Сай

— Ты брала мою книгу по сексуальности человека? — спрашиваю я, нетерпеливо перебирая стопку учебников на столе.

— Не думаю, — говорит она. Но поскольку она покровительственно кладет руку на рюкзак, лежащий рядом с ней на полу, я знаю, что она пиздит. Она любит применять этот трюк, закусывая губу, а ее ресницы слегка трепещут каждый раз, когда она хочет отвлечь кого-то из нас. На Реми такая очевидная уловка никогда бы не сработала, а Ник слишком хорошо умеет создавать свою собственную маску, чтобы купиться на чужую.

А вот я ведусь.

Каждый раз.

— Я не буду злиться. — Я протягиваю руку. — Она просто мне нужна. Мне нужно сделать пометки для этой богом забытой курсовой.

Мы с Лавинией делим учебный стол в библиотеке, сидя друг напротив друга. Под столом она скинула туфли, и ее ноги лежат у меня на коленях. Это один из ее маленьких вызовов, направленный на снижение чувствительности моего постоянного и несчастного стояка, но, возможно, это еще и своего рода проверка.

Прошлой ночью я не позвал ее в свою постель. Это была явная аномалия. Обычно я сам с нетерпением жду, когда мы окажемся там, и я почувствую ее руки на себе. Я даже стал в этом неплох... я так думаю.

Мой дневник становится все более эротичным. Я ревностно обхватываю его предплечьем, глядя на страницу, которую написал несколько дней назад.

Л: Ей нравится, когда прикасаются к ее соскам. Не щипают, не дергают, а просто трогают. Наслаждается поцелуями, особенно в шею и грудь. Не любит стимуляцию клитора после оргазма. Не пытался вводить пальцы вагинально, но объект не выглядит такой же несклонной к этому, как в прошлом, и мне любопытно посмотреть, как она отреагирует. Грудь становится ярко-красной при возбуждении. Заметное отсутствие лобковых волос, но неясно, продиктован ли этот выбор гигиеническими или сексуальными соображениями.

В некоторые ночи, когда я чувствую себя амбициозным, я даже догадываюсь ответить взаимностью: просовываю пальцы в ее трусики и потираю ее клитор, пока она раздвигает бедра, давая мне доступ. Я знаю, как она нежно прикусывает губу, выгибаясь навстречу, а ее пальцы сильнее сжимают мой член. Но я не всегда довожу ее до оргазма. Иногда я кончаю первым, и мы вытираем руки, прежде чем перевернуться и уснуть.

Иногда я притворяюсь спящим, пока она заканчивает начатое сама.

Но прошлой ночью ничего этого не было. Я лежал в постели и смотрел в потолок, тихо кипятясь от злости. Впрочем, не на нее. В основном на Сола за то, что он знает, как так чертовски эффективно меня наказать. Если я не тренируюсь — если я не могу бить и побеждать, — тогда я потеряю нити, которые удерживают меня в равновесии.

Так что эти легкие прикосновения — это то, как она прощупывает почву в той же мере, как и мой контроль. А я уже привык к тому, что она берет мои книги. Для нее это что-то вроде навязчивой идеи, но ненавижу, что она использует их, чтобы психоанализировать меня. Как тогда, когда она прочитала о дисморфофобии и использовала эту информацию, чтобы втянуть меня в то соревнование с Ником и Реми. Соревнование, в котором япобедил, но все же. Я вырос с матерью, которая анализировала все, от моих поллюций до отсутствия девушки или парня, и мне совсем не нравится, что Герцогиня копается в моей чертовой психике.

Я бросаю еще один взгляд на свой дневник и замираю.

Я вполне могу быть лицемером.

Она щурит глаза, словно не до конца верит, что я не разозлюсь, но в конце концов сдается. Она открывает рюкзак и наклоняется, открывая мне потрясающий вид в вырез своей футболки, и достает искомую книгу. Она вздыхает.

— Эта?

Она чертовски хорошо знает, что это она. Я беру ее и бурчу:

— Спасибо.

Видите? Я могу быть ебать каким лучиком солнца.

Просто я этого не чувствую. Я не чувствую почти ничего, кроме этого нарастающего раздражения по поводу нашего испытательного срока. Тяжесть этого решения тянет меня на дно. Должен ли я был держать своего брата в более ежовых рукавицах? Изменило бы это что-нибудь? Или это потому, что я был рассеян? Поглощен этой синеволосой лисицей, которая спит в моей постели и каждую ночь кладет на меня руки, доводя до клубка гормонального отчаяния?

Блядь. Все это просто один сплошной ебаный пиздец.

Прошло двадцать четыре часа после трибунала, и я изо всех сил пытаюсь переварить результат. Испытательный срок. Никаких боев. Быть на побегушках у других. Я не дурак. Я знаю, что я — голос разума всей этой операции. Если бы Ник или Реми знали, как сильно я на самом деле хочу нанести удар, они бы, возможно, меня поддержали.

Поэтому я это скрываю.

Именно Сол предложил наказание — скорее всего потому, что знает, как сделать больно. Если бы нас вышвырнули из Герцогов? Это сделало бы нас легендами. Нет, это просто мелочная херня, чтобы держать нас на своих местах. Я уже чувствую, как мой внутренний океан становится бурным, мышцы беспокойны, меня трясет, и я на взводе. Реми на очереди в «Пятничной ярости», и теперь даже это перенесено на неделю, вместо него заявлен кто-то другой. Пройдет, блядь, вечность, прежде чем я выйду на ринг.

Было бы намного проще соображать, если бы я мог просто нанести пару хороших ударов. Если бы я мог провести пару часов, избивая грушу, спаррингуя с Брюсом, тягая железо, пока эта гудящая энергия под кожей не рассеется.

А главное, было бы намного проще, если бы я мог думать о чем-то другом, кроме киски Лавинии.

Я должен был позволить ей подрочить мне прошлой ночью, но правда в том, что этого уже недостаточно. Это едва ли даже снимает напряжение. Чем больше я получаю от нее, тем больше хочу. Внезапно мысль о ее руке на мне кажется пресной. Мне нужно больше. С тех пор как я смотрел, как Реми погружает в нее свой член, я только об этом и думаю. Я почти жалею, что смотрел так пристально, мой взгляд был прикован к головке его набухшего члена, когда он пристроил ее к ее входу, проникая внутрь. Я знаю, что он тоже это делал — показывал мне. Выставлял напоказ. Позволял мне увидеть, каково это — наблюдать, как ее пизда растягивается вокруг твердого члена. Как она намокает для него. Как выгибается ее спина, когда он вдалбливал его в нее и выходил обратно.

Он не пытался ткнуть меня в это носом или что-то в этом роде.

Но вообще-то, блядь, именно это он и сделал.

И вообще, я думаю, что становится только хуже. Этим утром она прошла мимо меня, потная после нашей слишком короткой пробежки, и запах ее тела, спелый и первозданный, заставил меня принять долгий холодный душ. И вот теперь, под тяжестью ее ног на моих коленях, таких небрежных и расслабленных, я смотрю на нее и в миллионный раз представляю себе это: она подо мной, бедра широко раздвинуты. Я думаю о звуке, который она издаст, когда я потрусь головкой своего члена о ее щелочку. Я думаю о сопротивлении, которое я почувствую, продвигаясь внутрь. Она ахнет. Она, вероятно, скажет мне, что это слишком, но она примет его. Она будет хорошей девочкой для меня. Она будет смотреть в мои глаза, пока я буду входить в нее.

Это один сценарий. У меня их около дюжины. В некоторых все тихо и нежно, и я целую ее, пока уговариваю принять меня целиком. В других она сопротивляется, и ее злые, полные слез глаза блестят, глядя на меня снизу вверх, пока я трахаю ее, грубо и быстро. В некоторых это делает она, садясь на мои бедра и опускаясь вниз — такая сладкая, даже не пискнув.

Я, честно говоря, не могу сказать, от какого из них у меня встает сильнее. Но у них у всех есть одна общая черта: я кончаю в нее, заполняя ее, извергая каждую, блять, каплю в ее скользкую, тугую пизду.

Теперь я только об этом и думаю.

Я делаю глубокий вдох и прибегаю к тому, что работает лучше всего. Отвлечение. От наказания, от поражения, от моих ебучих синих яиц. Меня кое-что беспокоило. Кое-что, о чем Лавиния упомянула в колокольне до того, как появился Ник со своей безумной версией широкого жеста, и это снова всплыло на трибунале.

— Эй, — я оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни. — Не хочешь поделиться еще чем-нибудь о том, что значит, что твой отец... «вооружен до усрачки»? — Это были слова Киллиана с трибунала. На колокольне она упоминала систему безопасности. На трибунале было ясно, что Ник все об этом знает, что неудивительно. Я давно знаю, что знания Ника о других территориях Форсайта были обширными, но я все больше и больше чувствую себя в неведении. Особенно если он собирается продолжать действовать без нас. — Потому что я бы очень хотел знать, что именно это означает.

Ее бровь ползет вверх поверх книги, которую она читает, маркер зажат в зубах.

— Прямо сейчас?

— Когда я слышу постоянные угрозы о том, что у него есть что-то, что может «сровнять с землей» целый город, я предпочел бы не ждать.

Выражение ее лица меняется, голос становится тише.

— Я знаю, это трудно представить, но помимо того, что мой отец абсолютно хуевый родитель, он не просто жаждет власти. Он еще и ужасно параноидален.

Вздыхая, я вспоминаю Реми.

— Плохое сочетание.

— Ага. — Она наклоняется вперед, вдавливая пятки в мои яйца. Я морщусь и отодвигаюсь, отчего становится только хуже. — Долгое время я думала, что это просто какая-то сказка Северной стороны, знаешь, не отцензурированная версия Диснея, а ужасающие оригиналы. Братья Гримм, где дочерей продают, или люди отрубают себе руки и ноги, чтобы задобрить темные силы и получить золото или тысячу тюков сена. — Она закатывает глаза, понимая, что отходит от темы. — Я всегда предполагала, что мой отец сочинил эти мифы, чтобы держать солдат в узде, но когда он начал всерьез готовить Летицию к браку с Пересом, она была посвящена в большее количество дел Графов. — Волосы Лавинии собраны в небрежный хвост, но несколько прядей обрамляют ее лицо. Она сдувает одну с носа. — А поскольку Летиция ни за что не смогла бы узнать что-то столь масштабное и не ткнуть меня в это носом, мы обе узнали, что это правда.

Я пристально смотрю на нее, моргая.

— Так... в чем же конкретно правда?

Она смотрит налево, потом направо и говорит еще тише:

— Мой отец годами — может быть, десятилетиями — минировал Форсайт взрывчаткой. Если он окажется под угрозой, всё мало-мальски ценное пойдет на дно вместе с ним.

Я вскидываю голову.

— Всё?

— Всё. — Она выгибает бровь. — Университет, Убежище, Склеп Баронов и Дворец Принцев...

— Все, что связано с Королевствами. — Пораженный, я догадываюсь: — Башня.

Кивнув, она добавляет:

— И, вероятно, спортзал тоже.

— Ебаный ад. — Я качаю головой от масштабов происходящего. — Ты уверена? Как это вообще возможно?

Она откидывается назад с раздраженным лицом.

— Я не знаю, Сай. А как возможно все остальное? Покупать и продавать женщин, убивать невинных девушек, толкать дерьмовую наркоту на улицах. Это место — врата ада, только демоны здесь — люди.

Я зарываюсь обеими руками в волосы, пытаясь осознать это.

— Полагаю, это объясняет, почему Лорды не уничтожили Графов после того, как те похитили их Леди.

— И почему мой отец получает так много поблажек от Королей. — Она прижимается пальцами ног к моему внутреннему бедру. — Все здесь всегда играли по правилам. В смысле, кроме твоего брата. — Я замечаю легкую, кривую улыбку на ее губах. То, как опускаются ее глаза. Легкий румянец на ее щеках.

Господи.

Наша Герцогиня выросла с психопатом, и теперь, когда они не воюют, ненормальное поведение Ника, возможно, все-таки ставит галочку в одном из ее пунктиков. Я, блядь, так и знал, что у нее проблемы с папочкой.

Качая головой, она встречается со мной взглядом, склонив голову набок.

— Есть идеи, что с этим делать?

Удивленный тем, что меня вообще об этом спрашивают, я беру секунду на раздумье.

— Ни малейшего, блять, понятия. Но Лайонел не единственный влиятельный игрок в городе. Мне интересно, какие ответные системы безопасности установили другие Короли.

— Взаимное гарантированное уничтожение, — говорит она, недовольно скривив рот. — Это вполне в духе этих мудаков.

Идея о том, что у Королей достаточно огневой мощи, чтобы уничтожить друг друга, должна быть довольно тревожной, чтобы убить мой стояк, но Лавиния вытягивает ноги, и ее пальцы скользят по длине моего члена, заставляя мои бедра сжаться. Я кладу руку поверх ее ноги, блокируя ее прикосновение, игнорируя ее дразнящий взгляд.

— Можешь ты просто, — рычу я, хватая ее за ногу, — блядь, прекратить?

Она приподнимает бровь, выразительно шевеля пальцами.

— Слушай, если мы все умрем в какой-нибудь королевской разборке, то я собираюсь напоследок поиграть с тобой ножками под столом.

Я пытаюсь убрать ее ногу, но она успевает втереться пяткой мне в яйца, отправляя еще один прилив крови к моему члену.

— Лавиния... — В моем голосе звучит предупреждение, когда я крепко удерживаю ее ступню. — У меня куча работы, и я не в настроении.

Она смотрит на меня.

— Не в настроении? Ты?

Не для этого, хочется мне сказать. Не для игр под столом. Не для быстрых, формальных дрочек в темноте.

— Да, — говорю я вместо этого, звуча до смешного неубедительно.

Наши взгляды встречаются, и в ее глазах застыл отблеск чего-то дерзкого. Нет, не дерзкого. Высокомерия? Самоуверенности? Она знает, что я лгу. Твердости под ее ногой достаточно, чтобы сказать ей об этом.

Она проводит пяткой вниз по моей длине.

— Почему ты сдерживаешься, Перилини?

— Я сказал — не сейчас. — Я спихиваю ее ногу на пол, толчок настолько сильный, что она вздрагивает от приложенной силы. Чувствуя вину, но будучи слишком упрямым, чтобы показать это, я усмехаюсь: — Господи, что случилось с «нет значит нет»?

Ее лицо вытягивается, и я не ожидаю этого. Разочарования. Обиды? Словно она надеялась, что что-то может произойти.

Нет.

Не может быть. Она получает удовольствие от этой маленькой игры — дразнить и издеваться надо мной. Если бы она хоть как-то подозревала, насколько я вишу на волоске, она бы бежала в другую сторону. Я уже чувствую, как желания всплывают из моего внутреннего океана спокойствия. Было время, когда это грозило только тем, что я начну драку. А сейчас больше всего на свете я хочу увидеть, как мой член погружается в ее пизду, пульсируя моей разрядкой.

— Отстой, — говорит она, подтягивая ногу на свои колени. — Держу пари, Ник и Реми были бы в экстазе, если бы я подрочила им в библиотеке.

Взгляд, который она бросает на меня, небрежный и пренебрежительный. Умышленный, зная, что одного маленького укола достаточно, чтобы втянуть меня в ее игру. Но не сегодня.

Возможно, Лайонел не единственный, у кого под поверхностью заложена бомба.

Просто моя обладает более личным разрушительным действием.

Я протискиваюсь мимо Лавинии и бегу по лестнице в башню. Сама мысль об этом саднит, как предательство, но, возможно, на этих выходных я подыщу себе абонемент в другой спортзал. Пока что бег — единственная тренировка, которую я собираюсь получить, так что я пользуюсь этим, воспринимая подъем по ступенькам на самый верх как соревнование.

Естественно, я побеждаю.

Полученные эндорфины, однако, слабоваты; никакой радости от победы над Лавинией, которая всё еще набирает мышечную массу и выносливость, и которая отстала от меня еще до того, как мы преодолели половину пути. Я уже успел бросить сумку на кровать и направляюсь на кухню, когда она добирается до двери с тяжело вздымающейся от напряжения грудью.

— Кажется, у меня сердечный приступ, — говорит она, прикрывая рукой вздымающуюся грудь. — Я знаю, что нам нельзя в зал, но заставлять меня гнаться за тобой по лестнице — это неоправданная жестокость.

— Я не заставлял тебя гнаться за мной, — отвечаю я, открывая холодильник, чтобы взять бутылку воды. Как по команде, из своего укрытия выбегает кот и начинает тереться о мои лодыжки. — Не сейчас. — Он настаивает, прыгая на мою ногу и цепляясь за штаны. — Блять...

Я стряхиваю его — не сильно, — но он скользит по паркету.

— Боже, Сай, — кричит Лавиния, подхватывая его на руки. — Я знаю, что ты злишься на меня, но не вымещай это на Архигерцоге.

Я поднимаю руку в его сторону, раскрыв рот от возмущения.

— Этот кот пустил мне столько крови, что я сбился со счета.

Котенок извивается в её руках, выпрыгивает и убегает в комнату Ника.

— Слушай. Если тебе так сильно нужны тренировки, не можем ли мы просто позаниматься здесь? — Растерянно она смотрит в сторону гостиной. — Места на полу полно. К тому же, ты обещал показать мне тот прием с захватом.

Я выпиваю половину бутылки, прежде чем ответить.

— На двери шкафа висит список кардио-упражнений, если тебе нужно чем-то заняться. — Я направляюсь в свою комнату, но она преграждает мне путь, скользя вперед с каменным лицом.

— Ладно, в чем твоя проблема? Злишься на меня из-за Переса? Потому что я не просила, чтобы меня...

— Я не злюсь, — говорю я, что прозвучало бы весьма убедительно, если бы не мои руки, сжатые в крепкие кулаки.

Она бросает на них выразительный взгляд, сутулясь и скрещивая руки на груди.

— Угу. Тогда это из-за библиотеки? Потому что у меня сложилось впечатление, что тебе нравится, когда я трогаю твой член, а тут вдруг ты меня отшиваешь.

— Может быть, — цежу я сквозь зубы, — я просто не в настроении весь день носиться с твоими слабостями. Делать вид, что ты делаешь успехи, пиздец как утомительно.

Я пытаюсь задеть её оскорблением, но она — Лючия. Гадюки бьют в ответ, когда их провоцируешь. Выпятив подбородок, она шагает ближе, чтобы огрызнуться:

— Думаешь, я не могу за себя постоять? Потому что я могу уделать тебя, и ты это знаешь.

Я фыркаю. Опять эта неуместная самоуверенность. Интересно, понимает ли она, насколько они с Ником могут быть похожи. Скрестив руки на груди, я дергаю подбородком.

— Ты уже постояла за себя, и посмотри, чем всё закончилось. Один грязный труп и три Королевских испытательных срока.

Что-то в её глазах потухает, и я понимаю, что нашел брешь в её броне. Она винит себя. Хоть немного.

— Я сбежала.

— Ладно. Значит, ты убежала. Браво, Лавиния. — Я медленно хлопаю в ладоши, и этот звук эхом разносится под стропилами. — Ты всегда умела убегать, как маленькая сучка. Не жди от меня золотой медали.

Жаркая воинственность вспыхивает в её глазах, заставляя губы сжаться в тонкую линию.

— Думаешь, я не могу защитить себя? Попробуй, — бросает она вызов, упираясь ладонями мне в грудь и толкая. — Давай. Ты же такой крутой мужик. Чего ты боишься? Проиграть? Девчонке?

Мое терпение лопается, как пузырь, и я бросаюсь на неё.

Она реагирует быстрее, чем я ожидал, отпрыгивая за пределы досягаемости, и это сбивает меня с толку. Я привык тренироваться с другими мужчинами. Здоровыми парнями. Медленными парнями. Лавиния же миниатюрная и проворная. Вдобавок к оскорблению, она наносит мне два четких удара по ребрам, её кулаки врезаются в мои мышцы. Я поворачиваюсь к ней, кипя от гнева. Обычно мы не спаррингуем вот так, голыми кулаками и пульсирующей злостью, и на то есть причина. Я могу сорваться на каком-нибудь ублюдке вроде Брюса, вбивая в него костяшки снова и снова.

А её я бы просто разорвал к хуям.

— Давай, Лючия, — дразню я, расставив руки в стороны. От этого имени её глаза загораются огнем, и мне это нравится. Мне нравится, как она встает в стойку, жесткое выражение её губ. Мне нравится, когда я говорю ей: — Если собираешься бить меня, так бей наверняка, — и она мгновенно реагирует.

Она бьет меня в челюсть.

Я даже не вздрагиваю.

— Ты сдерживаешься, — замечаю я с издевкой. — Как ты собираешься со мной тренироваться, если у тебя даже не хватает яиц сделать кому-то больно?

— Я причиняла боль многим людям. — Она поправляет хвост, а затем снова расправляет плечи. — Насколько сильно ты этого хочешь?

Я вскидываю подбородок, требуя:

— Так сильно, как только сможешь. — Внутри на меня надвигается разрушительная волна, но внешне я неподвижен как камень, ожидая. — Хочешь доказать, что можешь меня уделать? Хватит бить как девчонка, просто ударь!

Лавиния строит из себя крутую. Я понимаю. Жизнь, которую она вела, вероятно, состояла на шестьдесят-сорок из позерства и высокомерия. Она в этом хороша. Возможно, она убедительна для тех, кто не знает её так, как я.

Я замечаю, как она морщится, за секунду до того, как её костяшки достигают цели.

— Ещё, — рычу я, едва почувствовав толчок. Мне нужно больше. Я не знаю почему, но я знаю, что боль, какой бы незначительной она ни была, приглушает рев волны. — Блять, врежь мне как следует! — В этот раз она даже не готовится, просто наносит удар. — Ещё! — Следующий удар едва задевает мою щеку — плохой прицел. Она теряет контроль. Это видно по всему её лицу: красные пятна, сердито сдвинутые брови. — Ещё!

После пятого удара её глаза начинают блестеть тем самым специфическим образом. Многие не понимают этого в драке — что ты черпаешь силы из той части себя, которая дика и необузданна, и ей всё равно, если тебе нужны только определенные её грани, она вырвется наружу целиком.

— Только не вздумай, блять, реветь! — рявкаю я до того, как прольются слезы. — Тебе это нужно. Тебе нужно, чтобы было больно. Это то, что я вижу в большинстве парней из ДКС, так или иначе. Я вижу это в Нике и Реми. И больше всего в себе. Но ты... — Я смотрю, как она изо всех сил пытается собрать все эти эмоции обратно, заталкивая их вглубь себя. — Твой случай другой, Лавиния. Тебе это нужно не потому, что это весело. И дело даже не в том, что ты хочешь победить. На самом деле, я уверен, ты была бы согласна на проигрыш, если бы смогла нанести хотя бы один хороший удар. Так сделай же это, блять!

Это лишь наполовину притворство. Ей действительно это нужно. Ник забрал у неё право на убийство. Я вижу это в ней каждый день — потребность дать сдачи этому миру. Это единственное в ней, что я могу понять — единственное, за что я действительно могу ухватиться.

Но по большей части, этомне оно необходимо.

Мне нужна боль, чтобы заземлиться. Мне нужен удар, чтобы напомнить себе, что я всё еще стою на ногах. Мне нужен адреналин, осязание, доказательство того, что я больше, чем просто тикающий механизм. Драка — единственное место, где я обретаю смысл.

Постепенно она берет себя в руки, смаргивая поток собственного внутреннего океана. Я ощущал притяжение этого прилива, я знаю его нескончаемую силу, поэтому, когда она снова встает в стойку, чтобы попытаться еще раз, наши взгляды встречаются на расстоянии, и я чувствую гордость. Гордость, и на долю секунды — блядский ужас. В мгновение ока она делает замах с идеальной порцией гнева — не слишком сильно — рука летит ко мне прямо.

Кажется, я люблю её.

Эта мысль бьет меня по голове изнутри, в то время как кулак Лавинии берет на себя заботу о наружной части.

Прекрасный удар. Искусство. Действительно достаточно сильный, чтобы у меня лязгнули зубы. За звоном в собственных ушах я едва слышу её звериный рык — она, блять, кричит. Возможно, я даже слегка пошатнулся, но это теряется в моем порыве схватить её за волосы и смять наши губы в поцелуе.

Теперь она застигнута врасплох, её рот приоткрывается от удивления, когда мой язык проникает между её губ. Я слишком сильно тяну её за волосы, и она шипит, болезненно впиваясь пальцами в мои бока, когда мы с грохотом падаем на пол в потной, запыхавшейся куче.

Это не то же самое, что драка. Я прижимаю её руки, припечатывая запястья к полу, пока целую её, и это ужасная замена. Здесь нет крови или жжения, нет ощущения ставок, никто не смотрит, чтобы увидеть, когда я выиграю.

Но, черт возьми, это почти то же самое.

Она издает кряхтящий звук, сопротивляясь моей хватке.

— Боже, от избиения у тебя встает член, да? Ну еще бы. — Несмотря на рычащие нотки в её словах, её лицо залито ярким розовым румянцем, а глаза потяжелели от похоти.

Я смотрю на нее сверху вниз, втираясь членом в её бедро.

— Думала, сможешь меня уделать?

— Только не когда ты сидишь на мне, придурок. — Она высвобождает одну руку и болезненно выкручивает мой сосок.

— Сук... — Я прихожу в движение, садясь верхом на её торс. Я зажимаю одну её руку между своей ногой и её боком, затем перехватываю другую и делаю то же самое, эффективно обездвиживая её. Мне это нравится даже слишком сильно — смотреть, как она брыкается и извивается. — Хочешь со мной драться? Давай. Освободись.

Она абсолютно неподвижна, если не считать извиваний нижней части её тела, которые то и дело задевают мои яйца.

Она облизывает губы, глядя на меня снизу вверх темными глазами.

— Если ты станешь еще тверже, — она медленно моргает, её взгляд опускается на мою промежность, — эта штука меня задушит.

Бессознательно я следую за её взглядом к бугру в своих штанах. Это чистый инстинкт — качнуться навстречу ей, и в голове возникает картина — этот абсолютно сводящий с ума образ того, как бы мы выглядели, если бы были голыми, и мой член оказался между её грудей.

Уверен, раньше у меня была более крепкая сила воли. Было время, когда я видел её задницу в узких штанах и просто отворачивался, подавляя свои чувства. А сейчас я обнаруживаю, что задираю её топ вверх, тряся нас обоих от приложенного усилия. Я натягиваю его ей на грудь, обнажая лифчик. Кружевной. Черный. Какая-то дорогая штуковина с застежкой спереди, которую Реми купил для неё.

Одно движение моих пальцев — и он расстегивается, падая в сторону.

— Что ты делаешь? — спрашивает она тихим голосом.

Я смотрю на её сиськи. Такие идеальные. Круглые и упругие.

— Знаешь, как сильно я постоянно сдерживаюсь? — спрашиваю я рваным голосом, накрывая ладонями её груди. — Когда мы деремся? Когда возимся в моей постели по ночам? Всё, что я делаю — это сдерживаюсь, Лавиния. — Я сжимаю их в руках, сдвигая вместе. Её соски твердеют под моими большими пальцами, и я наклоняюсь, чтобы взять один в рот, прежде чем проложить языком путь к другому. Она хороша на вкус. Как пот и мыло, как сладость и конфликт — как всё то, что мне нельзя получить.

Я приподнимаюсь, проложив горячую дорожку языком между её грудей, и сажусь обратно, тяжело дыша. Я посмотрел много порно за последние несколько недель. Если бы я хотел соврать самому себе, я бы сказал, что это просто часть мужской природы. Но правда в том, что это из-за неё. Быть с ней. Предвкушать, как она придет в мою постель ночью, и желать не опозориться. Эта мысль о том, чтобы подарить ей что-то, через что ей не придется проводить меня за ручку. Удивить её. Доставить ей удовольствие.

Я запускаю руку в свои шорты и достаю член, поглаживая его по всей длине.

— Что ты собираешься делать? — Она настороженно разглядывает его, оценивая знакомую длину.

— Что захочу.

Я плюю на руку, размазывая слюну по длине члена, затем снова сжимаю её груди вместе и вставляю головку в ложбинку между ними. Первое погружение ощущается как откровение: я проталкиваю член между её сиськами и смотрю, как она откидывает голову назад, чтобы наблюдать за этим.

Её губы приоткрываются, словно под гипнозом.

— Тебе... нравится?

Не отвечая, я оттягиваю бедра назад, проводя членом по её плоти, прежде чем протолкнуть его обратно.

— Тебя когда-нибудь раньше трахали в сиськи? — спрашиваю я, наваливаясь на неё.

Её голова откидывается назад, она слепо смотрит на меня.

— Нет.

Это прошибает меня, как удар тока. Я никогда не буду первым членом, который она примет в свою пизду, рот или задницу. Осознание того, что я первый, кто трахает её так, действует на меня мощнее, чем я ожидал. Мне нравится думать, что я выше этого — потребности вот так покорять женщину.

Может, и нет.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, заставляя себя не кончать. Не сейчас. Ебаный в рот, только не сейчас.

Мысленно я следую нашим урокам: нахожу ритм, не тороплюсь, и чем дольше я двигаюсь по ней, тем больше её тело движется вместе со мной. Бедра извиваются в такт толчкам моих бедер. С каждым моим нажимом её грудь поднимается и опускается от прерывистого дыхания. Из моего члена течет, как из шланга, липкая смазка прокладывает мне путь, пока мои пальцы впиваются в неё, а большие пальцы время от времени ласкают её соски.

Именно ощущение её вокруг меня, упругая плоть её грудей и короткие, отрывистые вскрики заставляют меня входить до самого основания. Её сиськи достаточно велики, чтобы вместить всю мою толщину, но кончик упирается прямо во впадинку у неё на горле, врезаясь в мягкую кожу под подбородком. Мои яйца трутся об её ребра, а её ногти впиваются во внешнюю сторону моих бедер.

Горячо и скользко, мы вдвоем смотрим друг на друга, пока я трахаю её грудь. Это происходит быстро и жестко, и даже если я причиняю ей боль, похоже, она не против: её язык высовывается, чтобы смочить губы, словно для нее это тоже что-то значит. Это настолько близко к тому, чтобы выебать девушку, насколько я когда-либо заходил, и я чувствую покалывание, мои яйца сжимаются по мере приближения разрядки.

И этого всё равно недостаточно.

Разочарование нарастает во мне, горячее и злое, и я отстраняюсь, мой член выскальзывает прочь.

— Сай... — говорит она, когда я цепляюсь пальцами за пояс её штанов и стягиваю их вниз. Её бедра судорожно сжимаются, когда я срываю одежду с её ног, через лодыжки, и отбрасываю в сторону. — Сай, — повторяет она, и в её голосе звучит явная тревога, когда я хватаю её за колени, раздвигая их в стороны. — Эй, подожди!

Она приподнимается на локтях, слабо пытаясь отползти назад, но я дергаю её обратно, вклиниваясь между её ног. Я чувствую её жар еще до того, как прикасаюсь к ней. Реми был прав. Её пизда пахнет просто охуительно, и я знаю, что она мокрая, еще до того, как дотрагиваюсь.

— Не дергайся, — рявкаю я, обхватывая член одной рукой и раздвигая её бедро другой. Когда я наклоняюсь вперед, потираясь головкой члена о её складки, её тело цепенеет, напряженное и жесткое, и я знаю, что это страх.

Один беглый взгляд подтверждает это — её глаза широко раскрыты и полны мольбы.

— Сай, не надо...

Я бы мог.

Я опускаю взгляд. Её киска такая розовая и раскрытая, и я чувствую её на своем члене, горячую и скользкую. Мне требуется секунда, чтобы сориентироваться, здесь всё сплошь складки, тайны и чувствительные места. Она пиздец мокрая для меня — из-за меня, и это после простого, неловкого сиськотраха, — и я использую эту влагу, чтобы скользнуть головкой члена к её входу, прижимаясь прямо к нему, стараясь не протолкнуться внутрь.

— Не дергайся, — снова повторяю я, делая несколько быстрых движений по стволу. По правде говоря, мне это даже не нужно. Одного вида моего члена напротив её дырочки достаточно, чтобы яйца свело — это доказательство того, что мы подходим друг другу так, как и должны мужчина и женщина. Хватило бы всего одного толчка.

Оргазм обрушивается на меня со всей силой потока, который сдерживали слишком долго. Я рычу, когда накатывает первая волна, мой член дергается, изливаясь в нее.

— Ох, блять, — выдыхаю я, впиваясь пальцами в её мягкое бедро, пока опустошаюсь в её дырочку.

Ну, или настолько близко к этому, насколько я могу.

Сперма растекается по её складкам, грязно и неточно, и в порыве раздражения я убираю член, чтобы заменить его пальцами, злобно и с обидой втирая кончу внутрь нее.

— Сай... — выдыхает она, приподнимая бедра навстречу моей руке, насаживаясь на мои пальцы. — Не останавливайся, не... — Её голова откинута назад, пальцы скребут по твердому полу. Сухожилия на её шее четко проступают, а сиськи покраснели и воспалились от моих рук и члена.

Не задумываясь об этом, я наклоняюсь, чтобы ткнуться языком в её клитор, и у меня чуть снова не встает от звука, который она издает — громкого и испуганного, когда её пальцы зарываются в мои волосы.

Я всегда думал, что мне будет противно вылизывать пизду, но теперь понимаю, что имел в виду Реми. Власть этого пьянит и обостряет чувства. Я ощущаю это сейчас, скользя взглядом вверх по её телу, пока мои пальцы вбивают мою кончу в нее, а язык дразнит её, доводя до дрожи. Она больше не напряжена, страх сменился острой потребностью, что ясно читается в движениях её бедер, в том, как её пальцы сжимают мои волосы, в мягких, отчаянных криках, срывающихся с её красных губ. Это неряшливо — резкий вкус моего собственного извержения смешивается со сладостью её возбуждения, но она прижимает меня к себе, направляя и жадно используя мое лицо так же, как я использовал её грудь.

Может, она и не хочет мой член.

Но она хочет, чтобы я владел её киской.

Она кончает с надрывным криком, её пятки вжимаются в пол, когда она выгибается навстречу моему рту. Я тоже издаю звук, низкий, рокочущий и победный, вылизывая её до конца. Мои пальцы, всё еще погруженные в нее, чувствуют, как сжимаются её мышцы от спазмов — и мой мозг ухватывает эту мысль и сохраняет её на потом. Боже, почувствовать бы это вокруг своего члена, хотя бы разок...

Я подползаю к ней и ложусь на спину, мы оба пялимся в потолок, переводя дыхание. Я чувствую себя липким и выжатым, мой член безвольно прижат к бедру, но всё еще готов зашевелиться при виде её обнаженного тела и редкой дрожи, пробегающей по её мышцам на моих глазах.

Она сдвигает колени, потирая бедра друг о друга, и в её глазах появляется блеск, который мне не часто доводится видеть. Словно она пьяна. На верху блаженства. Удовлетворена.

— Это было...

— Ты моя девушка?

Она поворачивается и смотрит на меня. Её лицо расслаблено, но в глазах читается явное недоумение.

— Эм. Что?

Я отворачиваюсь, снова переведя взгляд на стропила.

— Мы дурачимся. Мы живем вместе. Мы иногда целуемся, даже когда не кончаем. Мы деремся, а потом миримся. Разве не так бывает, когда у тебя есть девушка?

Наступает долгая минута молчания, во время которой я задаюсь вопросом, зачем вообще спросил. Вот почему мне нельзя заниматься всей этой херней днем. Ночью я кончаю, отворачиваюсь и вырубаюсь. А сейчас я, блять, без всяких фильтров и абсолютно выбит из колеи.

Наконец она отвечает:

— Наверное... ну, я принадлежу тебе. И Реми. — Понизив голос, чуть более недовольно: — И иногда Нику.

— Но ты наша девушка? — настаиваю я, зарываясь рукой в волосы.

— А ты хочешь, чтобы я ей была? — спрашивает она, звуча как-то воинственно.

Я тут же говорю:

— Да. — А затем: — Нет. — И затем: — Блять, я не знаю. У меня никогда не было девушки.

Может быть, когда Реми и Ник называют её своей Герцогиней, для них это ставит красивую точку, но я никогда не планировал заводить её в сексуальном смысле. И вот теперь эта девушка в моей постели, в моих штанах, в моих мыслях, и я просто знаю, что оначто-то значит, и статус «Герцогиня» этого не охватывает. Я изо всех сил пытаюсь облечь это в слова. — Мне нужны какие-то, блять, параметры.

— Я не уверена, как быть девушкой, Сай. — Она прижимается щекой к моему плечу. — Я была дочерью, куском собственности для торговли, а теперь вот это — Герцогиня. Я с этим-то едва разобралась.

Я стараюсь не воспринимать это как отказ. Не думаю, что это так. Из-за того, что она такая сильная, такая властная и решительная, я забываю, что Лавиния иногда тоже может чувствовать себя потерянной, как и все мы. Я сглатываю.

— Неважно. Мне просто было интересно.

Она поворачивается ко мне лицом, ловя мой взгляд.

— Есть вещи и похуже, чем быть девушкой Саймона Перилини.

— Да?

Она кивает и целует меня, легко и нежно в губы. Контраст с той жестокостью, что была раньше. Лишь позже до меня доходит, что хотя она и не сказала «да» на вопрос о том, моя ли она девушка, она также не сказала «нет».