Ник

Лавиния берет мою руку в свои, ее пальцы мягко прикасаются к моей ладони, пока она осматривает мои костяшки. Свет в ванной не очень яркий, но я все равно могу сосчитать каждую ее ресничку, когда она моргает, поворачивая мою руку, чтобы взглянуть на ладонь. Парни снаружи, в гостиной, их голоса сливаются в знакомое бормотание за дверью ванной, а я наблюдаю за ней. Блядь, теперь я все время наблюдаю за ней.

В памяти всплывает мимолетное воспоминание. На днях, когда она брила мне лицо, стоя ровно на этом же месте, ее пальцы нежно касались моей челюсти. Если когда-то и были какие-то сомнения, тот опыт с ней окончательно все решил. Мне нужно, чтобы Лавиния была моей, так же сильно, как мне нужно дышать, и я сделаю все, что потребуется, чтобы у меня было больше таких мягких, сладких моментов.

Даже если это означает потерю частички себя.

Отвоевать ее у Лордов, силой уложить на лопатки — это были короткие пути. Легкий способ. Трусливая тактика, которая никогда бы не принесла мне ничего настоящего. Теперь я это понимаю. Обретение подлинных вещей — преданности, улыбок, нежности, уважения — требует такой работы, которую нельзя торопить или добиться через причинение боли.

Сейчас она делает то же самое: наклоняет мое лицо, выискивая повреждения. Я знаю, что они там есть. Он зацепил меня хуком по челюсти и расцарапал предплечье, как маленькая сучка. Впрочем, ничего серьезного. Я даже не чувствую, как щиплет.

На самом деле, я вообще ничего не чувствую.

— Он сопротивлялся, — говорит она, ее рот кривится в недовольную линию.

Я смотрю на нее. Конечно, он сопротивлялся. Перес был представителем Королевской знати. Мы всегда даем отпор. В этом нет ничего плохого. Я бы не получил такого удовольствия, если бы он этого не сделал. Все должно было произойти именно так. Схватка насмерть.

Она выглядит испуганной, когда я поднимаю руку, скользя пальцами по изгибу ее скулы. Кровь Переса, все еще липкая и влажная на моих руках, оставляет след на ее коже, и я слишком долго пялюсь на это: его кровь поверх ее крови.

Неправильно.

Я пытаюсь большим пальцем стереть кровавое пятно с ее щеки, но оно лишь размазывается все больше и больше, и это неправильно. Его не должно быть на ней в таком виде. От мысли о том, что она покрыта зловонием его смерти, мне вдруг становится тесно в груди, и я скребу по коже, чтобы стереть это, освободить ее от этого. Схватив ее за плечо, я с силой оттягиваю ворот ее футболки вверх, едва слыша растерянный звук, который она издает, когда я тру тканью по пятну, отчаянно желая, чтобы оно исчезло.

— Эй, — говорит она, ее рука обхватывает мое запястье. — Эй, все хорошо, давай просто...

Я замираю от того, как она звучит — тихо и успокаивающе, словно разговаривает с бешеным животным.

Полагаю, я им и являюсь.

Механически, я роняю футболку, отпуская ее, но от этого не становится лучше. Она по-прежнему смотрит на меня широко раскрытыми, встревоженными глазами, показывая мне тряпку, которой очищала мои костяшки. Без слов она подносит ее к своей щеке, стирая кровавый след, легко и просто.

Что-то внутри меня расслабляется, когда кровь исчезает.

Она опускает взгляд на губку, а затем на мои руки. Они все еще багрово-коричневые, кровь уже засыхает на моей коже. Я хочу рассказать ей, каково это было — повалить Переса на землю в борьбе. Как его шея из напряженной стала безвольной в одно мгновение. Я хочу сказать ей, что это было нелегко, но это было первое убийство в моей жизни, которое ощущалось как настоящая победа. Я хочу сказать ей, что Король Баронов был прав с самого начала.

Но у меня никак не получается вытащить это наружу. Все кажется странно холодным и онемевшим, и я не уверен почему. Я убивал десятки людей. Пули в черепах, распиливание костей, кровь и мясо — ничто из этого не в новинку для меня.

Так почему же я не могу, блять, расслабить свои мышцы?

Должно быть, дело в этом — в напряжении моего тела, натянутом как струна, готовая лопнуть. Оно нахлынуло на меня, когда я бил его, прижав Переса к земле за зданием спортивной кафедры. Было небрежно делать это там, не имея плана, но я не мог остановиться и не хотел. Снова и снова я вбивал костяшки ему в лицо. Я думал о щеке Лавинии, о следе, который он оставил, и тут на меня нахлынуло воспоминание. Лавиния падает на пол в моей спальне, ладонь прикрывает лицо, а мокрые глаза с ненавистью смотрят на меня снизу вверх. Внезапно Перес перестал быть просто Пересом.

Он стал мной.

Секундой позже я свернул ему шею — чистый, резкий хруст.

— Ладно, — говорит она, размеренно выдыхая. — Давай снимем это.

Она стягивает с меня футболку через голову, и я пытаюсь сотрудничать, поднимая заржавевшие, негнущиеся руки. Затем она принимается за джинсы: ее пальцы ныряют за пояс и расстегивают ширинку. Ее горло дергается от сглатывания, прежде чем она наклоняется, чтобы стянуть их вниз, вместе с боксерами. Мой член приветствует ее с энтузиазмом, подпрыгивая, когда его освобождают. Я не уверен, кто из нас больше шокирован его твердостью. Я не испытываю никаких чувств по этому поводу. Он пульсирует, но не жаждет. Желание, к которому не привязан мужчина.

Лавиния резко выпрямляется, отводя взгляд.

— Я сейчас вернусь.

Я стою, голый и возбужденный, пока она распахивает дверь ванной и подзывает Сая.

— Избавься от этого, — говорит она тихо, но все же слышимо. — Сожги их или еще что-нибудь?

Он отвечает:

— Твоя футболка, — и я бросаю взгляд в их сторону, замечая грязно-коричневый след в форме отпечатка моей руки, размазанный по ее плечу.

Она смотрит на него, а затем хватается за подол — порванный и растянутый после какой-то стычки в той кладовке — и стягивает футболку через голову.

— Это тоже.

Меня сбивает с толку осознание того, что они, вероятно, избавляются от головы. Разве они не понимают, что я принес ее сюда для нее? Хотя, полагаю, это не имеет значения. Весь смысл этого был потерян в ту же секунду, как она раскрыла рот и взвизгнула от ужаса при виде этого. Но я потратил дополнительное время, чтобы отпилить ее, и был так взволнован, когда вез ее сюда, чтобы показать ей, хотя теперь, когда я всерьез об этом задумываюсь, я не знаю, почему.

Широкие жесты никогда не были моим коньком.

Должно быть, Сай забирает у нее вещи, потому что мгновение спустя она закрывает дверь. Я молча наблюдаю, как она отодвигает занавеску в душе, наклоняясь, чтобы открыть кран. Ее рука тянется, чтобы проверить температуру воды, а затем она подкручивает вентиль.

Думаю, я хочу убить кого-нибудь еще.

Эта мысль резко оседает во мне, пальцы подергиваются от чего-то настолько глубокого и инстинктивного, что мне даже в голову не приходит это оспаривать. Переса было недостаточно, зияющая пасть внутри меня требовала большего. Следующим будет ее отец. Может быть, после этого — другие Графы. Сколько мужчин прикасалось к ней, не имея на то права? Смогу ли я убить их всех?

Да.

— Лезь в душ, ладно? — Она стоит передо мной, переминаясь с ноги на ногу, ее серые глаза изучают мои. — Хорошо, Ник? — Я перевожу взгляд на брызги воды, но когда я не делаю ни малейшей попытки шагнуть внутрь, она обхватывает себя руками. — Ты меня реально пугаешь.

Мой взгляд метнулся к ее глазам, и я вижу это. Искру неуверенности. Я подмечаю:

— Ты боишься. — И, если так подумать... — Ты всегда меня боишься.

Я бы извинился, но не уверен, за что мне следует извиняться. За свое существование, наверное.

Просто я такой, какой есть.

Часть сомнений улетучивается, уступая место проницательному взгляду и изогнутой брови.

— Умоляю. Тебе бы хотелось быть пугающим. — Я смотрю на ее грудь, на выпуклости поверх лифчика, на наполовину законченного мотылька, чьи крылья раскинуты так же широко, как пара покорных бедер. — Как ты его убил?

«Он мертв. Какая разница?»

Не всегда.

Но для нее это имеет значение.

Я отвечаю, поднимая руки, показывая ей свои пустые, испачканные кровью ладони.

Она смотрит на них, и вся броня, в которую она куталась весь день, внезапно спадает.

— Господи, Ник, тебе не обязательно было...

— Обязательно. — Что бы ни прозвучало в моем голосе, это заставляет ее взглянуть на меня, ее глаза смягчаются, когда мы оба вспоминаем одни и те же слова.

«...убить кого-то голыми руками — это акт любви».

Вот так просто, оно того стоило.

Секундой позже она заводит руки за спину, расстегивая лифчик. Но она прижимает его к груди, не давая ему упасть.

— Я-я пойду с тобой, хорошо? Нам нужно смыть всю эту кровь. — Она нервно кусает губу, спрашивая: — Ты пойдешь туда со мной?

Я безучастно киваю.

— Хотелось бы, чтобы ты хоть что-нибудь сказал.

Когда я этого не делаю, ее лицо поникает, превращая онемение в моей груди в еще большую пустоту. Она раздевается, обнажаясь передо мной. Вид ее тела — это первое, что почти ломает лед, наросший вокруг моих легких.

Почти.

Взяв меня за руку, она заводит меня в душ, перекидывает одну ногу через бортик ванны, затем вторую, пристально наблюдая, как я повторяю за ней. Думаю, я бы, наверное, размозжил себе голову о стену, если бы она попросила меня об этом прямо сейчас, но ведь со мной всегда так было, не так ли? Я не создан для того, чтобы самому управлять собой. Я создан, чтобы выполнять приказы. Быть орудием хаоса. Солдатом. Остро заточенным инструментом.

Мягко она командует:

— Опрокинешь для меня голову назад?

Я подчиняюсь.

Если мне и суждено быть чьим-то оружием, то я буду ее.

Вода бьет по голове, щекотно стекая по шее, плечам, спине. Мне не хорошо и не плохо, и я до сих пор не уверен, куда подевались все чувства. Поскольку этот набор движений я заучил наизусть, я мочу волосы, позволяя ручейкамничего стекать по моему лицу.

— Хорошо, вот так хорошо, — говорит она, и от этой похвалы что-то внутри меня вырывается на свободу, содрогаясь от удовольствия. Я смотрю, как она делает паузу, внимательно изучая меня. — Сможешь сам помыть голову, пока я буду отмывать с тебя все это? — В ответ на мой кивок она тянется за моей спиной, чтобы намочить новую, чистую губку, шепча: — Хорошо.

Мой желудок сжимается.

Я едва успеваю выдавить каплю шампуня на ладонь, как замираю без движения, оцепенев от прикосновения ее рук, скребущих намыленной мочалкой по моим мускулам. Она принимает это как должное, используя мою рассеянность, чтобы смыть кровь с кожи на моем предплечье, пока я так и стою, наполовину зависнув с пригоршней шампуня.

— Я не знаю, что произошло, или каково это — сделать такое с кем-то. — Она смотрит мне прямо в глаза, произнося эти слова, ее губы плотно сжаты. — Но мне нужно, чтобы ты сейчас вернулся к нам, хорошо?

Я рычу, когда она опускает мочалку ниже, случайно задев мой член рукой.

Она опускает на него взгляд, а затем переводит на мою грудь, покрытую пеной, которая стала розовой.

— Это то, что тебе нужно? — спрашивает она, делая паузу, чтобы уловить мою реакцию, когда снова касается его.

Мои глаза закрываются, губы приоткрываются, пропуская вздох.

Медленно, ее пальцы смыкаются вокруг ствола, ее ладонь, горячая и мягкая, совершает скользящее, гладкое движение вверх-вниз. Я скорее слышу, как она приближается, чем чувствую, мягкость ее шепота касается моего уха, когда она приказывает:

— Вернись ко мне, Ник.

Одна моя рука резко выбрасывается вперед, с силой ударяясь о стенку душа, в то время как другая хватает пригоршню ее волос. Каким-то образом, сквозь ослепляющую потребность повернуть мое лицо к ее, я нахожу в себе силы ненавредить. Не дергать ее за волосы. Не принуждать ее к еще одному поцелую. Я просто удерживаю ее, достаточно близко, чтобы чувствовать ее дыхание на своем подбородке. Если бы она стала сопротивляться, я бы отпустил ее, но она этого не делает.

И именно тогда это вырывается наружу, небрежное, как открытая рана.

— Мне жаль. — Она замолкает, и я качаю головой. — Не из-за Переса. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что я так долго тянул. — Вода хлещет на нас, ее рука все еще на моем члене. — Мне жаль, что я вернул тебя обратно, и за все, что было раньше. Я не понимал этого, пока не стало слишком поздно, и это, наверное, нихуя не стоит, но на случай, если тебе нужно это услышать, я скажу. — Наши лбы соприкасаются. — Прости меня.

Она поднимает лицо ко мне, ее рука сжимает мой член, а губы скользят по моим.

Я приоткрываю губы, замерев так неподвижно, что когда она проводит языком по контуру моего рта, я даже не подаюсь к ней навстречу. Я лишь высовываю свой язык, встречая ее глубоким, отчаянным рокотом, вырывающимся из груди. Лавиния целует меня осторожно, как будто я динамитная шашка, готовая взорваться.

Возможно, она знает меня лучше всех, живых или мертвых.

Всё это время ее рука скользит вверх и вниз, посылая каскад искр по моим нервам. Я всплываю на поверхность так постепенно, что даже не осознаю, как толкаюсь бедрами в ее кулак, пока она не начинает раскачиваться вместе со мной, ее ресницы, мокрые от воды, лежат на ее ушибленной щеке.

— Так хорошо? — спрашивает она в мои губы, ее ладонь скручивается на самой головке. Это заученное, выверенное движение выбивает рык из моего горла, и она проглатывает его вместе с очередным поцелуем, вытягивая из меня эту болезнь. Теперь я понимаю, что это такое. Шип, застрявший под кожей, гноящийся, переходящий в сепсис.

И она вытаскивает его, выглядя так охуительно красиво, пока дрочит мне, ее отяжелевшие глаза моргают и открываются, чтобы посмотреть, как я задыхаюсь от этого, гоняясь за ее вишнево-красным ртом, словно за маяком во тьме. Затем ко мне возвращаются руки. Кисти. Плечи. Я использую их, чтобы прикасаться к ней, кончиками пальцев задевая упругие бока ее грудей. Она вздрагивает, но подается ко мне, ни приглашение, ни протест. Просто осознание.

Мои яйца сжимаются в тугой комок еще до того, как я готов дать всему волю. Дело не только в самом предвкушении оргазма, а в затяжном онемении, которое сдерживает его на расстоянии. Я не готов ощутить всё это — злость, горечь, укол боли, которую почувствую, когда она выйдет отсюда, чтобы вернуться в постель моего брата. Здесь — в тишине, в тайне, во тьме — Лавиния принадлежит мне.

Там, на свету, она принадлежит им.

Это вздымается внутри меня, как бурная волна, натягивая нить все тоньше, пока она не рвется, и блядь. Блядь, я надеюсь, она сможет меня простить. Я хватаю ее за бедра и толкаю назад, слишком сильно, слишком быстро, ее спина ударяется о стену. В ее глазах вспыхивает паника, которую я не хочу там видеть, поэтому я зарываюсь лицом в ее шею, начиная резко и сильно биться бедрами в кольцо ее руки, кончик моего члена втыкается ей в бедро. Я опускаю руку, чтобы схватить ее за задницу, как будто прижимая ее ближе к себе, я не рушу свое же собственное, блять, трение. Я трахаю ее руку, как будто этого когда-либо может быть достаточно, хрипя ей в шею с каждым ударом моего тела о ее.

Ее свободная рука находит путь к моим волосам, поглаживая более нежно, чем того требует момент.

— Вот так, — шепчет она, слова получаются рваными из-за того, что мои бедра с силой врезаются в нее. И хотя я весь — сплошные натянутые сухожилия и дикие толчки, она — само воплощение нежности и мягкости. — Ты так хорошо справился, Ник. Кончи для меня сейчас, хорошо?

Я бы не смог сдержаться, даже если бы захотел.

Я резко бросаюсь вперед, мои пальцы сжимаются на ее шее достаточно сильно, чтобы оставить синяки, когда оргазм прорывается сквозь меня. Он изливается на ее бедра неистовыми толчками, и я даже не узнаю тот звук, который я вжимаю в ее плечо, тихий, но исступленный.

Ее руки обвивают мою талию, и она прижимает нас друг к другу, наши тела, мокрые и голые, сливаются воедино. Я чувствую не только разрядку, но и подъем и спад своего дыхания, стук своего сердца и всю ее кожу, живую, прижатую к моей.

Тьма манит меня. Я чувствую ее в нескольких дюймах, но эта девушка... эта женщина... вытащила меня обратно, и я буду цепляться за нее, как за спасательный круг, так долго, как она мне позволит.

Чего я не знаю, так это того, к чему приведет мой акт мести, но жители Форсайта должны уяснить одну вещь: никто не смеет трогать Герцогиню, кроме ее Герцогов, и оставаться в живых.

Даже если это означает начало войны.