Лавиния

Ник проходит мимо меня, пока я сижу за кухонным столом и читаю эссе о дисморфофобии. Это не домашнее задание — по крайней мере, не то, за которое я получу какие-либо академические баллы. Я всегда отдавала себе отчёт в том, что большая часть роли Герцогини — это зализывание ран, сшивание Герцогов по кусочкам. Так было всегда: кто-то из студентов-медиков сидел в башне, чтобы обрабатывать травмы после боёв. Женщина, которая будет выхаживать и исцелять.

Но так вышло, что самые большие раны моих Герцогов — это не те раны, которые я могу зашить.

Я поглощена материалом, пока не замечаю обнажённую грудь Ника на периферии своего зрения.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он входит в ванную.

Жить с Ником в эти дни — какая-то дикость. Я привыкла быть пленницей, за которой он присматривал, а потом — пленницей, которой он владел. Я только начала свыкаться с мыслью о жизни с кем-то, кого я ненавижу, всегда настороже, прислушиваясь и наблюдая за его движениями.

С той самой ночи в склепе всё изменилось.

Я знаю, что дело не только во мне. Он перестал сверлить остальных взглядом, когда они упоминают, что хотят меня куда-то взять. Он не ходит за мной на занятия. Он наблюдает за мной, когда мы дома, но уже не с той удушающей, маниакальной интенсивностью, из-за которой мне всегда смутно казалось, что я так и не покинула мотель "Крейн". Мы вращаемся друг вокруг друга по орбите, и если нужно поговорить, мы говорим. Без неприязни. Без злости. Без горечи.

Чего-то не хватает, и я почти уверена, что мы оставили это на ступенях склепа Баронов. Он был готов умереть за меня. Я была готова спасти его. Нравится мне это или нет, но это что-то значит.

Соглашение, скреплённое кровью.

Я не могу перестать смотреть на него, отслеживать его движения, шпионить за ним через крошечную щелку в двери ванной, которую он оставил приоткрытой. Откинувшись назад, я вижу, что он стоит у раковины — широкая, покрытая чернилами спина без рубашки — и вглядывается в зеркало. Когда он рядом, в моей груди возникает особое чувство. Оно сложное и запутанное, но в нём сквозит странный трепет, будто я встретила кого-то нового.

И я его не ненавижу.

Но всё это не отменяет того факта, что Ник — невыносимый мудак. Горячий мудак, но всё же мудак. Я не забыла, кем он был, но не могу отрицать и того, кем он стал.

Закрыв учебник, я вдруг слышу шум льющейся воды. Не душ. Определённо раковина. Я медленно сползаю с барного стула и подхожу к двери ванной. Он разглядывает своё лицо в зеркале, крутит и вертит шеей, рассматривая бороду.

— Что ты делаешь? — выпаливаю я.

Он снова проверяет своё отражение и дёргает за густые волосы.

— Сбриваю это.

— Зачем?

— Ну, — его глаза метнулись к моим. — Я не отращивал её специально.

Точно. Он отрастил её, потому что был заперт в клетке.

— Так что это не совсем в моём стиле, — продолжает он, подставляя пальцы под струю воды. Раковина уже почти полная. — Это просто побочный продукт ситуации, которую я позволил вывести из-под контроля. — И снова наши глаза встречаются в зеркале. — Очевидно, всё вышло из-под контроля ещё до ситуации в доме Дэниела, но... ты понимаешь, о чём я.

Понимаю, если не считать...

— Хм.

Он поворачивается.

— Что?

Пожав плечами, я отвечаю:

— Не знаю. Звучит так, будто вместе с волосами на лице у тебя произошёл небольшой эмоциональный рост.

Он стонет, и это меня пугает.

— Тебе реально нужно завязывать с книжками Сая по психологии.

Я пялюсь на него, но не ухожу. Не думаю, что когда-либо слышала, чтобы Ник так стонал. Вне секса. Просто потому, что его что-то раздражает. Это так... по-человечески. Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Я думала, ты её оставишь.

— Какая тебе разница? — Он поглаживает подбородок. Борода отросла до такой степени, что стала мягкой. Я отчётливо помню это с той ночи в комнате для вечеринок, когда целовала его. Вдруг его глаза метнулись к моим. — Тебе нравится?

Я закатываю глаза.

— Это довольно известный факт, что борода делает мужчину в геометрической прогрессии привлекательнее.

Его ответной ухмылки почти достаточно, чтобы застонала уже я.

— Тогда мне точно нужно её сбрить. Ник Брюин не может стать ещё красивее. Мужчины и женщины просто начнут кончать при одном только взгляде на меня.

Я фыркаю.

Он пожимает плечами.

— Просто констатирую факты, Ласточка. Не я сам дал себе это прозвище.

— Нет, я уверена, ты бы выбрал что-нибудь куда более скромное.

Я наблюдаю, как он выдавливает на ладонь густой слой крема для бритья, а затем окунает бритву в воду. Его бровь приподнимается, и наши взгляды встречаются в зеркале.

— Погоди. — Он замирает, пена в считанных сантиметрах от его лица. — Так тебе нравится?

Как олень в свете фар, я застываю, совершенно не в силах ответить. До этого я не лгала. Бороды на мужчинах — это повсеместно сексуально, и ему она делает большое одолжение. С ней он выглядит суровым и мужественным, слегка измождённым, как человек, который через многое прошёл. В этом есть честность и подлинность, которые Реми научил меня ценить в людях.

И меня это в какой-то мере бесит.

Отчасти это напоминание о том, как она появилась. Я не жалею о том, что заперла Ника в той клетке, но это не значит, что я этим горжусь. Мне показали часть самой себя — ту самую сущность гадюки, — и теперь я учусь быть с ней поосторожнее. Это было лишь средством достижения цели. Око за око.

Но другая часть меня просто скучает по его лицу.

Не то чтобы я провела рядом с этим мужчиной два года и ни разу не заметила, насколько он привлекателен. В некоторые ночи это было единственным светлым пятном в моей жизни. Смотреть на него, оценивать линии его лица и то, как оно меняется при его ухмылках. В мире, таком же уродливом, как наш, приятно видеть что-то красивое. Ник Брюин, без сомнения, — произведение искусства. Он уже покрыл его чернилами Реми и всем этим стоицизмом Южной стороны. Борода — это просто ещё один слой, за которым он может спрятаться.

Мои щёки вспыхивают, и я отвожу взгляд, не в силах вынести его реакцию.

— Без неё лучше.

Возникает долгий момент тишины, а затем — плеск воды.

— Ладно.

Когда я снова поднимаю глаза, Ник намыливает лицо. Его взгляд пристально прикован к процессу в зеркале, но я вижу удовлетворённый блеск в его глазах, от которого мои внутренности сжимаются от смущения. Я не знаю, почему остаюсь, мои ноги словно приросли к полу, пока я наблюдаю за ним, но, возможно, это потому, что мне хочется увидеть, как этот слой исчезнет, обнажив настоящего Ника Брюина под ним.

Когда он поднимает бритву, его запястье дёргается. Он встряхивает рукой, но это заставляет меня выпрямиться, плотно сжав губы в мрачную линию.

— Это всё ещё из-за ударов током?

— Ерунда, — отвечает он, разминая кулак. — Это почти прошло.

Внезапно я понимаю, почему он всё это время не сбривал бороду.

Я тяжело, всем телом вздыхаю и подхожу, чтобы выхватить бритву.

— Повернись и держи рот закрытым.

Я уже жалею об этом, когда он подчиняется, откидываясь на край раковины; его торс — длинная, мускулистая, покрытая татуировками дуга, пока он смотрит на меня сверху вниз.

— Решила привести меня в порядок, Ласточка?

Я хмурюсь, хватая его за подбородок, чтобы повернуть в сторону.

— Перестань меня так называть. — Я делаю первый штрих бритвой вниз по его щеке, а затем тянусь мимо него, чтобы окунуть её в воду.

— Мотылек звучит уже не так, — отвечает он, его взгляд опускается на мою грудь. — Хотя, думаю, я понимаю. Хрупкие крылья. Тянется к яркому пламени. Ночная. — Его глаза вспыхивают, и он улыбается той половиной рта, которая не натянет щёку, которую я брею. — Помнишь, как ты не спала всю ночь? Ещё тогда, в мотеле? — Я неопределённо мычу, ведя бритвой по его челюсти. — Мне стоило чертовских усилий находить места, где можно было достать тебе еду. Всё приличное закрывалось в одиннадцать, поэтому мне приходилось уезжать всё дальше и дальше, чтобы найти для тебя что-то новенькое.

Я хмурюсь — наполовину от сосредоточенности, наполовину от воспоминаний. Микроволновка и холодильник были в числе первого, что они вынесли из моей комнаты.

— Как это предусмотрительно с твоей стороны. Хватит пялиться на мои сиськи. — Я щелкаю его по подбородку, и он наконец-то поднимает его.

— Конфеты и газировку достать было легко, — бормочет он, кадык дёргается под бритвой. — Полно круглосуточных заправок.

Сделав паузу, я окунаю бритву и говорю:

— Я знаю, что ты делаешь, Ник.

Я, вероятно, была первым человеком, о котором ему когда-либо приходилось по-настоящему заботиться. Первым человеком, которого ему нужно было кормить. Первой женщиной, которой ему пришлось покупать тампоны. Первой жертвой, выживание которой зависело от него.

— Тогда ты старался для меня как мог. В большинстве случаев. — Я многозначительно смотрю на него, вспоминая прошлое Рождество. — Я всё понимаю. Но это не делает тебя героем.

Он моргает, его голубые глаза темнеют в тусклом свете ванной.

— Я знаю это.

— Но, — добавляю я, наклоняясь, чтобы подобраться под подбородок, — спасибо.

У меня начинает получаться лучше.

Благодарить его.

Я стряхиваю это с себя, как что-то грустное и колючее, окуная бритву, чтобы начать с другой стороны. Когда его рука ложится мне на бедро, я даже не вздрагиваю; это движение кажется таким непринужденным и сдержанным, что в нём нет никакой настойчивости.

А затем он произносит:

— Что бы ты ответила, если бы я сказал, что хочу тебя поцеловать?

Я тяну бритву вниз, чувствуя текстуру волос, когда срезаю их.

— Я бы ответила, что у меня в руках бритвенное лезвие у твоего горла, — бормочу я, сосредоточенная на задаче. — Так что будь осторожен.

— Я бы позволил тебе порезать меня, — говорит Ник. Резко сменив тему, он добавляет: — Тебе не следовало показывать Реми череп.

Я поднимаю глаза на него, пытаясь найти в этом связь. Был момент, когда я думала уклониться от ответа с Реми, но он длился недолго.

— Мне нужно быть с ним честной. Настолько честной, насколько я могу. Он понимает.

Ник хмыкает, поворачиваясь так, чтобы я могла добраться до его второй щеки.

— Ему нечего было сказать по этому поводу? Какие-нибудь воспоминания?

— Ничего. — С горечью я вспоминаю слова, слетевшие с его губ, когда он увидел череп Летиции. — Он сказал, что она прекрасна.

Ник смотрит на меня, эти голубые глаза ищут, вторгаются в душу, вычисляют. В конце концов, он фыркает.

— Ты ревнуешь? К черепу.

— Ничего подобного.

— Мне ты можешь не пиздеть, Ласточка. Я тоже младший ребёнок в семье. — Его большой палец поглаживает моё бедро, нежный, успокаивающий жест, и когда он говорит, его голос звучит тихо. — На твоем фоне она была просто тусклой свечой.

Бритва замирает, и я стараюсь — правда, изо всех сил стараюсь — не смотреть ему в глаза. Но у меня не выходит. Это мало что значит. Ник не знал её при жизни и не из тех парней, кто оценил бы её после смерти. Тем не менее, что-то успокаивается у меня внутри, когда я это слышу. Ещё никогда прежде никто не предпочитал меня Летиции Лючии.

Откашлявшись, я возвращаюсь к делу, пытаясь выбросить это из головы.

— Свеча никогда не была тем огнем, о котором я беспокоилась.

Большой палец Ника продолжает двигаться, медленно очерчивая круг на моём бедре.

— Значит, ты знала? Об арсенале Лайонела.

— Конечно, я знала. — Я снова окунаю бритву, возвращаясь к его бакенбардам. — И Летиция знала. — Вдруг я задаюсь вопросом: — А откуда знаешьты? Сомневаюсь, что даже Графы в курсе. Может быть, Перес.

Он глубоко хмыкает в горле.

— У меня свои методы. Но это заставляет меня задуматься, а не она ли...

Я понимаю, когда слова обрываются, а большой палец Ника замирает, что он что-то недоговаривает ради меня. С раздражением я говорю ему:

— Можешь сказать.

Я всё равно уже знаю.

— Летиция, вероятно, и была целью, — говорит он, его взгляд ускользает, когда я поворачиваю его голову. — Тейт была слишком чистой, слишком незначительной фигурой, и если то, что сказал нам Король Баронов, правда... если мы бьемся не в своей весовой категории...

— Тогда это королевское дерьмо. — Я киваю, уже осознав это. — А Тейт и Реми, вероятно, были просто сопутствующими потерями.

— Именно так.

Я вижу, что его мозг работает на пределе, когда он даже не пытается украдкой взглянуть на мои сиськи, пока я снова окунаю бритву.

— Хочешь знать, кто был её врагами, так ведь?

Его большой палец снова начинает поглаживать меня.

— Самый очевидный враг это ты.

— Я не...

Ник закатывает глаза.

— Я знаю. Я просто к слову. Кто мог ненавидеть Летицию так же сильно, как ты?

— Никто. — Я фыркаю, продвигаясь к его рту. — Это невозможно.

Осторожным шёпотом, поджав губы, чтобы мне было удобнее, он спрашивает:

— А твой отец мог это сделать?

Летиции нет уже больше двух лет. Разумеется, я думала об этом.

— Что тебе нужно понять о моём отце, так это то, что он дорожит своими инвестициями. Летиция была его крупнейшим вложением. Он лепил её, создавал из неё ту, кем она должна была для него стать... — Вздохнув, я наклоняюсь ближе, осторожно обходя ложбинку над верхней губой. — Вот почему Перес всё ещё в очереди на Королевский титул. Не потому, что он лучший, самый умный или самый сильный. А потому, что мой отец уже вложился в него.

— А Пересу нужна была она, — он многозначительно смотрит на меня, — илиты, чтобы укрепить свои позиции, так что это, вероятно, был не он.

Я соглашаюсь.

— Перес недостаточно умён, чтобы всё это скрыть. Он хорош в том, чтобы забирать людей. Похищать их. Прятать их. Но замести следы двойного убийства? — Покачав головой, я медленно прохожусь лезвием по уголку его рта.

— Реми сбежал, — говорит он, его взгляд затуманивается. — Он бы не стал убегать от какой-то пешки вроде Переса.

— Тем более после того, как на его глазах убили подругу, — предполагаю я.

Ник замолкает, пока я заканчиваю, сканируя каждый дюйм его лица на предмет пропущенных участков. Когда я беру полотенце, чтобы вытереть крем для бритья, обнажая кожу под ним, то отступаю на шаг и указываю на зеркало.

— Ну?

Кажется, он выныривает из какой-то глубокой, тёмной дыры в своём сознании, поворачиваясь, чтобы взглянуть на своё отражение. Подняв руку, он проводит по углу челюсти.

— Сама скажи, — говорит он, встречаясь со мной взглядом через зеркало. — Тебе так нравится?

Я неловко переминаюсь.

— Не вижу причин, почему моё мнение должно иметь значение.

Он опускает подбородок, впиваясь в меня тёмным взглядом.

— Ласточка, твоё мнение — единственное, которое имеет значение.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу, не понимая, как он может вот так просто говорить подобные вещи. Я знаю, что он хочет меня. Ник — самый прямолинейный человек из всех, кого я знаю, когда дело касается попыток завладеть моим вниманием. Всё дело в этой его прямоте. В отсутствии страха. В полном отсутствии стыда.

— Моё мнение? — Я кидаю в него полотенце, пытаясь снять напряжение. — Твоё лицо — единственное, что в тебе есть хорошего.

Он ловит полотенце, его глаза вспыхивают от восторга. Указав на меня пальцем, он говорит:

— Видишь ли, я знаю, что ты убеждаешь себя, будто это оскорбление, но мы оба знаем, что это комплимент.

Круто развернувшись, я выхожу из ванной с пылающими щеками.

Я усвоила, что если использовать достаточно смазки, их легко снять. Иногда это тяжёлый труд, и к моменту, когда всё заканчивается, руки просто отваливаются, но не буду отрицать, что испытываешь странное удовлетворение, когда оно наконец-то освобождается — податливое и скользкое.

— Попались, — говорю я, с ухмылкой глядя на коллекцию деталей часов. У меня ушло несколько дней, но я наконец-то разобрала весь этот блок на части. Мне нужно только отшлифовать, очистить и смазать его, а затем собрать обратно.

Я собираю латунные детали в руки и несу их вниз, на свой ярус, где оставила чистящие средства.

— Выкуси, уебок. — Из гостиной доносится голос Ника. — Двадцать. Разъебал.

— Единственное, что ты разъебываешь это свой хер, — отзывается Реми, — о свою руку, по ночам, в своей комнате, в одиночестве.

До меня доносится тихий смешок Сая:

— Разъебал, Рем.

Звук хлопающих друг о друга ладоней эхом разносится под высокими потолками. Я закатываю глаза, твёрдо решив игнорировать это.

— Хули ржешь? — спрашивает Ник запыхавшимся голосом. — Ты дотянул до семнадцати.

— Во мне на двадцать фунтов больше мышечной массы, чем в тебе, братишка, — отвечает Сай. — Что просто означает, что мне и поднимать нужно больше.

Я заканчиваю сортировать фурнитуру и в качестве награды позволяю себе заглянуть вниз. Они стоят вокруг турника, установленного между двумя балками, который я периодически использовала как импровизированную бельевую верёвку. Все трое в разной степени раздетости. Ник и Реми, как всегда, без рубашек. На Сае футболка с оторванными рукавами и вырезанным воротом. Я уже поняла, что соревнования по подтягиваниям, а также отжимания, пресс и бег на милю на скорость — обычное дело у этих парней. Я знала, что у них дух соперничества в крови, в этом вся их суть, но теперь, когда они стали лучше ладить, это вышло на новый уровень. Я никогда не знаю, когда произойдет очередное спонтанное состязание, но до сих пор это случалось в спортзале, проходя мимо пустой детской площадки и однажды — на парковке в кампусе.

Сегодня утром они соревновались, кто первым закончит завтракать.

Мальчишки.

— Тут он тебя уделал. Сай — тот ещё раскачанный ублюдок. — Волосы Реми убраны с лица одной из моих резинок, и, кажется, мне это нравится — беспрепятственный вид на его зелёные глаза, когда он расплывается в ухмылке. — Хотя, если бы мне приходилось сжигать столько сексуального напряжения, я бы, наверное, тоже был рельефным.

Беззаботная ухмылка Сая мгновенно исчезает, сменяясь хмурым взглядом.

— Заткнись.

— Не-а, — говорит Ник, хмуро глядя на непристойные мышцы брата, — я достаточно мужик, чтобы признать: единственный дополнительный вес, который в тебе есть по сравнению со мной — это твой член.

— Я сказал, заткнись, — повторяет Сай, врезав кулаком по бицепсу Ника. Если Нику и больно, он этого не показывает, лишь одаривает брата насмешливой ухмылкой.

— Хм. — Лоб Реми задумчиво морщится. — Как думаете, член весит больше, когда он стоит, или столько же, когда он вялый?

— О чём ты, блядь, вообще? — спрашивает Ник, пытаясь ударить Сая, но промахивается, когда тот уворачивается.

— О членах, — подчёркивает Реми, вздёрнув брови. — Разве мы только что не о них говорили?

— Мой член весит одинаково всё время, — говорит Сай, скрестив руки на груди.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Ник, выходя из боевой стойки. — Ты его взвешивал?

Сай отшатывается.

— Чего? Нет.

— Боже мой, — добавляет Реми со смехом. — Ты это делал. Эй, я не осуждаю. Вы бы все охуели, какие эксперименты я ставил бы над своим членом, если бы он выглядел как твой.

Кончики ушей Сая внезапно загораются красным.

— Нет, я его, блядь, не взвешивал! Я просто знаю.

— Знаете, есть способ это проверить, — предлагает Реми, кивая в сторону кухни. — У нас есть кухонные весы.

— Ебануться, нет! — возмущается Сай. — Мыне будем взвешивать хуи.

— Почему? Ссышь, что не оправдаешь ожиданий? — Боже, Ник великолепен в перепалках, но ещё лучше у него получается провоцировать брата. — А может, ты просто боишься сравнить и понять, что твой хер — не такая уж, блядь, огромная проблема, как ты думаешь.

— Господи, я не собираюсь...

В моей голове что-то щёлкает.

— Стойте! — кричу я, вскакивая. Это тот самый шанс, которого я ждала. — Я думаю, Ник прав.

Три пары глаз поворачиваются ко мне.

— Ещё бы ты так не думала, Ласточка. Я всегда прав. — Ник самодовольно ухмыляется, когда я спускаюсь по лестнице, а Арчи крутится у моих ног. — А в чём именно я прав на этот раз?

— В том, что член Сая — это не такая уж огромная проблема. — Я подхожу к ним, и меня окатывает их тёплым запахом пота. — И ему не стоит стесняться того, что он отличается, потому что все мы разные.

Сай оборачивается и сверлит меня тяжёлым взглядом.

— Ты серьёзно предлагаешь мне вытащить хуй и взвесить его на кухонных весах, чтобы доказать какую-то хрень про позитивное отношение к своему телу?

— Боже, нет. — Я поднимаю руки. — Пожалуйста, не кладите свои члены на кухонные весы. Я использую их, чтобы взвешивать порошок для смузи. — Осторожно я предлагаю: — Но, может, пришло время перестать стигматизировать особенность Сая.

— Ты снова читала мои книги по психологии? — спрашивает он, надвигаясь на меня со сжатыми кулаками. — Я же велел тебе, блядь, прекратить!

Это опасная территория. Во-первых, я вообще-то не учусь на психолога, а даже если бы и училась, у меня нет квалификации ставить какие-либо диагнозы. Но каждую ночь я ложусь спать с Саем. Каждую ночь скольжу под его простыни. Каждую ночь я прикасаюсь к нему, моя рука скользит под его одеялом, пока он зарывается головой обратно в подушку. Он стал лучше целовать меня — до и во время — даже если обычно поцелуи случаются внезапно, словно он вдруг вспоминает о чём-то забытом. И эти поцелуи — они наэлектризованные, полные энергии, заряженные тем же напряжением, которое я чувствую под своей ладонью, когда довожу его ласками до дрожи.

Но мы упёрлись в стену.

Он почти никогда не позволяет мне смотреть на свой член в процессе.

Медленно я начинаю:

— Пенильное дисморфическое расстройство — это...

Реми и Ник взрываются смехом, как бы они ни старались его сдержать, а Сай громко рявкает:

— ИДИ НАХЕР!

Раздражённая, я скрещиваю руки на груди.

— У тебя, блять, проблемы, Сай!

— А ты, блять, никак не перестанешь читать мои учебники! — Сай круто разворачивается и решительно шагает к своей комнате.

Я поднимаю руку, приказывая Реми и Нику подождать секунду, и иду за ним. Когда я захожу к нему в комнату, он срывает с себя футболку; мускулы перекатываются под его тёплой, смуглой кожей.

Я стараюсь говорить тихо, мягко:

— Сай...

— Я не буду этого делать. — Он роется в ящике комода в поисках чистой футболки. Мышцы на его спине перекатываются, заставляя племенную татуировку двигаться в такт. — Я не собираюсь выставлять себя напоказ перед этими придурками только ради того, чтобы они могли надо мной поржать.

— Никто над тобой не смеётся. — Он одаривает меня тяжёлым взглядом. — Ладно, ну, они всегда будут тебя подкалывать, такие уж вы, когда собираетесь вместе, но я правда думаю, что они хотели бы помочь, если бы знали как.

— Разговоры о моём уродливом члене тут не помогут. — Он с грохотом захлопывает ящик комода. — Как думаешь, откуда всё это взялось, Лавиния? Думаешь, оно возникло из ниоткуда? Меня тошнит от того, что люди это обсуждают!

— Они его уже видели.

— Не так... — Он понижает голос, шипя: — Не втаком виде.

Размеренно выдохнув, я говорю:

— Твои комплексы по этому поводу тормозят тебя, и ты знаешь это не хуже меня. Я не говорю, что ты должен постоянно им размахивать. Я лишь говорю, что тебе не следует его ненавидеть, и это может быть способом дать тебе понять, что всё не так уж плохо. — Когда он лишь упирается ладонями в комод, кипя от злости, я решаю сменить тактику. — Пожалуйста? — Я встаю позади него и кладу руку ему на бедро, наблюдая, как прикосновение волной отзывается в его мышцах. — Я в долгу не останусь, — добавляю я, дыша прямо на его татуировку. Грязная тактика, без сомнения. — И ты не будешь выглядеть глупо. Я об этом позабочусь.

Он поворачивается, вскинув бровь.

— Серьёзно?

Скептицизм в его голосе граничит с насмешкой, но я всё равно отвечаю:

— Обещаю.

У Сая есть пунктик по поводу имиджа, который раздражает, но он вполне нормален. Он хочет, чтобы все знали, что он лучший. В учёбе, в драках.

В сексе.

Я понимаю, что он сдаётся, когда он шумно выдыхает — от этого глубокого вздоха его плечи сжимаются.

— Чтоб вас всех.

Я хватаю его за руку, таща очень сопротивляющегося Герцога обратно в общую комнату. Ник сидит на одном конце дивана, а Реми опирается на другой, дразня Арчи верёвочкой.

— Садись, — говорю я Саю, указывая на место посередине. Он втискивается между ними, и я поворачиваюсь к ним лицом с противоположной стороны журнального столика.

— Какой план, Ласточка? — Ник сжимает ладонью свою промежность. — Нужно показать Саю, как уверенный в себе мужчина относится к своему члену?

Ну и гондон.

Но...

— Честно говоря, именно этого я от тебя и хочу...

Не успеваю я договорить фразу, как Ник встаёт, стягивая с бёдер шорты, а затем и боксеры.

— Вот так?

Я слишком долго пялюсь на это, разглядывая дорожку волос, вялый член, покрытые татуировками костяшки пальцев, скрывающие его яйца, когда он берёт их в ладонь.

— Да. — Я сглатываю, отрывая взгляд от его тела. — Именно так.

Я уже какое-то время живу с тремя парнями, и достаточно часто бывала в спортзале, так что у меня за плечами немало случаев демонстрации членов. Иногда я задаюсь вопросом: это просто жизнь с парнями такая, или это чисто фишка запада?

Ник скидывает шорты, а Реми, очевидно, не готовый оставаться в стороне, поднимается.

— Винни, твой парень — художник. Парочка занятий по пластической анатомии, и ты привыкаешь к тому, что члены часами маячат у тебя перед лицом.

— А как насчёт сисек? — спрашивает Ник совершенно серьёзным голосом. — И кисок?

Реми шмыгает носом.

— Не-а. В смысле, мы все притворяемся, что относимся к этому спокойно, но у меня всегда был полустояк. — Он одаривает меня дерзкой ухмылкой и проводит большим пальцем по пуговице на своих джинсах. — Слава богу, что ты не модель в моём классе, Вин. Я бы не выдержал.

— Спасибо? — говорю я, глядя на золотистые волоски и татуировки, которые тянутся под его пупком к более тёмной поросли над членом. Он небрежно покачивается между его ног, когда он высвобождается из штанин.

Они оба стоят, и их члены находятся на уровне глаз Сая. Он выглядит так, будто сейчас взорвётся, но я ловлю его взгляд и слегка киваю.

— Твоя очередь.

— Я знаю.

Он не двигается.

— Не стыдись.

— Я и не стыжусь!

И всё же никакого движения. Ни на дюйм. Я вскидываю бровь, и наконец он кряхтит, быстро встаёт и стягивает с себя джоггеры. Его член вырывается наружу, и да, ладно. Видеть его вот так, рядом с остальными — разница заметна. Даже в невозбуждённом состоянии он на несколько дюймов длиннее остальных и толще в придачу.

— Хватит пялиться, — шипит он на всю комнату и снова садится. Реми и Ник делают то же самое.

— Итак, я думаю, лучший способ разобраться с этим, — начинаю я, обходя стол. Арчи бросается мне под ноги, и я опускаю глаза, стараясь не споткнуться. Когда я снова поднимаю взгляд, они втроём пристально смотрят на меня. Мои глаза опускаются вниз, и я замираю. — Какого хрена? — Я отвела взгляд на пять секунд, а они все трое выросли как минимум вдвое. Я смотрю на члены, нацеленные на меня, словно три ракеты, приведенные в полную боевую готовность.

— Перестань делать вид, что удивлена тому, что у нас на тебя стоит, — говорит Ник, заложив пальцы за голову и выставляя всё напоказ. — И если уж мы тут сравниваем, Сай, может, и самый большой, но, думаю, у меня тверже всех.

— А у меня этот офигенный изгиб, — произносит Реми, проводя своими тонкими пальцами по всей длине. — Попадает во все нужные точки, правда, Винни?

— Я, э-э... — Пиздец. Это может оказаться тверже...сложнее, чем я думала. — Вся суть в том, что мыне сравниваем. — Моё лицо, кажется, пылает так же сильно, как уши Сая. — Вы должны сказать что-нибудь хорошее о члене Сая.

Реми с лёгкостью принимает это как должное.

— Ну, он, блядь, огромный.

Сай закрывает глаза руками.

— Господи.

— Ладно. — Я указываю на Реми. — Но это не совсем комплимент. Это констатация факта.

Реми хмурится.

— Для парня это комплимент.

Вздохнув, я спрашиваю:

— Что-нибудь ещё?

Кажется, Реми действительно задумывается над этим, бросив взгляд на пах Сая.

— В смысле... послушайте, это великолепный член. Я не знаю, почему он так из-за него загоняется. Будь у меня такой хер, я бы двадцать четыре на семь ходил голым и хвастался им.

Ник фыркает.

— Ты и так это делаешь.

Реми продолжает разглядывать, склонив голову в раздумьях.

— У твоего отца тоже такой агрегат? Потому что, ебать, твоей маме должно...

— Вообще-то, — резко вмешивается Ник, нахмурившись, — это у него по линии моей мамы. Что, как по мне, немного несправедливо. — Обращаясь ко мне, он добавляет: — Не то чтобы мой член тоже не былвеликолепным.

Я игнорирую его подмигивание.

— Вот, видишь? Это комплимент. Держу пари, множество парней хотели бы иметь такой член. Тебе стоит им гордиться.

Сай цедит сквозь зубы:

— Ага, прямо сейчас пойду маршировать с ним на параде.

— Ник, — подсказываю я, бросив на него взгляд. — Скажи ему. Всё ведь не такплохо, верно?

Ник откидывается на спинку дивана, раскинув колени, его тяжёлые яйца свисают между бёдер.

— Зря стараешься. Наша мать — буквально, блядь, профи в том, как заставить мужчин гордиться своими членами, а этот — как кирпичная стена.

Одарив меня прямым взглядом, Реми кладёт руку на свой член и добавляет:

— Знаешь, если уж на то пошло, это нас с Ником ты должна заставить чувствовать себя лучше по поводу наших мясных мечей. Ты касаешься причиндалов Сая каждую ночь. А мы с Ником довольствуемся объедками.

Ник отводит взгляд и очень демонстративно молчит. И правильно делает. Я никогда не прикасалась к его члену иначе как по принуждению, подкупу, шантажу или откровенной силе.

Сжимая свой ствол, Реми продолжает:

— Сай вечно ноет, что девчонки не горят желанием насаживаться на эту штуку, но вот в чём правда. Из нас троих он единственный, чья мужественность никогда не ставилась под сомнение из-за размера члена. Это, типа, своего рода привилегия, если подумать об...ай, ты, говнюк! Не бей меня, когда у меня вытащен член!

Сай, который выглядит так, будто ему нужен всего один неуместный комментарий, чтобы дать Реми по голове второй раз, спрашивает меня:

— Мы уже закончили?

Но Ник перебивает его.

— Все и так знают, что не размер определяет твою мужественность. — В ту же секунду, как я вижу резкий блеск в его глазах, я понимаю, что следующие слова выбесят меня нахер. И я не ошибаюсь. — Главное — то, как долго ты можешь продержаться. И я определённо могу продержаться дольше, чем вы двое.

— Размечтался, — выпаливает Реми, явно возмущённый. — Прелюдия — это мой конек. Погнали.

Я смотрю на Сая, а он пристально рассматривает свои руки. Руки, которые прикрывают его член — или хотя бы его часть. Его руки огромные, но... ну, его член больше.

Теперь, когда я думаю об этом, Ник, возможно, гений. Сай стал действительно хорош в сдерживании своего оргазма — не то чтобы они об этом знали, — и это может быть как раз тем, что придаст ему немного уверенности. Продержаться дольше них.

Победа.

— Ты в деле, чувак? — спрашивает Ник у Сая. — Или боишься...

— Я не боюсь, — огрызается тот. — Это просто самое тупое, блядь, испытание с тех пор, как Реми взял нас на слабо висеть под железнодорожной эстакадой, пока проходил поезд.

— Погодите, что? — Я поднимаю руки. — Хотя нет, я даже знать не хочу. — Выдохнув, я опускаюсь на диван напротив них, склонив голову и наблюдая за Саем. — Думаю, тебе стоит это сделать.

Его губа ползёт вверх в замешательстве.

— Ты хочешь, чтобы мы дрочили вместе?

— «Хочешь» — это слишком сильное слово, — говорю я; сложно смотреть им в глаза, а не пялиться на их пах, но думаю, я справляюсь сносно. — Просто... воспринимайте это как урок. Или тест.

— Тест. — Глаза Сая загораются. Тест — это, конечно же, очередная вариация испытания на слабо. Боже. Эти Герцоги.

— Тест, в котором, независимо от того, насколько хорошо вы справитесь, в конце вы получите оргазм. — Поскольку все они выглядят согласными, но не особо воодушевлёнными, я добавляю: — А в духе соперничества, почему бы мне не подсластить пилюлю? — В ту же секунду все их глаза устремляются на меня, интерес подогрет. — Я буду ложиться спать каждую ночь на этой неделе с тем, кто продержится дольше всех.

Мышца на челюсти Сая пульсирует, и я боюсь, что захожу слишком далеко. Сай убьёт себя нахрен, пытаясь пересидеть остальных двоих, но это то, что ему нужно. Что-то, в чём он может выиграть. Я просто знаю это.

Глаза Сая сужаются.

— И как это будет происходить? Ты будешь работать рукой, или...

— Нет! — выпаливаю я, прищурившись. — Вы будете использовать свои собственные руки!

— Правила должны быть предельно ясными, — говорит Ник, его член уже взволнованно дёрнулся. — А то будет как попало.

Реми кивает.

— Никто не хочет, чтобы конча куда-то не туда попала, Винни.

— Правила такие: вы дрочите, — говорю я, устраиваясь поудобнее. Поскольку они медведи, а я гадюка, я очень чётко вижу все способы, с помощью которых этим можно манипулировать. — И вы обязаны дрочить. Никаких задержек. Ваши руки должны двигаться быстрее, чем вы моргаете. Если свободная рука не на члене, она должна быть по швам. Не щипать себя, чтобы отвлечься.

— Ладно. — Ник широко раздвигает ноги, обхватывая член медленно и плавно, поворачивая запястье у самой головки. Реми повторяет за ним, выглядя таким же расслабленным: он откидывает голову назад, глядя на меня сквозь светлый веер ресниц. Сай же, зажатый между ними с угрюмым выражением лица, делает медленное, короткое движение по своему члену.

Проблема здесь не в том, чтобы сбалансировать моего скорострела с остальными двумя.

Проблема — Ник.

Ни в одной из вселенных я не готова спать в его постели, не говоря уже о том, чтобы делать там что-то ещё. Возможно, мы достигли того этапа в наших отношениях, когда я не желаю ему смерти, но это вряд ли территория голых обнимашек; а по тому тёмному взгляду из-под полуприкрытых век, которым он смотрит на меня, лениво сжимая член, — именно этого он и добивается.

Так что, полагаю, мне придётся сыграть в пользу Сая.

Я ведь обещала, не так ли?

Я расстёгиваю молнию на своей толстовке, открывая облегающую, тонкую майку, в которой спала прошлой ночью. Прохладный воздух касается моей кожи, вызывая дрожь. Я игнорирую это, отбрасывая толстовку в сторону, и скрещиваю руки, сдвигая груди вместе.

Глаза Ника прыгают прямо на мою грудь, кулак замирает.

— На тебе нет лифчика.

— Ага.

— Это нечестно.

Я пожимаю плечами.

— Ты моргаешь. Лучше пошевеливай рукой.

Реми откидывается в угол дивана и приподнимает подбородок.

— Давай-ка посмотрим на эту татуировку.

Медленно, я провожу кончиками пальцев по мотыльку, прямо над грудью. Вчера вечером у нас был второй сеанс, и она всё ещё чувствительная, поэтому я осторожно оттягиваю ворот майки вниз, ровно настолько, чтобы обнажить татуировку, а заодно и верхнюю выпуклость моей груди.

Реми ухмыляется и ускоряет темп, скользя рукой по всей длине. Я смотрю, как он увеличивается, утолщаясь в его ладони, и чувствую, как между моих ног разгорается жар. Реми раньше не шутил. Его член действительно попадает по всем нужным точкам, и невозможно смотреть на него — на километры татуированной, жилистой плоти — и не представлять, каково было бы почувствовать его подо собой, если бы я прямо сейчас оседлала его.

— Она с тобой играет, — говорит Ник, казалось бы, равнодушный к моему декольте.

Если не считать того факта, что его член выдает внезапную порцию предэякулята.

Я стягиваю топ чуть ниже, и Ник заметно прикусывает губу, чтобы сдержать дрожь, его голубые глаза прикованы к коже. Рядом с ним его брат делает то же самое. Пялится. Язык проводит влажный круг по нижней губе. Член плачет тонкой, липкой жидкостью.

— Играй со мной сколько влезет, Вин. Мне насрать. — Реми, с другой стороны, даже не пытается скрыть своё возбуждение. — И с собой тоже поиграй. Не знаю насчёт этих двоих, но я это выдержу.

Ник бросает на него внезапный, свирепый взгляд.

— Завали ебальник!

Реми ухмыляется, широко и расслабленно.

— Вот это моя девочка.

Майка легко снимается, соскальзывая с моей тяжёлой груди, и я заворожённо смотрю, как грудная клетка Ника впадает с выдохом, который, кажется, никогда не закончится.

Он проводит зубами по губе, со стоном:

— Блядь, это так грязно, Ласточка.

Было бы ложью сказать, что часть покалывания между моими ногами не была вызвана властью над ними. Тем, как Реми начинает потеть, бёдра напрягаются, поддаваясь вверх к его кулаку, когда я провожу кончиками пальцев по изгибу своей груди. Тем, как Ник напряжён настолько, что сухожилия на его руке едва сдвигаются, пока его руки массируют член, а глаза следят за тем, как я сжимаю сосок. Тем, что Сай — этот накачанный медведь-боец — может выглядеть таким потерянным и отчаянным, когда мои бёдра медленно раздвигаются.

Их взгляды на мне — обширная панорама зелёного и голубого — настолько осязаемы, что, клянусь, я чувствую, как они ласкают меня своими мыслями.

Я откидываю голову назад, приоткрыв рот, массируя свою грудь.

— Давай, Ник...

Его челюсть сжимается, яблочки щёк покрываются красными пятнами.

— Не… не… не разговаривай со мной, блять. — Тлеющий уголёк в моём животе мгновенно вспыхивает адским пламенем, потому что он так и не сказал «пожалуйста», но это?

Это — мольба.

Я облизываю губы, раздвигаю бёдра и приподнимаю таз.

— Разве ты не хочешь кончить ради меня, Ник? Прямо сюда? — Я провожу ногтем по ложбинке между грудей, извиваясь, и лицо Ника озаряется чем-то сродни экстазу. — Разве ты не хочешь покрыть меня? Не хочешь дать мне попробовать...

— Сука! — рычит он, резко выпрямляясь как раз в тот момент, когда его член начинает пульсировать, густые струи спермы переливаются через его кулак. — Блять!

Реми фыркает от смеха.

— Бля, чувак, у тебя не было ни единого шанса. У тебя застой неделями копился. Даже не пытайся врать.

Ник откидывается на диван, задыхаясь, и хмуро смотрит на меня.

— Похуй. Однажды ты придёшь ко мне в постель, и это будет не потому, что я обыграл этих двух уёбков в какой-то дурацкой игре.

Я одариваю его пресной улыбкой без тени веселья.

— Мечтай дальше. — Затем я перевожу взгляд на Реми, который всё ещё выглядит таким расслабленным и пылким. Это будет проблемой. Сомневаюсь, что в жизни Реми вообще бывала быстрая дрочка. Он из тех парней, кто будет наслаждаться этим. Не торопиться. Растягивать удовольствие.

Откинувшись назад, я засовываю пальцы в рот, обводя их языком, и вытаскиваю обратно — скользкие и мокрые.

— И что ты собираешься с ними делать, Вин? — спрашивает Реми, облизывая губы.

— Ты сам сказал, что я должна с собой поиграть, — говорю я ему, раздвигая ноги и сдвигая в сторону трусики. — Просто даю тебе то, о чём ты просил.

Моё первое прикосновение поражает, словно зажжённое пламя. В тех крошечных гостиничных номерах я довольно неплохо научилась удовлетворять свои потребности, и, в отличие от этих парней, я думала, что обладаю определённым уровнем контроля над своим телом. Пока не увидела их троих: грудь Ника вздымается, его руки липкие от собственной кончи. Взгляд Реми сфокусирован, как лазер, метаясь между моими сиськами и киской. А Сай... что ж, на этот раз он не выглядит напряжённым и злым, но я узнаю это выражение. Оно у него всегда перед любым соревнованием. Он здесь, чтобы победить.

Это мой Герцог.

Всегда победитель.

Потирая пальцами свои складочки, я поднимаю взгляд на Реми:

— Помнишь первый раз, когда ты использовал меня как холст?

Его глаза блуждают по моей коже.

— Никогда не забуду.

— Ты меня тогда тоже довёл до оргазма.

— Ты сделалчто? — кричит Ник. — Когда это произошло?

Губы Реми дёргаются, а я проталкиваю внутрь один палец, затем второй. Мои пальцы маленькие, совсем не такие, как их члены, и на секунду я почти сдаюсь, подумывая сказать Реми уложить меня на стол и покончить с этим.

— Я трахнул её своим маркером. Самым толстым. — Он пожимает плечами. — Мне просто нужно было посмотреть, сколько наша девочка сможет выдержать.

Ник подаётся вперёд, опершись локтями о колени.

— Ей понравилось, да?

— Он сделал мне приятно, — признаюсь я. Реми всегда делает мне приятно. Вот как сейчас, наши взгляды встречаются, и я смотрю, как кадык дёргается у него в горле. По тому, как напрягается его предплечье, и по дрожи в прессе, я вижу, что он намного ближе, чем показывает.

Он поворачивает голову к Саю, изучает его мгновение, а затем спрашивает:

— Сдаёшься?

— Не-а, — отвечает Сай, напряжённо качая головой.

— Окей. — Он вздёргивает подбородок, глядя на меня. — Дай мне попробовать эти хорошенькие пальчики, и я с этим покончу.

Я смотрю на Сая, чтобы узнать, что он думает. Это не то чтобы нарушение правил. Он чуть заметно кивает, и я вытаскиваю пальцы из своей пульсирующей киски и подаюсь вперёд. Реми делает шаг навстречу; его рука яростно дёргает член, головка которого налилась жгуче-красным. Он хватает мою протянутую руку и засовывает мои пальцы себе в рот, постанывая, пока высасывает с них мой вкус.

Это длится всего несколько секунд, после чего он резко отшатывается назад, опускаясь на диван с глубоким сдавленным скулением. Его брови сходятся на переносице, когда его член пульсирует с первой волной кончи, стекающей по его костяшкам.

— Бля, Винни. — Задыхаясь, он выдавливает остатки оргазма из своего ствола, сжимая его. — Нектар, сука, богов...

Комнату разрывает рык, за которым следует разрядка Сая. Его бёдра напрягаются, вдавливая таз в кулак, когда он извергается; его глаза прикованы к головке члена, который выплёскивает сперму на его кулак, бёдра, живот.

— Ебать, — бормочет он, оценивая устроенный бардак. Он переводит взгляд с одного друга на другого. — Я выиграл, да? — Он еле продержался, но злобная ухмылка на его губах говорит мне, что этого достаточно.

Ник закатывает глаза.

— Видимо, да.

— Отличная работа, бро, — говорит Реми, поднимая руку для «дай пять».

Сай уклоняется, злобно глядя на сперму, капающую с руки Реми.

— Ах да, — произносит Реми, хмуро глядя на свою ладонь. — Не хочу выебываться, но есть ли приз за второе место?

— Ты сосал её пальцы! — кричит Ник, широко раскинув руки. — Вот твой утешительный приз.

— Это были переговоры.

Я чувствую, как спор набирает обороты, что вряд ли кажется справедливым. Они все трое получили оргазм, а я сижу здесь, блядь, сгорая от потребности, с пульсирующим клитором.

— Хватит! — рявкаю я, и эти слова слетают с моих губ до того, как я успеваю их обдумать. — Все получат приз.

Получат?

Я получу.

— За честную игру, — уточняю я, не отрывая взгляда от их членов. Я не уверена, когда вид члена стал для меня привлекательным. В прошлом месяце я думала о том, какие они странные, а сейчас меня буквально трясёт от желания почувствовать один из них.

— Да? — спрашивает Реми. — И какой?

— Вот такой.

Сай — первый, к кому я иду; обогнув журнальный столик, я опускаюсь на колени между его ног. Я поднимаю взгляд на ошеломлённые голубые глаза, его рот приоткрыт от удивления, когда я тянусь к нему. Он всё ещё толстый и горячий, не совсем вялый, сперма стекает по стволу.

Наверное, мне стоило бы смотреть ему в глаза, пока я направляю его себе в рот. Парням такое нравится. Сексуально. Горячо. Но вместо этого я теряюсь в любопытстве, скользя губами по набухшей головке и пробуя на вкус эту гладкость. Это не первый и даже не второй раз, когда он у меня во рту, но первый раз, когда я смакую это, сжимая бёдра вместе, пока мой язык ласкает его головку. Сай шипит, его рука ложится мне на затылок — не давит, просто прикасается, — и когда его бёдра дёргаются вверх, у меня возникает ощущение, что это непроизвольно.

— Боже, Винни, — выдыхает Реми, его голос падает на октаву. — Ты так охренительно выглядишь, когда эта штука у тебя во рту.

Но это не минет. Это просто проба на вкус, и когда я отстраняюсь, Сай откровенно пялится на меня.

— Молодец, большой медведь, — говорю я, чувствуя, как пылают мои щёки, когда я поворачиваюсь к парню рядом с ним.

Реми развалился в углу дивана, член покоится в лужице спермы на внутренней стороне его бедра. Когда я встаю между его ног, он раздвигает их, откинув голову на подушки; его глаза возбуждённо вспыхивают. Он сам хватает свой член — нетерпеливо, жадно — и проводит им по лужице спермы на бедре, прежде чем направить его мне в рот, его тёплая ладонь ложится мне на шею.

— Это наша хорошая девочка, — урчит он, когда я опускаюсь, беря его в рот. Он дергается у меня во рту, его член делает попытку снова вернуться к жизни. У меня возникает почти непреодолимый соблазн вывести его из себя, завести его снова, чтобы почувствовать его твёрдость.

Почти, но суть не в этом.

Я слизываю с Реми всё начисто, задерживаясь на головке, и он вздрагивает, его ноги сводит судорогой, как будто его ударило током. Сверхчувствительный, наверное.

С неохотой я отпускаю его.

Остался один приз.

Тот, которого я боюсь.

Ник пристально наблюдает за мной, когда я прохожу мимо его брата, чтобы приблизиться к нему; мой живот делает сальто. Я могла бы отказать ему, отвернуться и позволить им троим препираться о том, как обстоят дела — двое из них мои Герцоги, а третий — просто прославленная сторожевая собака.

Но я этого не делаю.

Я опускаюсь на колени перед ним — настороженная, но решительная, — глядя в его пылающие голубые глаза. Его член, мгновение назад вялый, уже толстый и готовый. Он этого хочет. Он хочет меня. Это никогда не ставилось под сомнение. Может, в этом кроется часть проблемы. Это одновременно самая привлекательная и самая отталкивающая вещь в нём, и я совершенно не понимаю, как это в себе примирить. Волнительно, когда тебя желают так всецело, но и опасно — совсем как в тот день в склепе. Ник — это человеческий эквивалент частично заряженного револьвера, приставленного к моему виску, и каждый отказ — это нажатие на курок. Если я не создана для того, чтобы меня любили, то уж точно не создана для того, чтобы отдавать эту любовь взамен.

Он так сильно любит меня — как я когда-нибудь смогу ответить на такую привязанность?

Возможно, по одному поцелую за раз.

— Он не кусается, Ласточка, — тихо говорит он, и я понимаю, что, погрузившись в свои мысли, всё это время пялилась на его член.

Его слова звучат легко, шутливо, но сквозь его мышцы проходит тугая спираль напряжения. Всё твёрдое. Его пресс, его бицепсы, его плечи, его челюсть...

Всё, кроме его глаз.

В них есть мягкость, которую я не привыкла видеть, что-то осторожное и уже побеждённое, словно он ждёт, что я отвернусь.

Я удерживаю его взгляд, когда тянусь к нему, так что вижу, как рушится выражение его лица, когда я обхватываю его член пальцами. Его лоб морщится от экстаза, челюсть отвисает, когда он следит за тем, как я подаюсь вперёд, поднося его к своему рту.

Я целую его.

Мокро и медленно, мои губы прижимаются к мягкой плоти, будто это ещё один рот, язык скользит наружу, чтобы поймать влажность его разрядки — она солёная и всё ещё тёплая.

— Ох блять, Ласточка, — выдыхает он, его голос полон трепета, когда он тянется рукой, проводя подушечкой большого пальца по уголку моего рта. Его глаза сфокусированы на том месте, где мы соприкасаемся, на головке его члена, уютно устроившейся между моими губами; и мне кажется, я вижу, как в нём что-то ломается от того, что он получает это: меня, трогающую его член без всяких махинаций, без манипуляций.

Просто потому, что я этого хочу.

Сильный выброс предэякулята встречается с моим языком, и я слизываю его, вбирая в себя. Это нежно, искренне, и я вижу: он понимает, что это лучшее, что я могу ему дать. По крайней мере, сейчас.

Я отстраняюсь, и кончики его пальцев скользят по моему лицу, проходясь по своей липкости на моих губах. В его глазах читается что-то твёрдое и уверенное, и когда он отпускает меня, не требуя большего, я понимаю, что это значит.

Это обещание.