себя протыкать!

Реми реагирует мгновенно, его глаза широко распахиваются, когда его ладонь ложится мне на горло. Но он не сжимает его — не в этот раз. Он одаривает меня долгим, кипящим взглядом, а затем рычит, отдергивая руку.

— Как, сука, такие люди, как ты, справляются с этим? — Засунув руку в волосы, дергая за корни, он буйствует: — Цвета, числа и буквы... они просто вползают и дергают меня за ниточки, а ты... ты просто блядь отмахиваешься от них. Красный, желтый, двойки, тройки и семерки. Он вкладывает их сюда! — Реми тычет кончиком указательного пальца себе в висок. — И затем он просто уходит!

Глубоко вздохнув, я спрашиваю:

— Ты говоришь о своем отце?

Разочарование взрывается на его лице, но так же быстро сменяется усталостью.

— Блять, вот что он делает, понимаешь? — Он проводит ладонями по лицу, и когда он их убирает, я вижу в его глазах мрачный конфликт — затуманенное смятение, а также темные круги под ними. Слишком мало сна. Слишком много стимуляторов. Чем больше я читаю, тем больше понимаю, что у него проблемы с дофамином, и нехватка режима и солнечного света только усугубляет его нестабильное поведение. Я чувствую, как нарастает его паранойя, и без Сая боюсь, что станет только хуже.

Испугавшись, я спрашиваю:

— Я не знаю, Реми, расскажи мне. Что он делает?

Он смотрит на Форсайт, небо отражается в его глазах.

— Он лжет, Винни. Все время, каждый день. Даже когда он говорит правду, он говорит только те ее части, которые помогают ему скрыть нечто худшее. — Напряженно он шепчет: — Его кожа ненастоящая. Он надевает ее каждый день, но она всегда оранжевая и красная. Иногда я задаюсь вопросом, существует ли он вообще. Иногда я задаюсь вопросом, существую ли вообщея. Может быть, это он сделал меня таким. — Его брови плотно сдвигаются, лицо искажается. — Или, может быть, я умер в ту ночь на скале, и все это — просто нейроны, вспыхивающие в черепе, чей мозг гниет.

— Эй, — говорю я, чувствуя, как обрывается живот, поднимаясь на колени перед ним и втискиваясь между его. — Не говори так. Это реальность. Помнишь? — Я оттягиваю пояс легинсов, показывая ему звезду.

Он прикасается к ней без колебаний и раздумий, словно это происходит на автомате — вдавливает подушечку пальца в лучи, считая. Опустив брови, он дергает меня за футболку, и я не протестую, когда он стягивает ее через голову. Я знаю, что он ищет. Его прикосновение легкое как перышко, когда он проводит по линии мотылька.

Он медленно моргает, глядя на меня тяжелым взглядом, его глаза настолько налиты кровью, что мне самой становится больно в них смотреть.

— Ты не должна его впускать, Винни. Он думает, что ты плохо на меня влияешь, и он пойдет на все, чтобы отравить нас.

— Я никуда не уйду, — уверяю я его, обвивая руки вокруг его шеи. — Я твоя Герцогиня.

Его глаза закрываются, руки скользят вокруг моей талии к спине, вниз по изгибу ягодиц.

— Даже несмотря на то, что Сай причинил тебе боль?

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в челюсть.

— Я пережила вещи и похуже Саймона Перилини.

Он проводит носом по моему уху, его дыхание горячее и громкое. И затем он притягивает меня ближе одной рукой, в то время как другая внезапно начинает возиться с его ремнем.

— Давай потрахаемся.

Я замираю, желая этого, но боясь. Каждая клеточка моего тела жаждет его так же сильно, как пульсирует ради Ника и скучает по Саю. Но боль между ног все еще осталась, и как бы сильно я ни доверяла Реми — а я доверяю, — сейчас он слишком нестабилен. Я боюсь, что он может потерять контроль над собой в своих ощущениях.

Положив свою руку поверх его, я признаюсь:

— Мне нужно больше времени.

Он застывает, губы замирают на моей щеке.

— Больше времени?

— Чтобы зажило. — Я нервно ерзаю. — Ну знаешь, после... эм, той ночи.

— Твоя прекрасная киска. — По его телу пробегает дрожь. Я ожидаю поцелуя, но не ожидаю всплеска энергии за ним. Его пальцы больно впиваются мне в задницу, когда он вжимается в меня. — Держу пари, она выглядела так же, как и в первый раз, не так ли? Кровь и синева. Цианиновый синий.

После того, как я изучила цветовую таблицу Сая, я поискала информацию. Синий означает надежность, спокойствие. Цианин — это особый вид цветового пигмента, используемый в живописи. Его большой палец поглаживает мою звезду, и я воспринимаю это как хороший знак. Реми хочет быть заземленным, верить в меня, доверять мне, и я могу быть его спокойствием, если он позволит мне. Если он не может рассчитывать на своего отца или даже на Сая прямо сейчас, он может рассчитывать на меня.

Реми нужны эндорфины.

Их я могу ему дать.

Я опускаю руку, чтобы втиснуть ее между нами, сжимая его длину.

— Я все еще могу сделать тебе хорошо. Я все еще могу быть... синей?

Он смотрит на меня сквозь темные, затуманенные глаза, тяжело дыша.

— Да. Я думал о твоих губах, Винни. — Когда он прижимает два пальца к моим губам, он почти не дает мне возможности впустить их, проскальзывая мимо зубов, давя на мой язык. — Ты так хорошо сосала мой член ранее. Так сладко и фиолетово.

Не успеваю я даже осмыслить это, как он поднимает меня, вскакивая на ноги. Жаждущие пальцы снова тянутся к его ремню, но я прижимаюсь к нему и сначала приподнимаю его футболку. Я задираю подол, пока мои руки не встречаются с его, и он стягивает ее через голову. Мои губы прижимаются к твердым мышцам его груди, вдоль татуировок и гладкой кожи. Я сосу его сосок, затем дую на него, чтобы посмотреть, как он твердеет.

Его руки лихорадочно блуждают по моей коже, бегая вверх и вниз по рукам, спине, под футболкой. Опускаясь, я покрываю поцелуями его поджарый живот, пропуская пальцы сквозь мягкие волосы, исчезающие под поясом брюк. Я пробую его кожу на вкус, татуированную плоть, чувствительную и теплую. Его живот втягивается, и я быстро справляюсь с его ремнем — металл со звоном ударяется о каменную стену, прежде чем я расстегиваю ширинку.

Неудивительно, что на Реми нет шорт: его член выскакивает наружу в тот же миг, как я спускаю штаны. Я тянусь к нему, проводя рукой по всей длине, нащупывая изгиб, который отдается пульсирующим удовольствием в самом центре. Его рука ложится мне на затылок, длинные пальцы зарываются в мои волосы. Его хватка крепкая, уверенная, и я позволяю ему притянуть мой рот ближе, запрокинув лицо, чтобы смотреть на него.

— Соси, Вин, — говорит он, поглаживая большим пальцем мою нижнюю губу, пока направляет головку внутрь.

Первый вкус — острый и соленый, тепло удивляет контрастом с жаром моего рта. Я не торопясь вылизываю ствол. Это не дразнение. Это похоже на поцелуй, который я подарила Нику ранее. Медленный. Чувственный. Пропитанный тем, что я не готова сказать вслух.

Рыча от нетерпения, Реми дергает меня за волосы и направляет меня к головке, прежде чем протолкнуть ее между моих губ, проникая так глубоко, что я едва не давлюсь. Заметив мою реакцию, он усиливает хватку.

— Не можешь выдержать? Ты выдержала Сая, и теперь он внутри тебя. Выдержала же? Он кончил в твою киску?

Я пытаюсь кивнуть, сжимая его член во рту, и он издает звук — низкий и голодный в глубине горла. Его темп меняется, как и мой, бедра Реми дергаются — он трахает мое лицо. Лишь мельком я успеваю уловить выражение его лица, но каждый раз оно каменное и напряженное, искаженное какой-то невыразимой мукой.

Его руки сжимают мою голову, как баскетбольный мяч, пальцы впутаны в мои волосы, пока он двигает членом туда-сюда. Я хотела бы сказать, что это не очень приятное чувство — осознание того, что меня бездумно используют, но это было бы ложью.

Жар скапливается между моих ног, и я ерзаю.

— Ты не позволишь мне вытрахать красный обратно в тебя, — тяжело дышит он, оттягивая меня от своего члена ровно настолько, чтобы я могла посмотреть ему в глаза. — Но ты можешь трогать себя. Я знаю, что можешь.

Я качаю головой, рот все еще полон члена. Это для него, не для меня, но он проводит большими пальцами по моим щекам, нежно и мягко, говоря:

— Сделай это, Вин. Не заставляй меня падать без тебя, детка.

С горящим лицом я скольжу рукой по легинсам к влажному жару, скопившемуся между ног. Я неуверенно провожу по клитору — впервые за неделю — и резко выдыхаю, почувствовав искру возбуждения, с облегчением осознавая, что это приятно.

Что я не совсем сломана.

— Вот так, — говорит он, когда я нахожу свой ритм, нежно, но уверенно касаясь пальцами. Он позволяет мне взять инициативу, откидываясь назад и наблюдая с тяжелым взглядом и расслабленной челюстью. Вечернее солнце играет на его белых волосах, поджигая их в сумерках, и он выглядит как прекрасный вампир, бледный и покрытый чернилами, которые могут сойти за клубы дыма, ползущие по его груди.

Мое сердце сжимается при виде его в таком состоянии — мука, вырезанная в линиях его лица, как если бы он был трагической мраморной статуей какой-то рушащейся цивилизации.

Это не занимает много времени, но я и не ожидала.

Оргазм накатывает волной, и он притягивает меня ближе, толкаясь в корень языка, пока я содрогаюсь и плачу, гонясь за удовольствием так же сильно, как и он. Я чувствую, как его член утолщается, затем слышу его сбитый вздох, его руки ложатся мне на щеки, чтобы удержать меня на месте. Наши глаза встречаются, когда он держит меня, чтобы принять свое извержение, его член сильно пульсирует.

Теплая соленая сперма заливает мне язык, и я подвигаюсь ближе на коленях, жадно глотая все — каждую каплю, словно могу вытянуть из него болезнь и нейтрализовать ее своим синим.

Он стягивает меня со своего излившегося члена, но не отпускает мое лицо — не до тех пор, пока я не сглатываю, и мой кадык дергается под его взглядом. Когда два его пальца тычутся мне в рот, я открываю его для него, и это так похоже на те утра, когда я смотрю, как он принимает таблетки.

— Моя девочка, — говорит он, его глаза отстраненные и затуманенные, когда он надавливает пальцами на мой язык. — Моя хорошая девочка...

Я бы очень хотела сказать, что это сняло с него напряжение, но лихорадочная вибрация все еще гудит под поверхностью. Если я чему-то и научилась, читая дневники Сая, так это тому, что это ненадолго. Вопрос в том, какими будут последствия, когда это наконец произойдет.

Я знаю, как это выяснить.