Сай

У меня уходит час на то, чтобы добраться обратно до башни. Я сворачиваю налево после каждых двух поворотов направо, петляя по закоулкам и грязным переулкам, медленно ползком возвращаясь на запад. Не похоже, чтобы за мной была слежка, но вся эта роль водителя, уходящего от погони — скорее по части Ника, чем по моей. Всё это время мой телефон жужжит, как злая оса, в центральной консоли, затихая лишь для того, чтобы снова начать свое настойчивое дребезжание. К тому моменту, как я добираюсь до середины Авеню, это превращается в фоновый шум, который я могу почти игнорировать.

Я качаю головой, бормоча:

— Господи Боже мой, Реми.

Он такойзаеба. Стоит ему что-то вбить себе в голову, он просто… блядь, мусолит это снова и снова, пока не доведет до ручки и себя, и всех нас.

Время от времени я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на жалкий комок, свернувшийся сейчас на заднем сиденье. Она лежит так неподвижно, что, если бы не судорожное поднятие и опускание ее ребер, она была бы похожа на труп.

Наверное, я всегда знал, что Лайонел Лючия — больной ублюдок. У Графов всегда были садистские наклонности. Да и у какого дома в этом городе их нет?

Тем не менее, дети Королей всегда были под защитой. Привилегированные. Священные. Вот почему Принцы штампуют их как машины. Ничто никогда не было так дорого Форсайту, как его собственная кровь. Вот почему Ник смог просто войти и получить прямой путь на колокольню.

Испорченный товар или нет, Лавиния Лючия — Королевская кровь.

Этонеправильно. Вот что я подумал в спальне Лавинии, стоя над этим сундуком, когда меня накрыло волной осознания. Ещё до того, как я открыл его, я знал, что найду ее внутри. Я не вырос в Королевской среде, но достаточно соприкоснулся с ней, чтобы вид наследницы Северной стороны, засунутой в тесное пространство старого кедрового сундука ее собственной, черт возьми, семьей, показался мне настольконеправильным — настолько, блядь, кощунственным, — что меня до сих пор мутит от одной мысли.

Решение Дэвиса Брюина отречься от своего положения и то, что мои мать и отец ушли вместе с ним, внезапно обретает больше смысла. Короли не просто могущественны. Они монстры.

Я жду, пока мы не подъедем немного ближе и башня не замаячит слева от меня, чтобы взять телефон и, наконец, ответить.

— Что?

— Прошло три часа нахуй! — взрывается Реми. Я практически слышу, как он мерит шагами комнату по ту сторону динамика. — У меня всю ночь одна нога была за дверью, а палец на спусковом крючке.

— Может, ты остынешь нахуй? — огрызаюсь я, проверяя зеркало заднего вида. — Мы будем через пять минут.

— Мы? — напряженный, ошеломленный голос Реми доносится из динамика. — Ты нашел ее? Она у тебя?

Технически, это не входило в план. Я собирался лишь разведать обстановку, попытаться выяснить, куда Лайонел ее упек, прежде чем вызывать Реми. Я мог бы сказать ему, что в тот момент казалось куда проще вытащить ее из особняка Лайонела, чем дожидаться, пока ее надежно запрут на территории самих Графов. Но это было бы ложью. Правда в том, что ни одна частица моей души не смогла бы снова закрыть ее в том сундуке. Да, так было бы стратегически верно. Лайонел отлучился всего на пару минут. У меня не было никого на стреме.

Но в ту секунду, когда она бросилась мне на шею, я понял, что просто не смогу этого сделать.

— Она у меня. — Но даже произнося эти слова, я бросаю на нее сомневающийся взгляд. Я не уверен, что Реми ожидает увидеть, когда мы поднимемся туда, но это не та Герцогиня, от которой я уехал несколько ночей назад. — Мне нужно, чтобы ты достал кое-какие припасы. Помнишь те выходные после твоего посвящения?

Реми отвечает озадаченным тоном:

— Когда я нажрался в говно?

Нажрался в говно — это еще очень мягко сказано. Он был настолько обезвожен, что мне пришлось стащить из спортзала кое-что медицинское.

— Пакеты лежат вместе с остальными вещами. Просто подготовь их.

Возникает короткая пауза, прежде чем он спрашивает:

— Ей нужна капельница? Зачем?

— Я уже подъезжаю, — говорю я ему. — Щелкни рубильником лифта, ладно?

Я вешаю трубку до того, как он успевает ответить. Реми не лучший парень для кризисных ситуаций, но я обнаружил, что постановка четко определенных задач делает его сосредоточенным и менее склонным к паникерству.

Я подъезжаю к обочине и выпрыгиваю, резко открывая заднюю дверцу, но меня встречает лишь неподвижная фигура Лавинии, свернувшаяся в той же позе эмбриона, в которой я нашел ее в доме ее отца.

Я делаю глубокий вдох и запускаю пальцы в волосы, раздумывая. Она бледная и изможденная, дрожит, вся в синяках. Она ранена, но трудно сказать, насколько сильно. Я составляю мысленный список приоритетов. Обезвоживание — на первом месте. Это значит, что мне нужно затащить ее на эту башню прежде всего остального.

Я наклоняюсь, пригибая голову, чтобы рассмотреть ее лицо.

— Идти можешь? — Когда она не отвечает, я протягиваю руку и дотрагиваюсь до ее бедра, осторожно встряхивая. — Лавиния. Эй! Тебе пора выходить. — Я смотрю, как дрожат ее веки, и из-под мокрых ресниц появляются два ошеломленных глаза. — Давай, вставай, вставай.

Она не протестует, когда я усаживаю ее. Я едва могу удержаться, чтобы не сморщить нос. Если судить только по запаху, Лавиния пробыла в сундуке все четыре дня, и эта мысль снова приходит ко мне. Неправильность. Какого хрена?

— Который час? — ее голос звучит как тихое, болезненное хрипение, пока она остекленевшим взглядом смотрит в открытую дверь.

— Почти полночь, — отвечаю я, мягко дернув ее за руку. — Нам нужно внутрь. Кто-то может наблюдать.

Понятия не имею, сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь заметит, что она исчезла. Час? Неделя? Господи. Я бросаю взгляд вдоль переулка, наполовину ожидая увидеть свет фар. Все прошло не так чисто, как мне хотелось бы. Изначальный план имел фазы и непредвиденные обстоятельства, страховки и запасные варианты.

В этом же есть только дезориентированная девушка на моем заднем сиденье, слепо пялящаяся в ночь.

Я щелкаю пальцами перед ее лицом.

— Лавиния!

Это заставляет ее двигаться какими-то скованными, механическим движениям: ее ноги неловко передвигают избитое тело к открытой двери. Я отхожу назад, когда она появляется на нетвердых ногах, держась одной рукой за дверь. Я знаю, что ее колени подогнутся еще до того, как она сделает первый шаг. Я бросаюсь вперед, обхватывая ее за талию, и она издает тихий, болезненный звук, от которого я морщусь.

— Вот так, — говорю я, закидывая ее руку себе на шею. Я поддерживаю каждый фунт ее хрупкого, дрожащего веса, который она мне доверяет, и меня поражает какое-то чуждое и тревожное чувство. Я не совсем понимаю, что это, но именно оно заставляет меня прижать ее к себе, наклонить голову и сказать: — Все хорошо. У тебя получается. Просто шагай сюда. — Затем, тише: — Хорошая девочка.

Я не останавливаюсь, чтобы подвергнуть сомнению этот импульс, и, несмотря на, казалось бы, снисходительный тон, она даже не бросает на меня гневный взгляд за это.

Вот так я понимаю, что дела плохи.

Я провожу нас в двери, но не позволяю себе почувствовать никакого облегчения. Я, может, и вернулся в целости и сохранности, но в конце концов ее отец заметит пропажу.

— Сюда, — говорю я ей, направляя к лифту.

Она поднимает голову, синие волосы задевают слишком острые скулы, а затем замирает.

Любой цвет, который мог вернуться на ее лицо по дороге сюда, мгновенно исчезает, когда она видит лифт. Что-то холодное и темное обрушивается на ее выражение лица, и вдруг я смотрю на ту же сломленную, отчаявшуюся девушку, которая цеплялась за меня в своей спальне.

Она так быстро отшатывается назад, что я чуть не упускаю ее, когда она оступается.

— Нет, — стонет она, протяжно и жалобно. — Я сказала, что буду хорошо себя вести. Ты сказал, что я хорошая девочка.

На этот раз я ожидаю слез, но все равно видеть, как ее лицо искажается в сотрясающем тело рыдании, — это нечто совершенно чуждое. Это кажется неправильным. При всем том, что я считал Лавинию слабой физически, она никогда не была слаба духом. И только сейчас я понимаю, насколько сильно я стал это в ней ценить. Это была такая не-Королевская черта.

ЧертаЗападного края.

Черта Герцогини.

Я настолько поглощен ощущением этой потери, что мне требуется долгое мгновение, чтобы понять, почему это происходит.

— Блядь. Посмотри на меня. — Я беру ее лицо в свои руки, заставляя посмотреть на меня этими большими, полными ужаса глазами. — Ты не сможешь подняться по всем этим лестницам. Они слишком узкие, чтобы я мог нести тебя, иначе я бы это сделал. Это только для того, чтобы добраться до самого верха. Это не так, как с твоим отцом. Это не...

«Это не как с Ником», — хочется сказать мне.

Но это означало бы признать, что я знал о тех случаях, когда мой брат запирал ее в лифте. Какое бы хрупкое доверие она ни испытывала ко мне с момента открытия того сундука, оно, вероятно, исчезнет, если я ей это скажу. Не то чтобы я имел к этому какое-то отношение. Большую часть времени, проведенного под этой колокольней, она была скорее Герцогиней Ника, чем моей. Но сейчас она не мыслит рационально, и это становится еще более очевидным, когда из ее горла вырывается еще одно из этих глубоких, мучительных, сотрясающих тело рыданий.

— Не заставляй меня. Пожалуйста, не заставляй меня. — Она смотрит на меня измученными глазами. — Я не могу...

— Можешь. Это всего на пару минут. — Не задумываясь, я смахиваю большим пальцем слезу, и это глупое, тревожное чувство снова переворачивает мой желудок. — Я буду там с тобой.

Она делает судорожный, влажный вдох; её глаза — такие расширенные и налитые кровью, что сейчас она выглядит совершенно обезумевшей.

— Я умру. Я лучше умру.

— Эй! — рявкаю я, и что-то горячее вспыхивает в моей груди, когда я вытягиваю ее во весь рост. — Видишь ту дверь, в которую ты только что вошла? Когда Герцог проигрывает бой, он ночует в другом месте, потому что неудачникам не позволено проходить через нее. Победителю достаются трофеи, Лавиния. Герцогиня, блядь, не сдается. Возьми себя в руки!

— Выруби меня снова, — умоляет она, и ее дыхание учащается. Она наматывает мою рубашку на кулак, ее голос звучит торопливо и настойчиво. — Сделай это... заставь меня отключиться.

Я рычу от разочарования.

— Твой организм и так в стрессе. Перекрывать кислород твоему мозгу было достаточно рискованно в первый раз. Тебе придется, блядь, найти у себя стальные яичники.

Ее лицо искажается в жалком рыдании, но она так же быстро подавляет его. За этим увлекательно наблюдать: как вся ее сущность вздрагивает, чтобы сдержать эту силу. Боже, как же мне знакомо это чувство. Я испытываю его каждый день, подавляя свои импульсы под бурлящей поверхностью моего мысленного океана. В ее глазах все еще стоит ужас, но поверх него теперь легла жесткость. Она ненастоящая. Это хлипкий спектакль, который с головой выдает нервное передергивание ее плеч. Но этого достаточно.

Я тычу в кнопку открытия дверей, прежде чем эта решимость успеет испариться, и одной рукой резко распахиваю решетку. Внутри тусклая лампочка освещает пространство, бледно мерцая. Я бросаю на него короткий, настороженный взгляд, потому что это пространство маловато даже длямоего комфорта, а ведь не я только что вылез из кедрового сундука.

Она, блядь, сейчас сорвется.

— Закрой глаза, — приказываю я, прижимая ее к своей груди и вталкивая нас внутрь.

Я стараюсь сделать все быстро — закрываю решетку, хлопаю рукой по кнопке, — но у нее начинается гипервентиляция еще до того, как лифт с рывком приходит в движение. Ее тело дрожит, как осенний лист, прижимаясь к моему, и мои руки инстинктивно обвиваются вокруг ее плеч.

— Это ненадолго, — обещаю я, хотя и не знаю почему.

Должно быть, это потому, что она такая маленькая, такая напуганная, такая… уязвимая. Должно быть, поэтому я чувствую желание укутать ее и прижать к себе. Должно быть, поэтому я чувствую эту ответственность, словно мне вдруг хочется ее защитить. Это тревожное чувство в животе бурлит и переворачивается, и я не могу дать ему название, но это какая-то странная смесь гнева и нежности, и — твою же мать.

Может, именно это и чувствует Ник.

Неудивительно, что он такой ебанутый.

Руки Лавинии сжимаются в кулаки, захватив две пригоршни моей рубашки так крепко, что я чувствую их дрожь у себя на ребрах. Я бы узнал эту дрожь где угодно. Это вибрация сдержанности, доведенной до самых краев чьих-либо возможностей.

Она задыхается:

— Я не могу, я не могу, я не... — и каждый дюйм ее тела кажется невероятно напряженным, словно она сделана из камня.

В попытке заставить ее сфокусироваться, я спрашиваю:

— Когда они поместили тебя туда?

Ее лоб впивается в мою грудину, а спина дергается от частого дыхания.

— Сразу же, — говорит она, подтверждая мои опасения.

— И все это время?

Дерганый кивок.

Пиздец.

В глубине моего сознания скребется еще одно подозрение, и пока лифт со скрипом ползет вверх, я позволяю себе озвучить его.

— Это был не первый раз, верно? — Ее лоб перекатывается по моей груди, и я наклоняю голову, наблюдая за ее напряженным лицом. — Как часто? Давай, скажи мне.

Суть в том, чтобы заставить ее говорить — думать. Но ее ответ настолько мгновенный, что ей, очевидно, вообще не пришлось об этом задумываться.

— Постоянно, — хрипит она, вздрагивая, когда лифт трясется. — Если я не слушаюсь, он... иногда раз в месяц. Иногда каждую неделю. Иногда каждый день. — Ее дыхание ускоряется, и я понимаю, что она думает об этом: о том, как оказалась в ловушке в этом крошечном ящике, не в силах пошевелиться или вырваться.

Когда она обмякает, я чувствую почти облегчение — её тело просто сдалось под натиском этого стресса. Я всё равно невольно выругался, прижимая её к себе; то тревожное чувство в глубине души вернулось снова. Внезапно я пожалел, что не вырубил её еще там, внизу. Если она всё равно собиралась отключиться, это хотя бы избавило бы её от лишних переживаний.

Я держу пальцы на ее яремной вене, пока лифт поднимается. Ее пульс сильный, но слишком частый. Голова запрокинута набок, все еще неся на себе отпечаток напряжения даже в бессознательном состоянии, а кожа липкая, прохладная на ощупь. Столь многого можно было бы избежать, имея разведданные и надежный план, и я мысленно отчитываю всех нас троих, когда лифт, наконец, со скрежетом останавливается.

Реми ждет так близко, что его татуированные пальцы с силой распахивают решетку еще до того, как дверь перестает скользить. В ту секунду, когда он видит нас, он замирает, и между его бровей залегает складка.

— Что случилось? — выдыхает он, распахивая решетку до конца. — Что, блядь, с ней случилось?

Я наклоняюсь, чтобы подхватить ее под колени, и поднимаю на руки, прорываясь вперед.

— Набери ванну, — говорю я, проходя мимо него. — Теплую, но не слишком горячую.

— Сай, — говорит он, провожая взглядом ее обмякшее тело. — Скажи мне, чтослучилось! Она выглядит, блядь, мертвой!

В его голосе звучит нотка разъяренной паники, которая заставляет меня остановиться, и я поворачиваюсь к нему.

— Послушай меня, Реми, — я жду, пока его безумные глаза встретятся с моими, чтобы сказать: — У нее шок. Она обезвожена. Нам нужно согреть ее и поставить капельницу. Понял?

Он исчезает еще до того, как я заканчиваю говорить, бросаясь в ванную. Секунду спустя я слышу бульканье набирающейся воды, поэтому я кладу ее на ближайший диван и принимаюсь за ее одежду. Сначала я стаскиваю с нее ботинки, сотрясая ее тело, когда с силой их сдергиваю. Я как раз отбрасываю в сторону второй, когда возвращается Реми. Серебряные пряди его волос стоят дыбом в той особой степени хаоса, которая говорит мне, что последние четыре часа он дергал себя за них, но когда он убирает их с глаз и опускается на колени на пол рядом с ней, чтобы разорвать упаковку иглы для капельницы, я понимаю, что его голова соображает именно так, как мне нужно.

— Ты знаешь, как это делать?

Его зеленые глаза медленно поднимаются к моим.

— Знаю ли я, как пользоватьсяиглой?

— Справедливое замечание, — бормочу я, переходя к изголовью дивана, чтобы стянуть рубашку вверх по ее телу, через голову, скользя по безвольным рукам. — Давай снимем с нее лифчик, прежде чем ты вставишь ее.

Раздевать ее кажется менее странным, чем должно было бы: Реми стягивает штаны и нижнее белье с ее бедер, пока я вожусь с лифчиком. Я засунул обе руки ей под спину, нащупывая застежку, когда Реми нависает над ней, чтобы прикоснуться к татуировке на бедре. Я смотрю, как шевелятся его губы, когда он считает концы звезды, но он не смотрит на нее.

Он смотрит на нее.

— Винни, — шепчет он, убирая в сторону ее волосы и хмурясь, глядя на ее расслабленное лицо. — Эй, просыпайся. Почему она не просыпается?

Вместо того, чтобы признаться, что я не знаю, я наконец-то расстегиваю лифчик — пиздец какие бесячие, чересчур замороченные, блядские штуковины — и швыряю его через всю комнату.

— Ставь капельницу, сейчас же.

Реми реагирует мгновенно: опускается на пол рядом с ней и вскрывает спиртовую салфетку. Я смотрю, как он берет ее руку в свою. Его татуированные пальцы поворачивают ее кисть, обнажая синяки на костяшках, но он не задерживает на них взгляд, хотя я чертовски хорошо знаю, что ему этого хочется. Он протирает салфеткой вену на тыльной стороне ее ладони, а затем осторожно перехватывает иглу, прицеливаясь. В этом весь Реми. У него самые твердые руки из всех, что я когда-либо видел, и когда он склоняет голову, нахмурив брови от сосредоточенности, в его взгляде читается та же лазерная концентрация, с которой он вбивает искусство в чужую кожу.

Я так заворожен тем, как он вводит иглу под ее кожу, что даже не замечаю, что позади меня кто-то стоит.

— Что за хуйня?

Бросив быстрый взгляд через плечо, я вижу безучастное лицо Ника. Пожалуй, это самая длинная его фраза с той самой ночи, как мы вернулись с обрыва. Должно быть, он услышал шум, потому что в последнее время он почти не высовывается из своей спальни. Он вообще забил на пары. На мамины звонки не отвечает. В пятницу он лишь для галочки заявился на бой Реми и сразу же свалил заниматься бог знает чем. Не сказать, что он многое пропустил. Празднование вышло на удивление мрачным и коротким, а какой-то новичок, которого мы зовем Мошонка, прямо в лоб спросил меня, где Герцогиня.

Реми не вздрагивает при звуке голоса Ника.

— Пошел вон, — бормочет он, нажимая на клапан. У меня наготове кусок пластыря, оторванный от рулона, и он плавно берет его, не отрывая взгляда от иглы, и аккуратно прикрепляет ее к коже.

Тот факт, что Ник без рубашки, одетый лишь в свободные спортивные штаны, говорит мне, что он, вероятно, уже был в постели. Он стоит в дверях выпрямившись, как струна, темные глаза прикованы к обнаженной девушке, занимающей сейчас его диван. Его губы шевелятся, пытаясь подобрать слова, но те никак не выходят. Пока, наконец, он не выдавливает:

— Какого хрена она здесь делает?

Я отворачиваюсь, скрипя зубами, борясь с инстинктом толкнуть, ударить и причинить боль.

— Я поехал и забрал ее. И правильно, блядь, сделал, потому что иначе она, вероятно, была бы уже мертва, ебаный ты идиот.

Реми быстро разматывает трубку, и у него по-прежнему тот лазерный фокус, но я вижу, как в его глазах назревает буря.

— Что случилось? — спрашивает Реми. — Что они с ней сделали?

Они. Мне стоит огромных усилий, чтобы не развернуться, не спросить Ника, о чем, блядь, он думал, не сказать ему, что этоон сделал это с ней, но я просто снова прижимаю пальцы к ее яремной вене, ища пульс.

— Она была заперта в деревянном сундуке четыре дня.

Движения Реми запинаются, и он поднимает на меня взгляд, сдвинув брови.

— Что? Почему?

На это я могу лишь невесело усмехнуться.

— Она сказала, что ее отец часто так делал — в качестве наказания. И если хочешь знать мою догадку? — Я поворачиваюсь и сверлю брата злым взглядом. — То, что ему пришлось забирать дочь у парня, который месяцами над ним насмехался, сделало Лайонела слегка агрессивным.

Обычно мне трудновато читать Ника. Я не уверен, когда он научился так хорошо скрывать свои реакции и закрашивать их чем-то другим, но я знаю, что это произошло где-то в старших классах. И в чем настоящая загвоздка? Его время на Южной стороне лишь сделало его в этом еще лучше. Он ушел злым подростком с каменным лицом, а вернулся этим пустым, стоическим солдатом. Отчасти поэтому я могу поверить ему, что он отправился на юг, чтобы расследовать смерть Тейт, но я все еще не могу ему доверять. Как я вообще могу доверять тому, кто прячется от меня?

Но сейчас он не прячется.

Я вижу, как сила осознания обрушивается на него, словно кувалда, и впервые за многие годы мне кажется, что я наконец-то вижу своего брата. Я вижу, как у него перехватывает дыхание, и как краска сбегает с его лица. Я вижу вспышку ненависти к себе в его глазах, сопровождаемую чем-то настолько темным, что это похоже на горе, и мне хочется сказать: да. Да, обратного пути нет. Это не какая-то детская ссора на площадке. Это нечто настолько масштабное, что даже то, как он хандрил в этой башне последние четыре дня, не сравнится с его тяжестью.

Однако у меня нет возможности ничего сказать.

Прежде чем Реми врезается в него.

Я даже не заметил, как он пронесся мимо меня, и, судя по тому, как глаза Ника смотрят сквозь Лавинию, он тоже. Ник отлетает назад, врезаясь в стену. Это темное, скорбящее выражение даже не покидает его лицо.

— Кто дал тебе право? — огрызается Реми, набрасываясь на него с еще одним толчком. — Думаешь, раз ты Брюин, то владеешь всем в этой ебучей башне?

Третий толчок, от которого Ник бьется головой о стену, выводит его из того оцепенения, в которое его поверг вид Лавинии. Он бросается вперед, отталкивая Реми, и рычит:

— Откуда, блядь, я должен был знать, что он с ней сделает?

Глаза Реми сужаются в щелочки, его чернильные мышцы напрягаются и перекатываются, когда он подходит к Нику.

— Тебе было плевать. Тебе всегда плевать. Ты делаешь все, что хочешь, а последствия в пизду.

Маска опускается на лицо Ника, превращая его в камень.

— Попизди мне тут. Сколько там той дряни ты вынюхал на этой неделе?

Я срываюсь с дивана до того, как удар Реми достигает цели, но недостаточно быстро, чтобы остановить его.

— Эй! — рявкаю я, тщетно пытаясь схватить его за рубашку. Ответный удар Ника заставляет Реми отшатнуться в сторону, но он отскакивает с хуком в челюсть Ника. Звук получается не из приятных, как и то, как Ник врезается в журнальный столик, сваливаясь в напряженную кучу, в то время как лампа мигает и гаснет.

Энергетика этой стычки была странным отражением пятничного боя Реми, который был напрочь лишен его обычного блеска и тяги к шоу. На тот поединок было тяжело смотреть: Реми бился жестко, но как-то слишком уж отчаянно. Из нас троих он всегда лучше всех умел проигрывать. Для него драка — это не про победу. Это про искусство, про возможность показать толпе нечто прекрасно-порочное. Обычно Реми получает удовольствие на ринге — безумное, извращенное, но все же удовольствие. Но в его неумолимых джебах и беспощадных хуках не было ни капли артистизма, и даже после, когда он сидел в раздевалке, потный, окровавленный и одержавший полную победу, он не выглядел счастливым.

Он просто смотрел на меня снизу вверх, пока кровь лениво текла из рассеченного носа, и спросил:

— Тебе никогда не бывает больно терять людей?

И именно так Реми выглядит последние несколько дней. Будто ему больно. Больно так, что он становится слишком тихим и жутко неподвижным. Вот почему я отправился на север сегодня ночью, потому что Реми прав.

Мне больно терять людей.

Ник вскакивает в мгновение ока, несясь на Реми с убийственным взглядом, и я на долю секунды осознаю, что они и в самом деле могут, блядь, убить друг друга нахуй. В глазах Реми горит тот самый безумный блеск жажды случайных разрушений, а Ник…

Ник смотрит на него так, будто Реми мог бы быть Лайонелом.

Когда дело доходит до гнева, мой брат справляется с ним одним из двух способов: выбивает дерьмо из того, кто несет за это ответственность, или просто из того, кто оказался ближе всех. Вот почему мне так трудно поверить в то, что Тейт убили. Правда это или нет, ему нужен кто-то, кого можно обвинить. Кто-то, кого можно избить.

Будь я проклят, если это будет кто-то из нас.

Я прыгаю между ними, встречая Ника как раз вовремя, чтобы упереться ладонями в его грудь и отшвырнуть его назад. Ник тяжело приземляется на задницу, его глаза сверкают от ярости, когда он с трудом поднимается на ноги. Прежде чем у него появляется шанс что-то сделать, я говорю:

— Реми прав. Тебе нужно уйти.

Ник поднимается на ноги. Теперь он рядом с Лавинией, возвышаясь над ней, и бросает на нее взгляд, прежде чем снова перевести свой свирепый взор на нас.

— Хуй там, — говорит он, словно он тот, кто имеет право выглядеть обеспокоенным из-за нее. — Единственная причина, по которой она здесь, — это я. Вы оба бросили бы ее обратно волкам, если бы я не...

— Но на самом деле это сделал только один из нас, — парирует Реми.

Судя по подергиванию его мышц, я догадываюсь, что у Ника есть свое мнение на этот счет, но он так его и не озвучивает.

Потому что Лавиния начинает шевелиться.

Она издает тихий, болезненный звук, и взгляд Ника метнулся к ней, его лицо снова обмякает. Я вижу точный момент, когда он осознает, что не готов встретиться с ней лицом к лицу — посмотреть ей в глаза и принять боль и ненависть, которые встретят его.

Он хватает свои ботинки и ключи, а затем, как это в привычке у моего брата, сбегает.

Дверь закрывается за ним с решительнымглухим стуком.