Реми

Одна из самых бесячих вещей в том, чтобы быть лучшим другом Сая и Ника — это то, что они оба яростные индивидуалисты, но иногда настолько похожи, что я невольно чувствую себя приблудной дворнягой. Как, например, прямо сейчас: они оба сидят тихо, собранно и выглядят абсолютно спокойными, пока все пять Королей входят в комнату.

Тем временем мне хочется отгрызть себе, нахрен, пальцы.

В детстве у меня всегда были проблемы с авторитетами, так что оказаться перед могущественными людьми, которые хотят выбить из меня всю дурь — для меня не в новинку. Но ставки, мать вашу, определенно возросли.

Посмотрев сначала на Ники, а потом на Сая, этого и не скажешь. У обоих идеальные покерфейсы, подбородки вздернуты, они готовы встретить это лицом к лицу. У Ника на губах играет эта дерзкая ухмылка, которая всегда заставляет людей нервничать и испытывать желание поставить его на место, а Сай…

Сай выглядит как Брюин.

В пизду эту чушь про биологическую родословную. Я сам никогда не придавал этому особого значения. Сай такой же Брюин, как и Перилини; просто иногда влияние одного отца проявляется сильнее, чем другого. Здесь он весь в Дэвиса Брюина: руки скрещены, чтобы продемонстрировать бугры рельефных мышц. Не выебывайся на меня. Он так и излучает это.

Изо всех сил стараясь скопировать его, я еще сильнее сползаю на стуле.

Блядь, как бы мне хотелось сейчас быть под кайфом.

Мы втроем молчим, пока Короли заходят в зал. Сначала Эшби, Король Принцев, в своем безупречно сшитом белом костюме, а затем Король Баронов в черном костюме и богато украшенной бронзовой маске. Интересный контраст: свет и тьма, день и ночь, стерильный, яркий свет и зловещая тень.

Затем входит наш собственный Король, Сол Картрайт; с каменным лицом, он даже не удостаивает нас взглядом. За ним идет Киллиан Пэйн, Король Лордов, и хотя на его лице написано то же безразличие, что и у Ника, я все равно замечаю явное раздражение. Держу пари, у него есть дела поважнее, и я подозреваю, что все они находятся между упругих бедер его Леди.

Бля.

Мне знакомо это чувство.

Лайонел входит последним, и я изо всех сил стараюсь не закатить глаза. Как по мне, это уже чересчур театрально. Мы встречаемся в одном из немногих нейтральных мест в Форсайте, слишком близко к кампусу для каких-либо серьезных стычек. В этом здании я был лишь однажды — на следующий день после того, как мы с Саем получили титулы Герцогов. И даже тогда мы пробыли там всего минут десять, кивая в ответ на указания Сола, делая вид, что нам не похуй и мы не готовы перейти к настоящему делу — масштабной вечеринке, ожидавшей нас в башне.

Это старое здание суда Форсайта, построенное где-то в 1900-х годах. Оно перестало использоваться примерно в то время, когда к власти пришла Королевская знать. Слишком мало помпезности для элиты Форсайта с его облезающими стенами и приземистыми коридорами. Но по правде говоря, мне здесь очень нравится. Мой взгляд притягивает сложная гипсовая лепнина, и я представляю, сколько мыслей, заботы и творчества какой-то старый мертвый хрен вложил в то, чтобы это выглядело по-королевски. Это чем-то напоминает мне часовую башню, богатую историей, где воздух густ от запаха пыли и старых кровавых конфликтов.

Если бы эти стены могли кричать…

Здание внесено в исторический реестр, поэтому за ним следят, но используют только для подобного дерьма: межкоролевских встреч, посвящений и, как в нашем случае сегодня, карательных трибуналов.

Прямо как возвращение в католическую школу: я смотрю снизу вверх на серьезных мужчин в их нелепых нарядах в ожидании пиздюлей.

Один за другим они рассаживаются за судейским столом, и пространство заполняет лишь пыхтение древнего бойлера.

Пока не заговаривает Эшби.

— Что ж, вы все знаете, зачем вы здесь.

Лайонел Лючия, никогда не упускающий возможности выступить, мгновенно вскакивает, его лицо пылает от ярости, когда он тычет в нашу сторону пальцем.

— Вы, конченые выродки!

Киллиан вталкивает его обратно на стул, одаривая мужчину свирепым взглядом.

— Им дано право доказать свою невиновность, Лайонел. Побереги слова.

— Да я не собираюсь этого делать, — совершенно ясно говорит Ник. — Я убил Бруно Переса.

Лайонел смотрит на остальных, указывая на Ники, как бы говоря: Видите? Лицо Эшби каменеет от недовольства. Киллиан вздыхает, и разница между ним и Ником внезапно становится предельно ясной. Сол, с другой стороны, выглядит так, будто готов перепрыгнуть через этот стол и задушить Ника собственными руками.

Скучающим тоном Ник продолжает:

— Но эти двое не имеют к этому никакого отношения. Я действовал самостоятельно, независимо от системы. — И вот она — острая, режущая ухмылка. — Это было весело.

Лайонел снова вскакивает с места и тянется за пистолетом под пиджак, который даже не потрудился спрятать получше. Сай напрягается, увидев пушку. Ни у кого из нас нет с собой оружия — таковы правила трибунала. Очевидно, Лайонел выше и этого тоже.

Король Баронов реагирует первым, отбивая руку Лайонела.

— Да сядь ты уже, Лючия. Ты здесь не единственный судья. Дай парню высказаться.

Барон вталкивает Лайонела обратно на стул, а затем поворачивает свой нос в маске к Нику.

— Он напал на нашу Герцогиню, — объясняет Ник.

Эшби обводит комнату взглядом, словно в замешательстве ища кульминацию шутки.

— И?

— И он поплатился за это. — Ник заявляет это, рассматривая свои ногти. Господи. Быть таким спокойным и собранным вместо того, чтобы превратиться в комок неистовой энергии.

— Это просто смешно, — вмешивается Сай, не желая позволять Ники идти ко дну в одиночку. — Давайте будем честны. Лайонел и его Графы плевали на Королевские правила с тех самых пор, как я себя помню. Может, я и не сворачивал ему шею, но я поддерживаю своего брата в том, что он это сделал. Бля, хотел бы я оказаться там и сделать это сам. Давно пора было кому-то нанести ответный удар по вашему скользкому, змеиному дерьму.

— Дела так не делаются, — настаивает Эшби.

Король Баронов, наконец, заговаривает в знак согласия:

— Не просто так члены наших королевских семей обладают неприкосновенностью во всех королевствах. Если я не ошибаюсь, это единственное, что стоит между вами троими и травлей со стороны сразу нескольких Домов. — Он делает неопределенный жест в сторону Лайонела и Эшби. Затем более равнодушно добавляет: — А девчонки Лючия — такие проблемные создания. Спроси себя, действительно ли она стоит этих хлопот, Николас. Когда я видел тебя в прошлый раз, она, казалось, была с легкостью готова променять твою жизнь на такую мелочь, не так ли?

Я в замешательстве смотрю на Ника, но Ник лишь холодно смотрит на Барона в ответ.

— Это касается только меня и ее.

Эшби перебивает:

— Королевские женщины всегда были уязвимым местом для своих мужчин, но никто не заставлял вас делать своей наследницу из конкурирующего Дома!

— Я вообще не хотел никакую женщину. — Сай подается вперед, окидывая их суровым взглядом. — Более того, я помню, как именно в этой комнате мне прямо сказали, что наличие Герцогини не подлежит обсуждению. И почему же? Что сказал мне Сол? — Он выглядит так, будто вспоминает то, что, я точно знаю, и так вертится у него на языке. — Ах да. Потому что они дают нам то, за что стоит сражаться. И тем не менее, когда мы сражаемся за нее, вы притаскиваете нас в этот ваш фарс под названием зал суда, чтобы устроить нам разъеб. Где здесь смысл?

— Следи, — рычит Сол, — за своим тоном.

— Он прав. — Все взгляды обращаются к Киллиану, который кивает Саю. — Я не знаю, как это было в ваше время, Эшби, но, говоря из болеенедавнего опыта, — колкость в адрес возраста мужчины достигает цели, заставляя глаза Эшби вспыхнуть, — вы заставляете нас формировать привязанности, а затем наказываете за их защиту. Это пиздец как тупо. — Игнорируя испепеляющие взгляды других Королей, Киллиан небрежно продолжает: — Факт в том, что мы даем Северной стороне слишком много свободы действий внутри системы. Какое там слово вы использовали? Иммунитет. Так было всегда. И мы все знаем, почему.

— Продолжай испытывать мое терпение, Пэйн. — цедит сквозь зубы Лайонел, натянутый как струна. — И ты узнаешь, почему именно.

Киллиан поднимает ладонь, невесело смеясь.

— Видите? Какого хрена мы это терпим?

Эшби поворачивается, чтобы сказать Киллиану:

— Ничто не мешает вам вооружить свой собственный Дом.

Киллиан выпрямляется, его глаза горят, как лазеры.

— Давайте проясним одну вещь. Мой Дом вооружен до усрачки. Лючия нарушает территориальные соглашения, вооружая свой. Это он должен сидеть перед нами.

Лайонел фыркает.

— Не я устраиваю засады на Королевскую знать.

— Твои Графы устроили засаду на мою Королеву. Они похитили ее и пытались изнасиловать. Я позволил Пересу выжить тогда только потому, что был под командованием своего отца. — Киллиан крупнее каждого мужчины за этим столом на пять дюймов и пятьдесят фунтов. А еще он по меньшей мере на двадцать пять лет моложе. Короли могут быть сколько угодно языкастыми, но к Лорду они относятся с уважением из-за одних лишь его габаритов. — Не строй из себя жертву, Лайонел. Никто из нас на это не купится.

Взгляд Ника перебегает с Киллиана на остальных мужчин.

— Эй, я не устраивал засаду на Переса. Он напал на мою Герцогиню на территории школы, и я его догнал. Наш бой был честным. Я просто победил его. Снова.

— И теперь он мертв, — говорит Эшби. — Мы так не поступаем.

— Западный край забрал троих моих наследников, — говорит Лайонел тихим голосом, полным контролируемой ярости. — У меня не осталось никого, кто мог бы стать моим преемником, ни по крови, ни по титулу. Это акт объявления войны!

Ник пожимает плечами.

— Не моя вина, что ты сделал ставку на трусливую сучку.

Но тут вмешивается Сол, его лицо искажено неверием.

— И это говоришь ты, Лайонел? Человек, который заминировал этот город так, чтобы он взлетел на воздух и провалился в ад, если он не получит своего. Ты даже собственных дочерей не мог держать под контролем. — Он многозначительно смотрит на Лайонела. — Женщины в твоем Доме, кажется, вечно находят проблемы под твоим правлением, не так ли? Это тоже вина Герцогов?

— Довольно! — кричит Эшби, хлопнув ладонями по столу. Он смотрит на Ника сверху вниз. — Мы точно знаем, что вам было приказано оставить Графов в покое, потому что это было решено в этой самой комнате, несколько недель назад, после того как вы украли его дочь из ее собственного дома. — Он берет себя в руки, выглядя помпезно в своем белоснежном костюме. — В то время мы рассматривали это как внутридомовой конфликт. Спор по контракту, если угодно, за право владения Лавинией Лючией. Это была локальная ситуация. Никого из нас не волнует, в чьей постели окажется северная шлюха. Но грязные дела Герцогов продолжают заражать остальные Дома. Вдобавок к мертвому Графу пропал мой племянник Феликс. Учитывая, что его последней встречей была сделка по передаче оружия вам троим, — он многозначительно смотрит на каждого из нас, — я просто сложу два и два и скажу, что мы имеем дело с Домом, вышедшим из-под контроля. Ваш собственный Король не может с вами справиться. Вы взбесились.

Сол бьет кулаком по столу, его глаза полны жажды убийства.

— Вы ставите под сомнение мои способности?

— Именно это я и делаю! — Эшби свирепо смотрит в ответ, и внезапно картина разворачивается перед моими глазами. Это не просто спор стариков. Это десятилетия подобных перепалок. Королевские члены ссорятся из-за территорий. Из-за солдат. Из-за женщин. Это простирается передо мной как неизбежный пейзаж. — И это вызывает беспокойство, потому что у вас даже нет законных прав на это ебаное место! — Сол вскакивает, и Киллиан встает между ними. Эшби продолжает, указывая на Ника: — Если этот Брюин займет ваше Королевство, этому институту конец.

Ник заявляет как ни в чем не бывало:

— Я не хочу быть Королем.

— Еще бы ты хотел. Ты слишком занят тем, что сеешь хаос своей неверностью, чтобы возглавить Дом! — усмехается Лайонел. — Твое слово стоит меньше, чем грязь на подошве моего ботинка, мальчишка.

Это заявление повисает в комнате так, как может повиснуть только правда. Лайонел прав. Частично. Преданность Ника принадлежит только ему самому: Саю, его родителям, мне и Герцогине. Он слишком дикий, чтобы всю оставшуюся жизнь довольствоваться одной ролью. К несчастью для него, когда он вернулся на ринг и одержал победу, он приковал себя к этой судьбе.

Глаза Эшби скользят ко мне.

— А что скажешь ты, Ремингтон? Каково это — знать, что твой товарищ Герцог убил члена Королевской семьи, втягивая тебя в войну?

— Честно? — Я пожимаю плечами, не утруждая себя ложью. — Я думаю, что это пиздец как смешно. Этот жалкий уебок сам напросился.

Киллиан предупреждающе говорит:

— Реми, следи за языком.

— Не смей ему указывать, — бросает Сай, свирепо глядя на Киллиана. — Если бы ты свел счеты год назад, когда Перес напал на твою Леди, ничего бы этого не случилось. Раз уж никто из вас не мог, блядь, взять яйца в кулак, это бремя пало на нас. И мы не собираемся за это извиняться. И раз уж вы все здесь, вам стоит это услышать. Герцоги больше не собираются отсиживаться в стороне. Если кто-то пойдет против нас, противлюбого из нас, мы ударим в ответ.

Сол рявкает:

— Ты не Король этого чертова Дома! Ты даже не Брюин. Не тебе принимать такие решения, Перилини!

Сай, кипя от злости, сдерживает замечание, которое ему явно хочется сделать, и благоразумно остается молчать.

— Довольно, — говорит Эшби с раздраженным видом. — Мы можем спорить об этом весь день. Это будет не первый раз, но последствий за ваши действия вам не избежать. — Он смотрит вдоль стола. — У кого-нибудь есть предложения?

— Лишить этих дворняг их титулов! — взрывается Лайонел, обрушивая кулак на стол. — И обеспечить возвращение моей дочери в ее дом.

Я вскакиваю со стула.

— Абсо-блядь-лютно исключено! — Лайонел открывает рот, без сомнения, чтобы возразить. Я перекрываю его голос своим — низким и смертельно опасным. — Ты никогда не получишь ее обратно. Тебе повезло, что меня не было с Саем в ту ночь, когда он нашел ее. Я бы перерезал тебе глотку нахуй в твоей собственной постели.

Лайонел смотрит на остальных, на его лице ясно читается неверие.

— Вы позволите одному из тех, кто стоитниже нас, угрожать мне вот так?

— Технически, — вставляет Ник, — это была не угроза. Это была гипотетическая ситуация.

Эшби не разделяет веселья.

— Мистер Мэддокс, еще одна подобная выходка, и вы будете удалены с оставшейся части трибунала. — Сай хватает меня за предплечье и усаживает обратно на стул.

Когда Король Баронов встает, чтобы высказаться, сомневаюсь, что кто-то этого ожидает.

— Я предлагаю не назначать никакого наказания. Змееныш Лайонела сам виноват. Мальчишка Брюин заслужил его смерть. Если бы не Герцоги, то другой Дом устранил бы его. Встать и встретиться с врагом лицом к лицу — сражаться за свою жизнь, а не увидеть, как она обрывается из-за свинцовой пули? Смерть змееныша была честью. — Барон в маске переводит взгляд на Лайонела, игнорируя всеобщее возмущение. — Ты много болтаешь о том, что Герцоги вышли из-под контроля, но Перес был... — Он замолкает, раскинув руки в перчатках. — Что ж, назвать его кровожадным маньяком было бы оскорблением для моего Дома, так что давайте просто скажем, что он не годился в члены Королевской семьи. Если он действовал сам по себе, то он заслужил смерть. А если он действовал по твоему приказу... — Лайонел открывает рот, чтобы заговорить, но Барон поднимает палец в перчатке в знак предупреждения. — Я бы тщательно обдумывал свои следующие слова, Лючия, потому что если ты стоишь за какими-либо из этих действий, то сегодня именно ты окажешься в центре нашего внимания.

— Я согласен с Бароном, — произносит Киллиан, скрестив руки на груди. — Никакого наказания.

Эшби открывает рот, чтобы проголосовать, но Сол его перебивает.

— У меня есть альтернатива. — Ник внимательно наблюдает за нашим Королем, слегка приподняв бровь. — Королевский испытательный срок. Один месяц. «Пятничная ярость» может продолжаться, потому что у всех нас есть инвестиции в эти бои, но они пропускают одну неделю, и доступ в спортзал для тренировок отменяется.

— Что?! — взрывается Сай, и Сол бросает на него испепеляющий взгляд. — Как вы ожидаете, что мы будем побеждать, если не сможем тренироваться?

— Никаких мероприятий братства, — продолжает он сквозь стиснутые зубы, игнорируя его. — Никаких других публичных появлений. Никаких проблем вообще, точка. — Сол вздергивает подбородок. — И мальчики выполнят по одному поручению для каждого из вас. Все, что вам будет нужно, они к вашим услугам.

Сол ерзает на стуле взад-вперед, и это заставляет меня нервничать. Я не видел его таким взвинченным с тех пор, как Винни переехала в башню. Уж Сол найдет способ сделать так, чтобы проигрыш в бою стал вполне реальной перспективой.

— Это пиздец, — бормочет Ник себе под нос, а затем говорит громче: — Это сделал я. Не Сай и не Реми. Это моя вина, и я должен понести наказание.

Эшби усмехается.

— В этом-то и часть проблемы, мальчик. Ты не понимаешь, что каждый твой шаг отражается на всем твоем братстве. Каждый из них подвергается риску из-за твоего поведения. Тебе нужно взять время, чтобы действительно осознать, что значит быть лидером. — Он смотрит вдоль стола. — Все ли согласны с условиями испытательного срока?

— Да, — говорит Лайонел, словно капризный ребенок.

— Да, — произносит Киллиан.

— Да, — голосует Барон.

А затем Сол:

— Да.

— Я тоже за, — говорит Эшби, ударяя судейским молотком по деревянному подиуму. — Но это последняя поблажка, которую я намерен вам дать.

Вечер в башне выдается напряженным.

Пару часов Ники и Сай сидят сгорбившись в маленькой нише под чердаком, уставившись в окна обсерватории, и разговаривают тихими, напряженными голосами. Я наблюдаю за ними из дверного проема своей спальни, испытывая эти невыносимо-оранжевые уколы подозрения, что они знают больше меня.

Винни тоже.

Она порхает по комнате, словно мотылек на ее груди, трепещущая слишком сильно, чтобы ее игнорировать, но слишком неуловимая, чтобы поймать. Однако она волнуется. Это совершенно очевидно. Когда Сай ложится спать, закрыв за собой дверь, она топчется у винтовой лестницы, ведущей на ее чердак, ожидая, что ее позовут внутрь. У нее какая-то аура с оттенком красного дерева. Возможно, тревожная. Взбешенная.

— Он не злится, — говорю я ей, когда она забредает в мою комнату, ее серые глаза впитывают мою новейшую серию холстов. — Во всяком случае, не на тебя.

Она протягивает руку, чтобы провести кончиками пальцев по пятну оранжевого неба, чувствуя рельефную, неряшливую текстуру засохшего акрила.

— Я знаю. Сай не такой, как ты и Ник. Когда он злится на меня, он мне об этом скажет. В деталях. Агрессивно. — Она бросает на меня быстрый взгляд, и я ухмыляюсь, коротко и коварно.

— Он не из тех, кто ходит вокруг да около, — соглашаюсь я, постукивая маркером по верстаку, пока наблюдаю за ней.

Каждый раз, когда она заходит сюда в последнее время, она осматривается, копаясь в моих холстах. Я вижу, что она предпочитает более мрачные. Работы, исполосованные красным и черным. Она всегда рассматривает их дольше, замирая, пока ее мозг впитывает этот пафос. Прямо сейчас она зациклилась на демоне: ее ониксовая кожа опалена огнем, челюсть широко распахнута. Мне эта картина не по душе. Выглядит как дешевая штамповка, которую можно запустить в массовое производство.

— Ранее, — говорю я, стуча маркером быстрее и сильнее по столешнице, — на трибунале Король Баронов кое-что сказал.

Она дотрагивается до лица демона. Вот еще одна ее привычка. Она всегда щупает фактуру краски. Будь она кем-то другим, мои глаза бы задергались от раздражения, но ей я всегда разрешаю, чувствуя, как дрожь пронзает меня от чувственности ее прикосновений.

— Да? — спрашивает она.

Мой маркер продолжает выстукивать ритм.

— Что-то о последней встрече с Ником. Что ты была готова обменять его жизнь на какую-то мелочь. — Нетерпеливо я спрашиваю: — О чем это он?

Она пожимает плечами, бросая на меня смущенный взгляд.

— Ну, он ведь был там в ту ночь, не так ли? Когда Ник дрался за меня с Пересом?

Я пристально смотрю на нее, размышляя. Такое могло быть, но...

— Он вел себя так, будто...

— Можно мне это забрать? — Она поворачивается, держа в руках угольный набросок Сая — я сделал его сразу после того, как мы переехали в башню. Это было частью исследования цвета кожи, поэтому он темный, уголь растушеван от теней. Его глаза не закончены, отчего он кажется призрачным, но я был так доволен тем, как передал его волосы — темную, кудрявую массу энергии после боя, — что так и не удосужился его завершить. — Это очень хорошо, — говорит она с широко распахнутыми, полными надежды глазами.

Не говоря ни слова, я забираю у нее рисунок, подхожу к полке и беру баллончик с фиксативом. Винни идет следом, увлеченно наблюдая за мной, сцепив руки перед собой. Она внимательно смотрит, как я кладу бумагу ровно, распыляя тонкий слой над разводами и завитками.

— Может, понадобится пара слоев, — объясняю я, кладя рисунок рядом с серией набросков, которые я закончил для класса рисования с натуры.

— Спасибо, — говорит она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать меня.

У меня есть еще вопросы, но ее язык такой горячий и отвлекающий, и когда она опускает руку, чтобы обхватить мой член, предохранители в моем мозгу вспыхивают. Включается инстинкт, потому что да, блять. То, к чему все это ведет, гораздо интереснее и приятнее, чем анализировать слова Королей.

Я тянусь к ее футболке, задираю ее, отрываясь лишь для того, чтобы стянуть через голову. Череп в центре мотылька смотрит на меня в ответ, уже почти законченный, с широко расправленными крыльями. Я дотрагиваюсь до него точно так же, как она трогала мои холсты — медленно и благоговейно.

После этого все рушится. Губы и зубы, ногти, впивающиеся в плоть, влага, жар и звездный свет. Все это настолько насыщено пурпуром, что я вхожу в нее еще до того, как успеваю полностью снять штаны.

Я никогда не трахал девушку так, как трахаю ее в этот момент — разложив на своей кровати, упиваясь видом своих чернил, покрывающих ее грудь. Я трахаю ее нежно и жестко, раздвигая ее бедра шире, вколачивая свои бедра в нее, пока мои губы занимаются любовью с рисунком на ее груди. Она вскрикивает, ее пальцы сжимаются и оставляют синяки, и это самая лучшая музыка.

После она засыпает в моей постели.

А я нет.

В ту полосу тишины между ее прерывистыми, блаженными вздохами после оргазма и ровным ритмом ее спящего дыхания, я думаю о змеях и рогах. Отворачиваясь от нее и натягивая штаны, я наблюдаю за ней краем глаза. Она ворочается; шелковистая гладь ее бедра закинута поверх моего смятого одеяла, словно она ищет, к чему бы прижаться. Но она не просыпается.

Минуту спустя я вдавливаю лезвие ножа в маленькую таблетку со штампом гадюки, измельчая ее в мелкий порошок. Белый пигмент, чистый и новый, а черный корпус от старой ручки помогает пустить это по ноздре.

Черный означает сожаление.

Во рту остается горечь, но я к этому привык, быстро убирая улики, прежде чем собрать свои маркеры. Бросаю последний взгляд на ее спящую фигуру, свернувшуюся кольцом, словно змейка, прежде чем выскользнуть за дверь.

Через башню комната Ника погружена во тьму.

Я не против. Так даже лучше — щуриться в тумане теней, чтобы различить контур, который я оставил на внутренней стороне его двери несколько дней назад.

Лицо Винни.

Я провожу перед ним следующие пять часов, в неистовстве воплощая в жизнь то видение, что пульсирует на задворках моего сознания. Если Ник и шевелится во сне, просыпаясь и видя меня перед своей дверью, я этого не замечаю, слишком поглощенный отчаянной потребностью изгнать эту картину из своего мозга.

Когда следующим утром я добираюсь до кампуса, моя голова все еще прочно застряла в комнате Ника, переваривая образ, который я там нарисовал, так что я уже раздражен. Самое дерьмовое в работе в студии — это то, что преподаватели ждут от тебя разнообразия. Слишком долго работать над одним произведением — одним стилем, одним цветом, одним субъектом — это академический смертный приговор, но именно так устроен механизм внутри меня. Мой мозг не может просто скользнуть взглядом по вдохновению. Ему нужно прижать его, посмотреть ему в глаза, изучить его суть и цель. На это уходят недели, месяцы, а иногда и годы.

Совсем не помогает делу то, что мой отец поджидает у входа в здание факультета изящных искусств.

У него в каждой руке по стакану, он кутается в длинное шерстяное пальто в ожидании. Его борода, как всегда, аккуратно подстрижена, а карие глаза пронзают меня насквозь, как лазеры. Когда я замираю, слишком крепко сжав ручку своего портфолио, он делает мне жест кофе.

— Я пришел с миром.

Я протискиваюсь мимо него, прикладывая студенческий к считывателю карт.

— Отъебись. Слишком рано для этой хуйни. — Сюрприз оказался моей оплошностью. Он перестал беспрерывно звонить мне три дня назад. Это был верный знак готовящейся засады. Саю было бы стыдно за то, как плохо я контролирую обстановку.

— Для тебя, возможно, — говорит он, следуя за мной в здание. — Или мне следует сказать "слишком поздно"? Выглядишь так, будто глаз не сомкнул. Как предсказуемо. Ты никогда не умел заботиться о себе.

Игнорируя его, я поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Я делю студию с тремя другими студентами, но никого из них еще нет, поэтому я включаю свет, бросаю свои вещи в угол и стягиваю куртку.

— Если ты пришел за телефоном, можешь забыть об этом. Я уже сбросил его с часовой башни.

Я скорее чувствую его паузу, чем вижу ее, занятый приготовлением чистого, нового холста перед собой.

— Что ж, очень жаль, — говорит он, ставя кофе на стол рядом со мной. — Но как пришло, так и ушло. — Помолчав, он добавляет: — Он уничтожен?

Я бросаю на него испепеляющий взгляд.

— Я именно это только что и сказал, разве нет?

Вздыхая, он подносит свой кофе к губам.

— Не понимаю, почему ты так бесишься, Реми. Все, что я когда-либо делал...

— Это манипулировал, контролировал...

Он смотрит на меня суровым взглядом.

—...делал то, чтолучше для тебя.

— Ага, — говорю я, усмехаясь, — ты просто настоящий альтруист.

— Довольно. — Его рот сжимается, когда он ставит стакан. — Мне это не нравится. Ты не заботишься о себе. Саймон больше не докладывает мне о твоем состоянии день за днем. И в довершение всего теперь ходят слухи, что ты замешан в убийстве.

— Это не твое дело, — настаиваю я, чувствуя тревогу и взбудораженность. Я занюхал еще одну таблетку перед уходом из башни, и теперь она бьется в мою грудь.

— Репутация моего собственного сына — это абсолютно мое дело, — возражает он, повышая голос. — Ты становишься слишком заметным здесь, Реми. Позволить тебе стать Герцогом, очевидно, было ошибкой.

Я разворачиваюсь к нему, взбешенный равнодушным недовольством в его тоне.

— Ты непозволял мне ни хрена. Я боролся за это. Я работал ради этого. Я взял это сам. Ничто из этого не твоя заслуга! — Я впиваюсь в него взглядом. Вот почему он ненавидит мою специализацию. В ней нет ничего, на что он мог бы указать и сказать: Это благодаря мне. Она недостаточно масштабна — недостаточно пафосна. — В этом настоящая причина того, что ты ненавидишь мое нахождение здесь, да? Ты не можешь владеть даже частью этого, и это сводит тебя с ума.

— О, Реми. Ты же не можешь быть настолько слепцом? — Отец наклоняет голову, и грустная улыбка смягчает его черты. — Я владею гораздо большим, чем ты думаешь. Твое обучение, твой диплом, твой транспорт, твои взносы Солу. — Пожав плечами, он замечает: — Единственная причина, по которой ты им вообще нужен, это мои деньги.

Я издаю невеселый смешок.

— Это то, что ты сам себе говоришь?

— Я говорю это только для того, чтобы ты увидел этих людей такими, какие они есть на самом деле. — Его лицо становится суровым, глаза каменеют. — Они не заботятся о тебе. Не так, как семья. Не так, как я.

Я качаю головой еще до того, как он заканчивает.

— Это ложь. Ты их не знаешь.

Мягко он отвечает:

— Это правда, и где-то в глубине души ты это знаешь.

— Сай…

— Считает тебя своей лабораторной крысой. Ты — его курсовая работа, сынок. Твой диагноз, твое поведение — это его промежуточный проект. — Он поднимает руку, активно жестикулируя. — А Ник? Ему нужны твои связи в правоохранительных органах. Это единственный способ для него выпутаться из всех тех неприятностей, в которые он влипает.

— Да откуда ты вообще это берешь? — спрашиваю я, вытаращившись на него. — Ник никогда не просил, ни разу...

— Но ты просил. — Отец вздергивает подбородок, бросая мне вызов отрицать это. — Сколько раз ты звонил дяде только за этот год? Сколько раз ты использовал свои связи в полиции, чтобы вытащить Ника сухим из воды? Немного сокрытия здесь, немного вымогательства там. — Он смотрит на меня с грустью, полной сожаления. — Ты делаешь это, потому что ты хороший человек. Я это знаю. Ты хочешь заботиться о тех, кого любишь. Но иногда люди видят только то, что ты можешь сделать для них.

— Хватит. — Я вдавливаю пальцы в зудящие глаза, виски пульсируют. — Ты все перекручиваешь.

Но он прет напролом.

— Они всадят тебе нож в спину. Они используют тебя. Они подыгрывают твоим иллюзиям, чтобы ты чувствовал себя принятым.

— Заткнись, — качаю головой я, пальцы подергиваются от импульса, которому я даже не могу поддаться. Винни здесь нет, чтобы показать мне свою звезду, но я все равно пытаюсь их сосчитать, живо вызывая в памяти, представляя себе ее лучи.

Раз, два, три, четыре, пять...

— И даже не заставляй меня начинать разговор о девчонке Лючия, — продолжает отец легкомысленным тоном. — Разве это не слишком удобно, что дочь Короля оказалась в твоей постели?

Сбившись со счета, я огрызаюсь:

— Ты ничего о ней не знаешь.

Его ухмылка не сходит с лица, многозначительная и холодная.

— В моей постели побывало столько женщин вроде нее, что тебе и не снилось. Онаиспользует тебя, Ремингтон. Ради твоих денег, твоих связей и твоей власти. Ставь на нее свои метки — своих медведей и глупые звезды — но ни на секунду не думай, что она тебе верна.

Моя голова резко вскидывается, слова вонзаются в мои мысли, как кинжалы.

«...твои медведи и глупые звезды...»

Откуда, мать его, мой отец знает о ее татуировках?

— Отъебись! — кричу я ему, зажимая уши руками. — Ты врешь! Заткнись нахуй!

Я поворачиваюсь лицом к своему рабочему столу, делая глубокий вдох. Несколько вдохов, наполняя легкие воздухом, пытаясь успокоить разум. Вот что он делает, напоминаю я себе. Он колет, тычет и провоцирует, пока меня не перекрутит так, что я не смогу найти дорогу назад.

Но не теперь. Не с Винни.

Мои руки падают, с силой ударившись о металлический стол.

— Я не позволю тебе залезть мне в голову и играть с моим разумом. Люди могут проложить себе путь в твою жизнь и в твою постель обманом, но это не моя жизнь. У меня есть настоящие друзья, семья и девушка, которой я могу доверять.

Я произношу это вслух, стоя лицом к краскам, ручкам и кистям, расставленным на полке передо мной. Это адресовано не столько ему, сколько мне самому. Мантра. Но я должен посмотреть ему в лицо. Я знаю это. Сжав руки в тугие кулаки, я разворачиваюсь, готовый показать ему настоящую силу.

Но его там нет. Он больше не стоит в дверном проеме. Больше не высасывает мой воздух. Больше не существует. Я выбегаю в коридор и обнаруживаю, что он пуст.

Я моргаю, наполненный ослепляющей, разгоняющей кровь тревогой от того, что его здесь вообще никогда не было. Паника нарастает, смешиваясь с непреходящей горечью гадючьего дерьма глубоко в ноздрях. Господи. Был он здесь или нет, я позволил ему добраться до меня, но есть одна вещь, которую я ему не позволю.

Добраться до нее.