Сай

Драка с этим ничтожеством из ЛДЗ продлилась едва ли три минуты.

Не то чтобы он этого не заслужил — задел меня плечом по пути к машине и резко пробормотал:

—...не собираюсь кланяться дому, которым управляет какой-то ущербный девственник.

— Что ты там спизданул? — спросил я, разворачиваясь на пятках, чтобы толкнуть его. Я знаю, что думают Ник и Реми: что я просто на взводе, возвращаюсь к старым привычкам, теряю контроль. Но правда не в этом. Я мог бы быть на вершине ебаного мира, и все равно не спустил бы с рук нечто подобное. Ни один из них тоже не спустил бы. Но Нику и Реми не приходится таскать на себе эту раздражающую, блядь, репутацию. Им дозволено ввязываться в стычки на задней парковке, их костяшки могут крушить челюсти ЛДЗ, как кувалда. Им позволено выпускать пар, подкреплять свои угрозы насилием.

Схуяли мне нельзя?

Парень, с которым я сцепился — Такер, — стоит у стереосистемы со своими тремя дружками из ЛДЗ, смеясь, пока пьет нашу выпивку. И это половина причины, по которой я чувствую себя таким взвинченным сегодня. Это аналог синих яиц у воинов — нанести всего четыре удара, прежде чем Ник и Реми оттащили меня от этого парня.

Но Лавиния...

Она на вкус сладкая и горькая, как коктейли, которые парни раздают девчонкам, надеясь сделать их расслабленными и податливыми. И это работает. Всю ночь, повсюду вокруг меня, люди зажимаются. В углу у лестницы, едва скрытый в тени, старшекурсник из ДКС держит шлюхорезку за волосы, пока трахает ее в рот. Было время, когда я бы пресек подобное, но сегодня я пустил все на самотек, и люди это заметили, воспользовавшись ситуацией. Каждая горизонтальная поверхность занята парочкой, и если присмотреться, бьюсь об заклад, некоторые из них трахаются по-настоящему, пытаясь делать это незаметно, пока парни вбиваются членами в девушек, скрытых под юбками, очень похожими на ту, что сейчас на Лавинии.

Наконец-то я это понимаю.

Потребность в плоти, жар ее языка против моего, неистовую пульсацию крови и жизни, инстинкт зарыться глубоко в ее пизду...

Сегодня я не победитель.

Я не возглавляю дом.

Я просто мужчина.

Лавиния издает тихий, испуганный звук, когда я тянусь вниз, чтобы сжать ее задницу, поднимая юбку для максимального контакта. Но когда я тащу ее к дивану в глубине комнаты, она следует за мной, не отрывая губ от моих, так что она не против. Я искал ее всю ночь, сгорая от желания прижать ее к себе, как вчера, и я не разочарован. Она спотыкается, идя за мной, ее руки сжимают мою рубашку, и это только усиливает мое неистовство, мои пальцы глубоко впиваются в ее ягодицы.

Трое новичков выстроились в ряд на подушках, затягиваясь из бонга в форме медвежьей головы. Я отрываюсь от Лавинии, чтобы кивнуть им.

— Съебались.

Они поспешно убираются с дороги, один роняет зажигалку. Она со звоном падает на пол, он тянется, чтобы поднять ее, но моего взгляда достаточно, чтобы он забыл об этом и медленно попятился назад.

Садясь, я собираюсь усадить Лавинию к себе на колени, но она опережает меня, оседлав меня с нетерпением, которое неожиданно, но более чем приятно. Я хватаю ее за бедра и резко притягиваю к себе, напрягая пах, чтобы упереться в нее.

— Эй, — выдыхает она, прикусывая нижнюю губу. — Что здесь случилось? — Ее пальцы нежно касаются царапины на моей щеке.

Я зарываю руку в волосы на ее затылке и говорю:

— Не бери в голову, — а затем снова притягиваю ее рот к своему.

Это.

Это то, что мне было нужно весь чертов день.

Ее вес на моих коленях, тихий вздох, который она издает мне в рот, то, как она прижимается ближе, как ее пизда трется о мой член. Кажется, моя кровь до краев наполнена этим, словно ее заменили на что-то атомное и бешеное, и я пульсирую от потребности сделать что-нибудь. Мой внутренний океан спокойствия превратился в высохшее русло пруда, и мне уже плевать.

Никакая практика, дрочка и сиськотрах в мире не могут удержать меня под контролем сегодня. Особенно когда она прижимается ко мне, упираясь сиськами в мою грудь, и шепчет:

— Хочешь пойти наверх?

Я бросаю взгляд в угол, пока она сосет кожу под моим ухом, наблюдая за парнями из ЛДЗ.

— Я не смогу ждать так долго. — Просунув руку между нами, я грубо сдвигаю ее трусики в сторону и погружаю пальцы во влажный жар. Как только я чувствую, насколько она мокрая, скользкая и горячая, из моей груди вырывается хриплый рык. — И ты тоже.

Она ахает, приподнимаясь, чтобы дать мне место, но я также замечаю, как она оглядывается через плечо на комнату, полную новичков, братьев, ЛДЗ и шлюхорезок. Когда она поворачивается обратно, я вижу сомнение, содрогающее ее губы.

— Эй, просто... сделай глубокий вдох, — говорит она, улыбаясь своими вишнево-красными губами, — а потом мы пойдем наверх, и я о тебе позабочусь.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и смотрю ей в глаза.

— Ты моя девушка, так? — тихо спрашиваю я. Она кивает. — Тогда это часть сделки. Быть на виду. Быть... вместе.

Ее глаза опускаются к моему рту, и она почти не медлит.

— Ладно. — Она выдыхает, ее бедра двигаются против моих. — Как ты хочешь...

— Прыгай на мне, как на вечеринке у Баронов, — требую я, откидывая ее волосы назад, чтобы видеть ее лицо. — Я хочу чувствовать тебя.

Взгляд, который она мне бросает — из-под полуприкрытых век, но обжигающе горячий, — говорит мне, что она чувствует то же, что и я. Темная, неловкая возня — это не то, чего хочет любой из нас. Мы уже переросли это. Я понял это еще вчера, когда кончил в ее складки, пока она дрожала напротив моего языка.

Горячая, заряженная энергией часть меня не хочет ничего, кроме как отвести ее наверх, раздеть нас обоих и выяснить, что всё это вообще значит. Но взвинченная, пьяная часть меня смотрит на этого придурка Такера — на всех в этой ебаной комнате — и просто хочет, чтобы они увидели то же, что вижу я.

Что Лавиния Лючия хочет мой член.

Музыке и теням угла легко поглотить нас. Лавиния отстраняется, дыша так же жадно, как и я, и целует меня, одновременно тянясь к моей ширинке. Ее лицо заливается яркими розовыми пятнами, за которыми я следую своим ртом: к ее челюсти, вниз к шее. Я вздрагиваю, когда она, наконец, проникает в мои штаны, чтобы высвободить мой член, ее мягкая, прохладная кожа против моей твердой, обжигающей плоти. Я даже не должен был стать еще тверже, но ощущение ее ладони, обхватившей меня, делает это реальностью. Легкое щекотание у основания члена, прилив крови, делающий меня длиннее и тверже.

Мы оба смотрим вниз одновременно, наши лбы соприкасаются, когда мы наблюдаем, как прозрачная капля предэякулята выступает на кончике моего члена. Протянув руку, она растирает ее большим пальцем, а затем подносит к своим губам.

Она удерживает мой взгляд, пока пробует это на вкус.

Моя челюсть отвисает.

Ухмыляясь, она приподнимается и направляет меня под свои трусики, вздыхая, когда головка скользит по ее киске. Ей нравится, какой я длинный, что я покрываю ее всю, от кончика до основания, упираясь в щель между ягодицами, нажимая на ее клитор. В основном я пытаюсь держать себя в руках, когда чувствую ее смазку на себе, мои руки впиваются в ее бедра, чтобы удержать ее равновесие.

Интересно, кто возбудил ее сильнее.

Я или Ник?

— Тебе это нравится? — спрашиваю я, направляя ее бедра, заставляя ее пизду скользить по мне. Когда ее глаза закрываются с тихим стоном, я оглядываюсь через ее плечо, отмечая всех, кто смотрит. Новички, курившие бонг до этого, все трое, приклеили взгляды к ее заднице, все еще скрытой под юбкой. Этого я и ожидал. Хейли, шлюхорезка, находится на другом конце комнаты, но и она смотрит.

И один из парней ЛДЗ тоже.

Не Такер, который назвал меня девственником, а его дружок с зависшим на полпути ко рту пивом откровенно пялится на нас.

Приятно осознавать, что они все видят меня таким — заявляющим права на свою девушку.

Приятно, но недостаточно.

Я скольжу руками вверх по ее бедрам, под юбку, вокруг задницы, и мы начинаем двигаться. Ритм, в который мы попадаем, естественен, ее глаза так темны, когда она скачет на мне, мягкие голубые волосы падают вокруг наших лиц, словно вуаль. Было бы легко потеряться в этом, кончить прямо здесь и сейчас, и мне жарко — так чертовски жарко от выпивки, от инстинктов или отнее, но я сдерживаюсь, чтобы убрать ее волосы и бросить взгляд на смотрящие на нас глаза. Мужчина и его женщина.

Ее бедра вращаются напротив моих, пока мы обмениваемся неистовыми, непристойными поцелуями. Она знает, что нужно оставаться на коленях, давая мне место, и я массирую ее задницу, держа ее широко открытой для меня. Напрягая бедра, я провожу кончиком пальца по ее заднему проходу, чувствуя сморщенную складку. Она издает этот короткий сдавленный крик, который заставляет меня тяжело дышать, как собаку, в лихорадке от осознания, что ей нравится что-то настолько грязное.

— Не останавливайся. — Ее ногти впиваются в мои бицепсы, а бедра раскачиваются с новой целью. — Не останавливайся. — Она сводит нас вместе, пытаясь создать этот финальный виток трения. Она близка, ее рот открыт напротив моего, она жадно хватает мой воздух, и именно поэтому она, вероятно, не слышит, когда Мошонка кричит.

— Блядь, да, Перилини, давай!

Слышится шокированный смех, а затем хор приветствий, но когда я поднимаю глаза, первая пара глаз, с которыми я встречаюсь на другой стороне комнаты — глаза Ника.

Он смотрит на нас мгновение, а затем подчеркнуто отворачивается, желваки напряженно ходят на его челюсти.

А вот этот придурок из ЛДЗ продолжает смотреть. Прищурившись, Такер тычет локтем в бок своего друга и говорит ему что-то, что, я знаю, должно быть таким же язвительным, как изгиб его верхней губы.

Скрипнув зубами, я хватаю Лавинию за бедра и резко приподнимаю ее немного вверх, ровно настолько, чтобы схватить свой член и упереть его головку в ее вход.

Она замирает, ее грудь тяжело вздымается, пока она облизывает губы.

— Что ты...

Я крепко сжимаю ее задницу.

— Только кончик, ладно?

Ее глаза расширяются, метнувшись из стороны в сторону.

— Здесь? Сейчас? — Она пытается вырваться, и я наслаждаюсь этим ощущением. — Сай, я уже говорила тебе, что не могу...

Я рывком притягиваю ее обратно, шипя:

— Я ни разу ни о чем тебя не просил, Лавиния. Никогда.

Она замолкает, на ее лицо ложится тень беспокойства. Это потому, что она знает, что я говорю правду. Все те ночи, когда ее руки ласкали меня, я никогда не просил ее об этом. Я никогда не приказывал ей лечь в мою постель. Сколько дней я провел на занятиях, мечтая о ее рте на мне? И я ни разу не попросил об этом.

В тщетной попытке скрыть ту часть себя, которая отчаянно хочет порвать ее, я обхватываю ее за шею, притягивая ближе, пока между нашими губами не остается лишь миллиметр.

— Ты же можешь принять хоть немного, верно? — Я двигаю рукой, потирая головку члена о нее. — Просто пусти меня вот на столько. Пожалуйста?

Мольба кислым ожогом отзывается в горле, но я отдаю ее свободно, наблюдая, как она краснеет еще гуще и шепчет:

— Только кончик? — На ее лице борются противоречивые эмоции. Страх, желание, вина. Я играю на них всех, пока она не уступает. — Ладно, но...

Я обхватываю свой член.

— Готова?

Прежде чем она успевает ответить, я уже поднимаюсь, обхватывая ее за шею рукой, чтобы прижать вниз.

Она издает громкий, шокированный вздох, когда головка моего члена прорывается внутрь нее.

Ее губы двигаются, но я не слышу, что она говорит, мои уши так полны шумом ее тела, обволакивающего мой член. Это оказалось гораздо горячее, чем я себе представлял, итесно. Блядь, она как тиски вокруг меня, и впервые я понимаю это. Бархатное Убежище. Вот чем является ее пизда — гладкой, как бархат, когда я проталкиваюсь в нее.

Я чувствую сопротивление, когда она напрягается.

— Э-это всё, что я могу принять.

Мои бедра сжимаются и расслабляются в ритме, который старше меня — первобытном, инстинктивном. Я не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Это так же необходимо, как дыхание, — бездумно вдалбливать головку члена в ее тесноту, отвоевывая еще один медленный дюйм.

— Ты можешь принять еще немного, — шепчу я, едва узнавая звук собственного голоса. — Давай, детка. Ты такая чертовски мокрая, я могу просто...

Ее брови сдвигаются, и она морщится, качая головой.

— Это слишком… ах! — Ее вскрик такой же острый, как удар моего члена, проталкивающегося еще на дюйм внутрь нее.

Она пытается приподняться, отодвинуться от моего члена, но моя рука — как непреодолимая стальная преграда на ее плечах. Это просто дает мне пространство, необходимое, чтобы выскользнуть и снова протолкнуться внутрь, и даже сквозь почти невыносимую тесноту, когда ее пизда сжимает кончик моего члена, до меня доходит. Я смотрю на нее, затаив дыхание, охваченный благоговением, пока мои бедра двигаются.

— Я трахаю тебя.

Ее рука впивается когтями в мою рубашку, зубы сжаты.

— Мне больно.

— Ты принимаешь, — спорю я, бездумно, безрассудно входя и выходя из нее. Он даже не вошел наполовину, но это секс. Он мокрый, горячий и намного медленнее, чем мне хотелось бы, но я трахаю ее, и одного этого факта, крутящегося в моей голове, почти достаточно, чтобы заставить меня извергнуться.

Она качает головой, с щек сходит краска.

— Я не могу, пожалуйста, давай я… я закончу рукой.

Я бы узнал сопротивление где угодно, и прямо сейчас бедра Лавинии приподнимают ее, в то время как моя рука прижимает ее вниз. Я даже не задумываюсь об этом. Я сопротивляюсь в ответ, и это похоже на секс, которым мы занимаемся. Инстинктивно, фундаментально, сила столь же жизненно важная, как кровь, гудящая в моих венах. Я крепко хватаю ее и толкаюсь вверх, пробивая себе путь внутрь.

Крик вырывается из её горла, и она падает на меня. Сначала я не понимаю, что это за острая вспышка — её зубы впиваются в моё плечо, — но эта боль мне знакома, она заставляет меня двигаться ещё яростнее и глубже, как и всегда. Возможно, позже я посчитаю себя слабым за то, что поддался этому призыву к бою — этому желанию трахаться, — но прямо сейчас я крепко прижимаю её к себе и позволяю этому чувству поглотить меня. Я слишком сосредоточен на том, чтобы войти внутрь, чувствовать её вокруг себя и делать её своей.

— Сай! — выдавливает она, пытаясь отстраниться. Я удерживаю ее на месте.

— Я близок... просто, — рычу я, прижимая ее вниз, — блядь, расслабься.

Она так занята тем, что терпит это, что, вероятно, даже не замечает воздуха, коснувшегося ее задницы, когда я задираю ее юбку вверх, широко раздвигая ее.

— Охуеть можно! — восклицает кто-то. — Чувак, он ее жарит!

Мне не нужно видеть устремленные на нас взгляды — я и так чувствую всю их тяжесть, которая лишь усиливается от резкой боли: её зубы глубоко и карающе впиваются в моё плечо, точь-в-точь как я причиняю боль ей. Я не знаю, что именно из этого поджигает моё тело изнутри, но я хрипло рычу и крепко прижимаю её к себе, чувствуя, как этот огонь разносится по моим венам подобно взрыву.

Мое тело сводит судорогой, и она напрягается на мне, готовясь к удару. Я кончаю так сильно, что в глазах белеет. Где-то на задворках сознания я понимаю, что все это видят — как пульсирует мой член, накачивая ее моей спермой. В долине между осознанностью и полным ебаным хаосом, которым является оргазм внутри девушки, я прощаю их. Всех. Ника — за то, что он так отчаянно гонялся за киской. Реми — за то, что он влюбился в искусство секса. Парней в братстве — за то, что они редко думают о чем-то другом.

Теперь мне всё понятно.

Киска — это простонеописуемо, блять.

Я не так глубоко, как мне хотелось бы, вошел лишь наполовину, и там всё ещё так тесно, что чудо, как у меня вообще сохранилось кровообращение, но это настоящий религиозный опыт. Мои бедра дрожат от силы извержения, челюсти сжаты на шипении, пока мой член не истощает себя полностью.

— Блядь, — выдыхаю я, откидываясь на спинку дивана, мышцы обмякают.

Я победил.

— Я просила тебя остановиться, — выплевывает она. Неудивительно, что она отталкивается от меня, мой обмякший член выскальзывает из нее, пока она пятится назад на ватных ногах.

— Стой, — говорю я ленивым, заплетающимся языком, но когда я тянусь к ней, она резко бьет меня по руке.

Ее бегство не стало сюрпризом.

А вот выражение лица — стало.

— Тебе так сильно хотелось стать нормальным парнем? — Ее глаза расширены и полны слез, нижняя губа дрожит. — Что ж, поздравляю. Ты такой же, как все остальные, Саймон.

Даже в тени я вижу влажный блеск спермы, стекающей по ее внутренней поверхности бедра.

Я отказываюсь смотреть на нее, вместо этого заправляясь обратно в джинсы.

На моей руке остается мазок крови.

Тупо глядя на него, я возражаю:

— Ты же всегда говорила, что сможешь меня выдержать, — но это бессмысленно.

Она уже растворяется в толпе людей, у большинства из которых хватило ума отвернуться, словно они только что не наблюдали за тем, как ее трахали.

Убольшинства хватило ума.

Но не у Такера.

Он приподнимает плечо в пожимании, а затем салютует своим напитком — жест ясный и легко читаемый.

Моя ошибка.

Это должно было раздуть то чувство в моей груди — чувство, в любви к которому мне не стыдно признаться: Триумф. Не то чтобы его там нет, оно есть.

Просто гордость потерялась внутри этой странной пустоты.

Я лучше других знаю, что иногда ты уходишь после победы сломленным и побитым. Истекающим кровью или хромающим. Лучшая победа приходит после тяжелого боя, и мы с Лавинией дрались на ринге неделями. Она не могла не почувствовать немного боли, но она сильная. Вот почему это должна была быть она. Она доказывала мне это снова и снова. Нет, она бросила мневызов. Она знала, на что идет, когда согласилась, и онасогласилась.

Мне не из-за чего чувствовать себя виноватым.

Абсолютно.

Поднявшись, я застегиваю молнию, не обращая внимания на пару шлюхорезок, которые бросают на меня любопытные взгляды. Достаточно много людей видело, как я трахал свою девушку — по-настоящему трахал ее, — так что сплетни начнут просачиваться сквозь толпу, и все слухи и шепотки о моей способности удовлетворить женщину, о том, мужчина ли я, будут похоронены навсегда.

Я как раз делаю знак новичку принести мне пива, когда мой брат расступается сквозь людей, словно Моисей, раздвигающий воды Красного моря. Я нацепляю на лицо пьяную — пустую — ухмылку, зная, что если кто и понимает, насколько знаменателен этот момент, так это он. Ник потерял девственность, когда ему было пятнадцать, на заднем сиденье машины какой-то шалавы. Той ночью он часами рассказывал об этом, лежа на своей кровати, подкидывая бейсбольный мяч, пока у нас обоих стояло, когда он передавал всё в мельчайших подробностях. Всё это время я думал, что это неправильно. Я на год старше. Я должен былего этому учить.

Сгорая от ревности, я всё равно дал ему пять.

Сегодня никаких «дай пять» не будет.

Он подлетает ко мне и бьет руками мне в грудь, яростно отталкивая меня назад.

— Что ты, блядь, наделал? — кричит он достаточно громко, чтобы привлечь к нам еще больше внимания.

— Не мог бы ты быть чуть более конкретным? — спрашиваю я, не желая позволять ему отнимать тот кайф, который я должен испытывать. — Это была длинная неделя.

Появляется новичок с моим пивом, и я тянусь за ним. Ник выхватывает бутылку, жидкость расплескивается на пол.

— Герцогиня только что убежала наверх. — Его голос понижается, капая ядом. — С кровью, текущей по ее ногам. Повторяю: что ты, блядь, наделал?

Я вижу темный блеск в его глазах. Он точно знает, что я сделал, и вместо того, чтобы подойти ко мне с праздничным напитком, который мне причитается, он ведет себя как мелочный, ревнивый засранец. Как всегда.

— Ничего такого, чего бы не делал ты, — отвечаю я, протискиваясь мимо него, — но я, по крайней мере, сначала получил разрешение.

Он хватает меня за плечо и разворачивает к себе лицом. Желвак на его челюсти дергается, и мой тоже. Здесь мы братья до мозга костей, каждый оценивает другого, и я точно понимаю, что это такое. Мы в одной секунде от срыва Ника Брюина из-за того, что я засунул свой член в его драгоценную киску до того, как он смог всунуть свой обратно.

Я жду, что он нанесет первый удар, предвкушение искрит на моей коже, как статическое электричество, но даже Ник знает, что мы не можем выяснять отношения на глазах у гостей.

— Выведите чужих отсюда, — рявкает он новичку, который так и не сдвинулся с места. Эта команда заставляет его действовать, и трое ДКС собирают гостей, включая Такера, и направляют их к двери. Братья из ЛДЗ не сопротивляются и не спорят. Они понимают так же хорошо, как и мы, что семейные дела — деладома — это личное.

Когда они уходят, Ник наклоняется, чтобы затянуть шнурки на ботинках, его мышцы напряжены и сжаты, словно пружина, и я смеюсь — звук такой же пустой, как и дыра в моей груди.

— Ну, ладно, — говорю я, демонстративно закатывая рукава. Похоже, я заканчиваю эту ночь двумя победами. Одна — за потерю девственности, вторая — за то, что выбью дерьмо из своего брата.

Ник готовится, сканируя толпу вокруг нас, и его взгляд останавливается на ком-то у бара.

— Верити, — говорит он отрывисто, дернув подбородком. — Поднимись наверх и проверь Лавинию.

Ее глаза прыгают с него на меня, но она не задает вопросов, просто кивает и исчезает на лестнице.

Гул тату-машинки Реми стихает, и секунду спустя он подходит к нам, переводя взгляд с одного на другого, его брови плотно сдвинуты.

— Да ладно вам, не разводите здесь кровавое месиво. Не сегодня. У меня нет на это сил. — Но затем он оглядывается. — А где Винни?

— Наверху, — отвечает Ник, не сводя с меня глаз.

Реми смотрит в потолок.

— Какого хуя происходит?

Я вскидываю подбородок, одаривая его холодной ухмылкой.

— Понимаешь, Ники здесь думает, что собирается надрать мне задницу за то, что я был немного грубоват с Герцогиней. Видимо, он единственный, кому это позволено.

— Грубоват? — Реми смотрит на меня, страх наполняет его глаза. — Что ты сделал?

— Я выебал ее, — говорю я, но даже чувствуя тот шепот гордости, пустота преобладает. — Она сама напросилась — я ее не принуждал. — Даже произнося это, я понимаю, что хожу по краю, но они бы не поняли. Было горячо, она была мокрой, и онапустила меня, а дальше мое тело взяло верх. Смутившись, я добавляю: — Ничего такого, с чем бы не справились таблетка адвила и пакет со льдом...

Хуяк!

Кулак Ника врезается мне в челюсть. Толпа за ним смыкается плотнее, шокированные голоса сливаются с музыкой. Я чувствую вкус крови и выплевываю ее на пол, поворачиваясь, чтобы устремить на него медленный, убийственный взгляд.

— Младший братец, — предупреждаю я, — подумай, что ты делаешь.

Перилини против Брюина — это поединок века. Тот вид боя, за просмотр которого люди платили бы большие деньги — не из-за спортивного мастерства, а потому, что на этот раз был бы объявлен истинный победитель. Законный лидер этой кучки отбросов.

— Я говорил ей, что так и будет, — цедит он сквозь зубы, его кулаки все еще сжаты по бокам. Громче он лает: — Я, блядь, знал, что ты это сделаешь! Я отдал ее тебе — вам обоим — а вы сидели там и кормили меня дерьмом о том, что будете лучше заботиться о ней. — Он качает головой, мрачно смеясь. — Тебе почти двадцать два года, а ты до сих пор не знаешь, как отделить свой стояк от кулаков.

— Кто бы говорил, — отвечаю я, чувствуя, как нарастает волна. — Мы бы не оказались в этой заднице, если бы ты не провел последние два года, срываясь с цепи, продавая свою душу и навыки Южной стороне. Если бы ты не выкрал дочь Короля прямо у него из-под носа и не убивал, не калечил и не отрубал головы, чтобы пролезть ей под кожу. — Я делаю шаг ближе, чувствуя, как все эмоции последних нескольких дней — а может, и дольше — вырываются на поверхность. — Если бы не ты и твои собственные ебаные проблемы с контролем импульсов, мы бы не были на испытательном сроке — тем более под угрозой потери всего братства!

— Не пытайся перевести стрелки на меня, — говорит он, сверкая глазами. — Я сделал то, на что ни у кого другого не хватило смелости.

Я дико жестикулирую в сторону толпы.

— Ты сам это признал! Тебе насрать на ДКС.Всё, чего ты хочешь, это ее пизду, а теперь ты устраиваешь истерику, потому что она отдала ее мне. — Отлив внутри меня ощущается так, словно меня потрясло землетрясение, морское дно сдвигается под ногами. Все эти месяцы, когда я пытался удержать нас вместе — клуб, Герцогов, Лавинию, — затащили меня еще глубже в водоворот. — Без меня у тебя не было бы дома, семьи, защиты — и у тебя уж точно, блядь, не было бы ее. Не забывай, — шиплю я, тыча пальцем ему в грудь, — Я тот, кто ее спас.

Огненный взгляд Ника следует за моим пальцем, и я знаю, о чем он думает. Будь я кем-то другим, он бы отрезал его и подарил ей в качестве подарка. Вместо этого он одаривает меня темной, пустой усмешкой.

— Так ты думаешь, что ты здесь герой? После того, что ты только что сделал? — Качая головой, он оглядывает меня с головы до ног, скривив губы. — Да, я трахал ее, но, по крайней мере, я видел это таким, какое оно есть. Посмотри на себя, выебываешься, как будто стоит гордиться тем, что ты засунул эту хуевину в кого-то, кто даже не может от тебя отбиться. Ты не герой, старший брат. — Он смотрит мне в глаза, обнажая зубы. — Ты конченый неудачник.

Цунами вырывается на свободу, дикое и неуправляемое. Я бросаюсь на него, но стена жилистых, покрытых чернилами мышц вклинивается между нами, отбрасывая меня назад.

— Довольно! — кричит Реми, и сквозь бело-горячую ярость я чувствую руки братьев по братству, сжимающие мои плечи. — Вы этого, блядь, не сделаете. Это именно то, чего он добивается — вы же понимаете, да? — Реми отталкивает меня от Ника, прижимая два пальца к своему виску. — Он проникает в ваши головы и ебет мозги! Желтый и красный дают бронзу. Откройте свои глаза, сука!

Сбрасывая его руки, я смотрю на своего друга, его зрачки расширены и безумны.

— О, это просто охуительно. Вы две ходячие катастрофы. Реми ни на секунду не прекращает нюхать дурь Гадюк, чтобы хотя бы понять, что происходит, а ты, — говорю я Нику, все еще жаждая почувствовать, как хрустят его кости под моими костяшками, — все так же шныряешь у нас за спиной — не отрицай этого. Думаешь, мы не заметили все эти экскурсии, в которые ты ее таскал? Признайте уже, — рявкаю я. — Вы оба не можете функционировать без надзирателя!

— О, и это ты, так? — спрашивает Ник с враждебным взглядом. — Может, спустишься со своего креста на секунду, чтобы осознать, что никто не хочет, чтобы ты за ними надзирал!

Я чувствую, куда должен прийтись удар — прямо сюда. Я бы врезал ему. Реми вмешался бы, может, некоторые из братьев тоже, может, даже кто-то из шлюхорезок. Это было бы мерзко, кроваво и прекрасно, и я даже не чувствую желания начинать это. Я смотрю на них, на этих мужчин, которые должны быть моими братьями, моей семьей, по крови и по духу, и ничего не чувствую. Нити, которые раньше удерживали нас вместе, больше не существуют.

И меня заебало притворяться, что это не так.

— Что ж, я ухожу, — говорю я, поворачиваясь к лестнице. — С меня хватит.

Нахуй все это.

Нет, нахуйих.

Я стряхиваю с себя новичков и протискиваюсь мимо Реми и своего брата, оставляя их обоих позади. Дойдя до лестничной клетки, я взбегаю на третий этаж, толкаю дверь и вхожу в темную тишину. Мы с Реми начали вечеринку еще до того, как село солнце, поэтому здесь не горит свет, и пещерообразное пространство залито лишь жутким свечением горизонта, проникающим сквозь циферблат часов.

Я даю себе секунду подышать — подумать.

И тогда я слышу голоса.

Глядя в сторону ванной, я вижу полоску света. Дверь приоткрыта едва ли на дюйм. Шепот тихий и слабый, и чем ближе я подхожу к двери, тем больше понимаю, что это Верити.

Приложив ухо к щели, я слышу, как она говорит:

—...не нужно накладывать швы, но мы должны тут промыть. — Голос мягкий, нерешительный и настолько осторожный, что у меня сжимаются кулаки.

Слышится долгий шмыгающий звук, а затем искаженный ответ Лавинии:

— Я сама.

Не задумываясь, я толкаю дверь. Лавиния сидит на унитазе, раздвинув колени, а Верити вытирает кровь с мягкой кожи ее внутренних поверхностей бедер. Я замираю, наблюдая, как Лавиния берет тряпку, ее лицо залито слезами. Без единого слова она собирает свои голубые волосы, скручивает их и придерживает одной рукой, пока опускает голову, протискивая тряпку под юбку.

Когда она вытаскивает ее обратно, тряпка красная.

Мой рот приоткрывается вместе со сдавленным выдохом, и Верити резко оборачивается, замечая меня.

Ее лицо искажается во что-то, чего я никогда на ней не видел: перекошенное и свирепое — лицо женщины, которая могла бы стать Герцогиней, но не стала.

— Убирайся, — рявкает она, бросаясь к двери. — Убирайся нахуй отсюда!

Она бьет основанием ладони в дверь, захлопывая ее прямо перед моим носом.

После этого становится тихо. Никаких голосов. Я даже не слышу вечеринку, которая идет внизу. Может быть, они все разошлись. Может быть, я просто оглох и не слышу ничего, кроме шума в собственной голове, где прокручивается слайд-шоу бедер Лавинии.

Я бреду в свою спальню; тот проблеск гордости, который я чувствовал раньше, испарился, превратившись во что-то едкое и острое. Когда я включаю свет, комок пуха на моей кровати извивается, потягиваясь, и Арчи открывает глаза, чтобы посмотреть на меня в дверном проеме. Проведя ладонью по лицу, я ощущаю обжигающее желание повернуть время вспять. Начать эту ночь заново. Оказаться в том месте, где я буду знать, что сегодня она залезет в эту постель ко мне. Знать, что когда я проснусь, я найду ее, свернувшуюся калачиком рядом со мной, кожа к коже.

Но ничего этого не случится.

Мне требуется всего несколько минут, чтобы свалить всю свою одежду в ту же спортивную сумку, в которой я ее принес. Ноутбук, телефон, обувь, книги.

Перед уходом я наклоняюсь, чтобы коснуться Арчи, и его голова утыкается мне в ладонь с мурлыканьем. А затем я кладу дневник на подушку — ее подушку — и выхожу за дверь, оставляя за собой шлейф разрушений.