Сай

Ужин тянется целую вечность.

Не поймите меня неправильно. Я ценю это общество, традицию. В свой первый год в Форсайте мне этого не хватало. Выросший с Ником, тремя родителями, шестью бабушками и дедушками, приятелями отца по племени и старыми дружками бати по ДКС, я привык к полному, шумному обеденному столу, а бургер за один доллар в пустой комнате общаги наводил чертову депрессию. Безусловно, это было одной из причин вступить в ДКС, и, блядь, я обожаю эту еду, но сегодня мое терпение на пределе.

— Выдохни, бро, — говорит Реми, запихивая в рот полную вилку бананового пудинга. — И съешь вот это. Снимет напряжение.

Ему легко говорить.

Ему-то прошлой ночью перепало.

Я качаю головой. В отличие от Реми, которого влечет ко всем вызывающим зависимость веществам в мире: сахару, таблеткам, выпивке, кискам — только одна вещь может снять мое напряжение.

— Я сегодня не тренировался, — огрызаюсь я. И мне не дрочили прошлой ночью — по его вине, между прочим, потому что он привел ее домой очень поздно. Она, наверное, была так выебана им, что ей было плевать на свои обязательства передо мной. Хрустнув шеей, я ищу свой внутренний покой, пряча все свое разочарование и...

Ладно, признаю.

Ревность.

— Мне просто нужно на ринг, — бормочу я, склонившись над тарелкой. — Выпустить пар.

Реми закатывает глаза, потому что у него какое-то шестое чувство на мое дерьмо.

— Не обращай на него внимания, — произносит Ник с другой стороны стола грубым голосом. Говоря о дерьме, он и сам выглядит как кусок дерьма со своей клочковатой бородой, из-за которой он слишком сильно смахивает на батю. Меня бесит, что сегодняшняя Ярость ради него. Его руки странно дрожат все утро. Очевидно, что я подошел бы лучше. Его кожа какого-то землистого оттенка, он выглядит изможденным и осунувшимся. Единственное хорошее, что я могу сказать, — у него нет никаких травм. Когда я спросил его, что за работа заставила его выглядеть так, будто он выжил после трех дней в мексиканской тюрьме, он отшил меня, просто сказав: «Дела Бруинов».

Не буду притворяться, что это меня не задело.

Что-то подсказывает мне, что чем бы он ни занимался, это вернется и даст нам пинка под зад, но похождения Ника, как и пудинг Реми, сейчас не в центре моего внимания.

Объект моей одержимости разговаривает с Верити и убирает остатки еды, и мой взгляд притягивается к ней как магнитом. Она в черном платье, кружевной вырез которого слегка обнажает грудь, а нижняя часть мягкая и летящая, соблазнительно покачивающаяся на ее бедрах при каждом повороте или шаге. С тех пор как она стала Герцогиней, я начал замечать женские фигуры так, как раньше не привык: мой взгляд скользит по их изгибам, а разум подбрасывает мысли о том, каково было бы провести по ним руками. Платье, которое на ней надето, подчеркивает ее формы, демонстрируя то, как я ее откармливал с тех пор, как забрал от отца. Она все еще слишком худая, но ее бедра стали чуть полнее, а кости — чуть менее выпирающими. К ее коже вернулся цвет, и когда она поворачивается, я ловлю себя на том, что смотрю на ее ноги, которые выглядят гладкими и манящими.

Многие парни из ДКС тоже пялятся на нее.

Когда она наклоняется, чтобы поднять упавшую из-под шведского стола салфетку, Реми тихо ругается:

— Ееебать. Не знаю, что ты там делал с нашей девочкой, Сай, но продолжай в том же духе. Ее жопа выглядит охеренно и упруго.

Закатив глаза, я втыкаю вилку в салат.

— Вероятно, она недоедала добрых два года. Если она хочет иметь хоть какую-то надежду прийти в форму, ей нужно набрать вес. Не все вертится вокруг твоего хера.

Она еще этого не знает, но я посадил ее на диету, чтобы она немного округлилась, и наблюдал за результатами с чрезмерным рвением. Это исключительно ради здоровья. Тот факт, что ее задница становится круглее, приобретая почти идеальную форму, — просто совпадение.

В основном.

— По крайней мере, никто не язвит, — рокочет Ник, ковыряясь в десерте. — Не могу сегодня терпеть сук и их драмы.

Лавиния справилась со своим возвращением в ДКС лучше, чем ожидалось. В отличие от прошлого раза, она одета подобающе, она услужлива и дружелюбна, и я даже заметил, как Мама Би игриво улыбалась ей сегодня. Не знаю, что послужило причиной такой перемены в поведении. Хотя четыре дня, проведенные в ящике в доме ее отца, вероятно, сыграли свою роль. Фактически, с момента своего возвращения она была образцовой Герцогиней. Внимательна к Реми. Вежлива с Ником. Послушная со мной.

Проблема в том, что она самка.

Женщина.

Королевская женщина.

Делать мужчин мягкими и податливыми — вот что они делают, чтобы получить контроль.

Я все еще чувствую ее тяжесть на себе с той ночи, когда она забралась на меня, чтобы удовлетворить свои собственные потребности. Это не имело ничего общего ни со мной, ни с нашим договором, а только с тем, что она была возбуждена. Большинство парней были бы более чем счастливы, если бы их так использовали, но я был так зол из-за того, что спустил и чувствовал себя растерянным, потерянным, неопытным, что у меня даже не было шанса обдумать, что это значило.

Она была возбуждена.

Была ли она возбуждена из-за меня?

Типа, конкретно?

Я смотрю на нее, и она смотрит в эту сторону. Не на меня. Не на Ника. Ее глаза встречаются с глазами Реми, пока он обсасывает пудинг с пальца, а его язык поглаживает кольцо под татуированной Г...

Господи.

— Ты можешь еще больше позориться? — спрашиваю я. Вот за что я ненавижу секс. За показуху. За хвастовство. Как будто никто не может выебать девчонку, не распиздев об этом всем. То есть, у меня самый большой член в этом братстве, возможно, даже во всем ебаном городе, но разве вы видите, чтобы я вытаскивал его и хреначил им по столу?

— Ничего не могу с собой поделать, — говорит Реми, выглядя ничуть не раскаивающимся, когда откидывается на спинку стула, поправляя ширинку. — Я попробовал, каково это — погрузиться в нее по самые яйца, и хочу еще одну дозу. — Он поднимает руку и жестом подзывает ее подойти, даже не осознавая, как звучит. Она, наверное, держит его именно там, где ей нужно: подсадила на свою пизду.

Она отдает стопку тарелок проходящей мимо шлюхорезке и направляется к нам, останавливаясь рядом с Реми.

— Ребята, — говорит она, уперев руки в бока. — Все в порядке? Еще десерта?

Я смотрю на Ника, потом на Реми. Неужели ни один из них этого не видит?

Она определенно ведет себя слишком хорошо.

Этим утром я записал это в своем дневнике.

Л: Бдительна, но заметно недосыпает. Объект набирает вес. Подозрительно неагрессивна. Вчера побрила ноги. Демонстрирует новую готовность терпеть близость Н. Вагинальный половой акт между ней и Р прошлой ночью около 11 вечера. Полученный оргазм, после чего последовала неподвижность. Полагаю, сон. Без травм.

— Просто хотел напомнить всем присутствующим в комнате, кому ты принадлежишь, — отвечает Реми, проводя рукой по задней поверхности ее бедра. Я смотрю, как она исчезает под ее платьем, и его татуированное предплечье резко контрастирует с ее гладкими бедрами.

В ту же секунду, как она напрягается, а ее глаза расширяются, пока перекатываются сухожилия на его руках, я точно знаю, куда забрели его пальцы.

— Реми, — начинает она с предупреждением в голосе, но он лишь цокает языком.

— Сегодня я твой Герцог, Винни.

Широко распахнутые глаза расслабляются, и сначала я предполагаю, что дело в его словах, что в том, что он называет себя ее Герцогом, есть что-то, что переключает ее в этот странный режим Степфордской жены. Но затем ее взгляд затуманивается, веки тяжелеют, тело покачивается в ритме... что бы он ни делал у нее под юбкой — блядь, хотел бы я это увидеть, — и я понимаю, что ей просто это нравится.

Ей хорошо от того, что он делает.

Глаза Ника, как и всех остальных парней в комнате, отслеживают каждое движение. Реми не скрывается, как и Лавиния, которая кладет руку ему на плечо и сжимает так сильно, что ее пальцы мнут ткань его дизайнерской рубашки.

Неудивительно, когда Ник вдруг со скрежетом, бьющим по ушам, отодвигает стул и стремительно уходит. Мы втроем смотрим, как он проходит мимо столов, распахивает двери и исчезает за ними.

Н: Замкнут. Демонстрирует признаки травмы, но ожидаемо не желает об этом говорить. Подавленное настроение, раздражителен. Объект ведет себя как маленькая сучка.

— И он еще говорит, что я королева драмы, — бормочет Реми, а мышцы на его руке все еще мерно двигаются.

Р: Активен. Бдителен. Проверка состояния: 8. Принимает лекарства без затруднений. Готов принимать пищу в обществе. Хорошо отдохнул после полового акта с Л. Провел слишком много времени в душе сегодня утром. Кажется, не обеспокоен ее поведением. Отсутствие тормозов. Объект ведет себя как маленькая сучка.

— Тебе обязательно это с ним делать? — спрашиваю я, уже с ужасом ожидая возвращения домой сегодня вечером. Никто не закатывает таких истерик, как Ник — молча, напряженно, отравляя настроение всей комнаты, даже не издав ни звука. — Ты же знаешь, он терпеть этого не может.

И не только он, хочется сказать мне. Мой член тверже свинцовой трубы.

Реми лишь окидывает меня взглядом.

— Я выполнил каждую часть нашей сделки, и теперь его очередь. Мы не можем вечно с ним нянчиться. Ему нужно научиться с этим справляться.

Я хочу спросить его, как он может это делать, сидеть здесь и так небрежно разговаривать, пока его пальцы играют с ее пиздой. Было бы неплохо тоже знать, как пользоваться пальцами, только мой урок был отложен из-за того, что он трахнул моего репетитора.

— Я не могу сидеть здесь всю ночь, — огрызаюсь я, бросая салфетку. — Пойду готовиться к тренировке. — Я киваю ей. — И ты тоже. Иди переоденься. Тебе нужно обслуживать не одного Герцога.

По крайней мере, она не выглядит разочарованной. Я заметил, что, несмотря на все ее нытье и стоны при любом упоминании о тренировках, перед самым началом в ее глазах всегда загорается огонек. Я вижу это и сейчас, хотя Реми недовольно убирает руку из-под ее юбки.

Он вздыхает, долго и измученно, только чтобы потянуть ее вниз, приближая ее рот к своему. Однако прямо перед тем, как их губы встречаются, он просовывает два кончика пальцев ей в рот.

Те самые пальцы, которыми он трогал ее, понимаю я.

Она замирает, почувствовав свой собственный вкус, и я наблюдаю, загипнотизированный, как она принимает это, ее розовый язычок высовывается, чтобы скользнуть между ними. Но тут Реми целует ее, его язык встречается с ее языком, когда они слизывают влагу с его пальцев, медленно и некомфортно чувственно.

Я встаю, прочищая горло.

— Сейчас же, Лавиния.

Реми отпускает ее, ухмыляясь, когда она резко выпрямляется, ее щеки пылают красным, в то время как парни из ДКС наблюдают за этим с разной степенью интереса. Я держу бедра отвернутыми от стола, скрывая то, что скрыть никак нельзя.

Мой член выпирает в штанах, что невозможно не заметить.

Глаза Лавинии скользят по нему, а затем быстро отводятся.

— Дай мне секунду в раздевалке, — говорит она, поспешно удаляясь.

Реми выгибает бровь.

— Очень рекомендую десерт.

То, что мы втроем расходимся, кажется, срабатывает, заставляя ужин опустеть. Когда я выхожу из раздевалки, там никого нет, кроме Верити и еще нескольких шлюхорезок на кухне. Я делаю пару кругов по залу и берусь за гантели в углу, разогреваясь. Когда выходит Лавиния, одетая в легинсы и спортивный топ, а ее синие волосы собраны в высокий хвост, моя кровь уже бурлит. Я быстро запрыгиваю на ринг, пока она мнется на краю.

— Что? — раздраженно спрашиваю я.

— Я никогда раньше не была на ринге, — говорит она, теребя губу. — То есть, была как Герцогиня и ринг-девочка, но не как... боец? — Она произносит это слово с сомнением, как будто не уверена, что я позволю ей использовать его по отношению к себе.

Я пожимаю плечами, стирая пот со лба.

— В этом нет ничего особенного.

— Это имеет большое значение, — произносит она, обхватывая руками канат. — По крайней мере, для Герцогов. Бои — это ваше... ну, всё.

— Тогда ты должна отлично справиться. Ты даешь отпор сильнее, чем любой соперник, с которым я когда-либо сталкивался. — Мой взгляд скользит по ее телу. — Ты просто используешь другое оружие.

Предпочтя промолчать на этот счет, она пробирается сквозь канаты и, оказавшись на мате, уже тяжело дышит.

— Ты серьезно настолько не в форме? — Я смотрю на ее вздымающуюся грудь, плотная лайкра сжимает ее сиськи. — Как это вообще возможно?

Она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Ты пропустил ту часть, где я жила в неволе последние два года? — Я почти уверен, что в конце предложения она бормочет резкое «тупица», но решаю спустить это на тормозах. — Ладно, и какой у нас сегодня урок?

Сделав глоток из бутылки с водой, я начинаю:

— Теперь, когда ты научилась не ломать руку при ударе, я просто хочу вернуться к некоторым основам. — Я делаю жест, приглашая ее встретиться со мной в центре ринга. Она смотрит на меня снизу вверх, такая открытая и доверчивая, что мой взгляд притягивается к ее губам. Яркий оттенок. Мягкая податливость, когда она прикусывает одну из них. Слабый блеск ее слюны.

Мельком я задаюсь вопросом, все ли еще от нее исходит вкус ее киски.

— Если тебе нужно выпутаться из ситуации, лучше всего это ЧМОК.

Она хмурится, опуская взгляд на мои губы. Мои руки сжимаются в кулаки, и на долю секунды меня озаряет кристально ясная мысль, что я мог бы это сделать. Поцеловать её. Протолкнуть язык между её зубами ивзять своё. Не желая поддаваться её притяжению, я отстраняюсь и поясняю:

— «Чаще молчи, отвечай коротко». Ч-М-О-К.

Её глаза сужаются.

— Коротко.

Я приближаюсь к ней, держа ладони так близко, что чувствую тепло её тела, и демонстрирую серию приёмов.

— Горло, глаза, колено, топчущий удар и, — я вскидываю колено, — пах. Очевидно.

Она бросает на меня мрачную ухмылку:

— Очевидно.

Мы отрабатываем движения, проходясь по каждому из них. В первый раз, когда я дотрагиваюсь до нее — моя рука обхватывает ее локоть, чтобы исправить ее стойку, — она вздрагивает. Это мелочь, и если бы ее волосы не находились прямо у меня под носом, я бы, возможно, даже не заметил этого.

— Держи плечи ровно, — говорю я, ненавидя то, каким низким и придыхательным звучит мой голос.

Она делает, как велено, из-за чего просто прижимается ко мне спиной, ее задница оказывается на волосок от того, чтобы задеть мой член.

— Если это случайный парень на улице, любой из этих приемов застанет его врасплох, но если это кто-то более сильный... более подкованный...

— Типа твоего брата... — Она поворачивается, чтобы бросить на меня взгляд через плечо.

Я удерживаюсь от того, чтобы сказать ей, что Ник мог бы отмахнуться от любого из них.

— Да, или другой Член Королевской Семьи... Я хочу, чтобы ты научилась вырываться.

Она недовольно поджимает губы.

— Это невероятно отстойно и не то, о чем мы договаривались.

Мой большой палец скользит вниз по ее предплечью, когда я отпускаю ее локоть.

— Я согласился научить тебя, как защищать себя. Это часть этого.

На другой стороне спортзала Верити выключает свет на кухне и машет нам перед тем, как выйти через заднюю дверь. Теперь мы только вдвоем. Одни. Я вдыхаю, вбирая в себя смесь запахов шампуня и пота.

— Ладно, — вздыхает она, и напряжение в ее плечах немного спадает. — Учи меня, как быть отстойной.

— Дай мне свою руку.

Вот так это и начинается, с захватов: я сжимаю своей огромной ладонью ее тонкие запястья и учу ее, как управлять своим телом, как использовать свою силу против моей. Чем дальше мы продвигаемся, тем больше мне приходится к ней прикасаться. Руки на ее талии, промежность прижата к ее заду, предплечье обвивает ее грудь. Я стараюсь, чтобы прикосновения были точными и целенаправленными, но они продолжают... задерживаться. Я показываю ей, как делать захват в клинче, и нет ничего сексуального в том, что ее голова зажата у меня под мышкой, пока она вырывается, и все же...

Мой член может умереть.

Со стороны это, наверное, выглядит комично: моя фигура метр девяносто три и девяносто килограмм мышц упускает эту крошечную пушинку, но именно этому ей и нужно научиться. Лавиния никогда не победит в бою Ника или даже Переса. Но я могу помочь ей получить фору, и иногда этого бывает достаточно.

— Поняла? — спрашиваю я, когда она вырывается от меня в десятый раз.

— Да, думаю, да. — Она кивает, ее лицо полностью раскраснелось. На ее руках есть пятна в тех местах, где я удерживал ее, они растерты до красноты, и я ловлю себя на том, что смотрю на них, делая быстрый глоток воды. Они все в пятнах и раздражены, повторяя очертания моих пальцев, и я задаюсь вопросом, выглядят ли ее бедра так же. — Что дальше? — спрашивает она, отпивая из своей бутылки.

Я наблюдаю за ее горлом, когда она сглатывает.

— Удушающие приемы.

Закрыв бутылку, она отбрасывает ее в сторону, вышагивая к центру ринга со злой ухмылкой на лице. Затем она принимает позу приземистого борца, покачивая бедрами взад-вперед.

— Давай, нападай, большой медведь.

Блядь.

Не может быть, чтобы она не провоцировала меня.

Внезапно я бросаюсь на нее, хватая ее тело и прижимая плотно, до боли, к своей груди. Я плотно обхватываю ее шею рукой, напрягая бицепс, и чувствую трепетание ее пульса на своей разгоряченной коже. Быстро оправившись, она сопротивляется мне, и я усмиряю ее, говоря тихо ей на ухо.

— Оторви мою руку от своей шеи и отогни ее назад. — Я позволяю ей проделать эти движения, но не даю слишком большой слабины.

— Ты держишь меня слишком крепко! — скулит она, энергично вырываясь.

Лениво я отвечаю:

— Не думаю, что нападающий даст тебе поблажку только потому, что ты немного поскулила. Старайся лучше. — Кряхтя, она брыкается, запах ее волос забивается мне в нос, когда ее задница трется о мою промежность. Требуются все мои силы, чтобы не повалить ее на этот мат и не сорвать лайкру с ее тела. Сосредоточившись, я приказываю:

— Постарайся просунуть свою руку под мою, отодвинув ее в сторону ровно настолько, чтобы получить рычаг.

Она сопротивляется, ее бедра трутся о мой член.

— Твоя рука слишком, блядь, огромная. — Она кряхтит. — Прямо как твой хуй.

На мгновение все замирает, а затем я толкаю ее... отшвыриваю от себя. Она принимает это спокойно, отпрыгивая на несколько шагов вперед, пока я отворачиваюсь, уперев руки в бока. Я совершаю короткую, медленную прогулку по рингу, пытаясь унять то тугое, гневное, возбужденное чувство, которое сжимает мой живот. Глубокие вдохи. Спокойствие. Океанские волны. Умиротворение.

Мои яйца убивают меня.

Задыхаясь, так тихо, что я едва ее слышу, Лавиния говорит:

— Извини, я просто...

Я коротко качаю головой, поднимая с пола брошенную рубашку, чтобы вытереть лоб, стирая пот.

— Еще раз?

Когда я поворачиваюсь к ней, она кусает губу — что ни хрена не помогает — и бросает на меня этот взгляд. Если бы она не была Лючией, я бы предположил, что она чувствует себя виноватой.

— Я позволила этому добраться до меня, — объясняет она. — Мне не следовало этого говорить.

— Нет, следовало. — Пожав плечами, я возвращаюсь в центр ринга. — Зли своего противника. Целься прямо в яремную вену. Будь гадюкой. — Она морщится от этого слова, но впервые это звучит не как оскорбление. — Используй то оружие, которое ты отточила, Лавиния. То, что тебе не нравится его происхождение, не значит, что оно не полезно. А теперь. — Я окидываю ее пристальным взглядом. — Еще раз.

Дальше для меня все усложняется.

Каждое движение, каждое действие притягивает ее тело ближе к моему. Я хочу этого, но я ненавижу это. Я, блядь, ненавижу то, что нахожусь в одном шаге, одном прикосновении, одном моменте слабости от потери контроля. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, на движениях рук и на том, чтобы научить ее пользоваться мозгами, но это испытание для меня в той же мере, что и для нее.

— Ага! — вскрикивает она, наконец вырываясь из моей хватки. — Попался! Я победила!

У меня бы перехватило дыхание — от того, как загорается ее лицо, как она вскидывает руки в победном жесте, как ее губы растягиваются в ликующей улыбке — если бы не этот импульс.

Соперник, победитель внутри меня наносит удар, протягивая руку и хватая ее. Повалить ее на мягкий мат проще простого. Она падает, как перышко, приземляясь на спину с ошеломленным, растерянным выражением лица, которое могло бы показаться забавным, если бы не буря, бушующая внутри меня.

Я прыгаю на нее, усевшись коленями поверх ее напряженного маленького тела, и тянусь к ней, смыкая пальцы на хрупком изгибе ее горла.

— А как насчет этого, Лавиния? Думаешь, сможешь вырваться?

Зажмурившись, она вцепляется в мои руки, впиваясь ногтями в кожу. Не может быть, чтобы она не чувствовала твердое давление моего члена между нами, и он становится только тверже, чем больше я ее контролирую. Я трусь о нее, наконец поддаваясь тяге к горячей искре трения. Я намного больше нее. Если бы я захотел, я бы мог просто взять ее, сорвать с нее штаны, вытащить член и силой впихнуть его в ее горячую, влажную, узкую...

Она хватает мой член.

Ее хватка очень похожа на ту, которой я держу ее за шею, только ее движение не грубое. Оно крепкое. Твердое. Мои руки слабеют, бедра дергаются, и сквозь стиснутые зубы вырывается шипение.

Она тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх, ее губы сжаты в жесткую неодобрительную линию.

— Если ты хочешь, чтобы тебе подрочили, Перилини, тебе не обязательно применять ко мне грубую силу, чтобы привлечь мое внимание. Я уже согласилась.

Я борюсь с желанием свернуть ей шею, вместо этого сжимая бедра и перекатывая нас так, чтобы она оказалась сверху. Я не спрашиваю. Я не хожу вокруг да около. Я даже не даю ей возможности высказать свое мнение на этот счет.

Я тянусь к ее спортивному лифу и сдвигаю его, стягивая через ее полные, круглые сиськи. Все ее тело содрогается, пока я пытаюсь стянуть его через голову, снять с рук, отбрасывая в сторону.

— Оседлай меня, — говорю я ей, подаваясь бедрами вверх. В моем голосе звучит рвение, которое мне не удается скрыть, но я пытаюсь отвлечь ее от этого, потянувшись к ее сиськам, обхватив их ладонями, как она мне и показывала. Я чувствую прилив возбуждения, когда сосок твердеет в моей руке. — Оседлай меня, как ты это сделала той ночью. — Ее бедра раскачиваются в медленном, обдуманном движении, проводя вдоль моего достоинства. — Прыгай на мне так, будто ты меня трахаешь. — Я протягиваю руку и беру ее за подбородок, заставляя смотреть на меня. — Но в этот раз речь пойдет обо мне. Не о тебе.

Вот чего я хочу. Но я не могу этого получить. Я не могу забраться «по самые яйца», как Реми, или с силой прорваться в нее, как Ник. Но я могу лежать на ринге победителя и позволить ей доставить мне удовольствие, как и положено Герцогине.

— Мастерски ты умеешь заговаривать зубы девушкам, — бормочет она, но трется о меня, ее сиськи лениво подпрыгивают при каждом толчке. Даже сквозь слой одежды это ощущается как сладостная пытка: ее киска скользит по мне, пока она опирается ладонями о мою грудь. Я чувствую себя так, словно мы в духовке, моя кожа настолько горячая, что я чувствую, как выступает пот.

Но когда я смотрю на лицо Лавинии, ее выражение слабое. Пассивное.

Господи.

Ей скучно.

Я сжимаю руки на ее бедрах, останавливая ее.

— Какого хуя происходит?

— А? — спрашивает она, слегка подталкивая меня своей киской. — Сильнее? Быстрее? — Когда я просто смотрю на нее, она сдувается, выглядя усталой. — Я тебя больше не понимаю, Сай. Скажи мне, что не взбесит тебя, когда я заставлю тебя кончить.

И тут до меня доходит. Сила этого удара сравнима с правым хуком, который батя отвесил мне в пятнадцать лет, когда я думал, что смогу уложить его на ринге. Хуяк! Прямо в челюсть.

Я сталкиваю ее, роняя на мат с глухим стуком. Она тянется за своим топом, прикрывая им грудь.

— Какого хера, Перилини?

Я сгибаю колени и упираюсь в них локтями, мой член в ярости на меня за то, что я остановился.

— Что-то мне подсказывает, что с Реми ты так не выглядела. — Я сплетаю пальцы, сжимая кулаки так сильно, что они дрожат. — Я, блядь, отстоен в этом.

— Я знаю. — Она бросает на меня взгляд в духе «это же очевидно». — В этом весь смысл нашего маленького урока, верно? Ты отстоен в сексе. Я отстойна в самозащите.

Я фыркаю.

— Да, ну, по крайней мере, ты делаешь успехи. А я просто... — Я морщусь, не в силах произнести это.

— Ты не неудачник, Сай, — говорит она, сутулясь рядом со мной, и я бросаю на нее взгляд. Какого хуя. Я вовсене это собирался сказать. — Ты зажатый, сексуально неразвитый женоненавистник с членом-монстром. Ничто из этого не сочетается друг с другом. — Она кладет руку мне на плечо. — Мне кажется... где-то по пути вы с братом решили, что способ достичь оргазма — это забить партнершу до покорности. В смысле, некоторых девчонок это заводит. Иногда я даже... — Если она и не покраснела до этого, то сейчас ее щеки заливает густой багровый румянец. — Я пытаюсь сказать, что тебе нужно заботиться о другом человеке. Я не говорю о любви или даже... о симпатии. Тебе просто нужно хотеть, чтобы ей было так же хорошо, как и тебе. А если ты этого не делаешь? Если ты не можешь чувствовать этого ко мне или к любой другой девушке, то ты никогда не будешь хорош в сексе.

Я знаю, что то, что она говорит, — правда. Я почувствовал это в ту ночь, когда она скакала на мне, не заботясь о том, что я чувствую или что делаю. Но это все равно задевает что-то глубоко внутри. Чувство гордости? Какую-то давно забытую рану? Как бы то ни было, от одной этой мысли мои челюсти сжимаются.

— Я не знаю, что тебе нравится.

Она наклоняет голову, пытаясь поймать мой взгляд.

— Нет, знаешь. Я говорила тебе... показывала. Все это время я говорила тебе.

Вздохнув, я смотрю на нее. Мы сидим рядом на мате, ее рука прижата к моей. Я протягиваю руку и мягко вытягиваю топ из ее рук, заставляя ее уронить белье. Она не сопротивляется мне. Какой смысл? Как только оно исчезает, я кладу ладонь ей на грудь, потому что знаю, что ей это нравится. Реми сказал, что ей также нравится, когда что-то делают с ее киской, но, зная его, это предполагает вылизывание, а этому ни хрена не бывать. Ни единого, блядь, шанса.

Поэтому я снова сосредотачиваюсь на ее сиськах, потягивая за сосок, пока ее спина не выгибается, а с полуоткрытых губ не срывается тихий выдох. Какое-то время я пристально смотрю на них, вспоминая ту первую ночь в мотеле, когда она попросила меня поцеловать ее.

Поцелуи — это не то, что я обычно люблю делать. Это сплошные слюни и зубы, и есть большая вероятность, что я просто плох в этом. Но по какой-то причине я думал об этом всю ночь, и в конце концов поддаюсь импульсу, наклоняясь, чтобы коснуться ее рта своим.

В ту секунду, когда наши губы соприкасаются, возникает тихая, гудящая жара.

Она подается навстречу, открывая рот для моего языка, пока ее рука скользит вниз по моей обнаженной груди. Ее пальцы играют с волосками внизу живота, совершая медленный, нарочитый спуск, пока я врываюсь в нее языком, и в моей груди нарастает стон.

Она медлит, достигнув моего члена, кончик ее пальца прослеживает длину моего ствола поверх ткани спортивных штанов до болезненной, набухшей головки, упирающейся в пояс. Мягко она сжимает его.

Я шиплю ей в рот.

— Ты знаешь, что я кончу, если ты это сделаешь.

— Сделай глубокий вдох, большой медведь, — говорит она, касаясь моих губ своими. — Это не борьба. Работай со мной, а не против меня.

Я погружаю язык ей в рот, главным образом для того, чтобы заставить ее замолчать, но отчасти потому, что сосредоточение на чем-то другом, на ком-то другом дает мне хоть каплю отвлечения.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашиваю я в перерывах между глубокими, проникающими поцелуями.

— Можешь поцеловать мою шею, — говорит она, запрокидывая голову набок. — Или сиськи.

Я смыкаю губы на мягкой коже ее шеи, прямо под челюстью, и чувствую биение ее сердца языком, когда начинаю сосать. Услышав ее тихий вздох, я сосу сильнее, прекрасно понимая, что оставляю след, который позже увидят все.

Из-за этого ее дыхание углубляется, и когда она запускает пальцы в мои волосы, я спускаюсь языком по ее ключицам, отталкивая ее назад, пока мой рот не находит ее грудь.

Особенность Лавинии в том, что у нее чертовски фантастическое тело. Я обхватываю ладонью ее грудь, пока вылизываю и сосу ее, понимая, что у нее идеальные женские формы. У нас с Ником всегда был одинаковый вкус. В юности меня это раздражало, потому что я никогда не позволял себе смотреть на девушек так, пока Ник не приводил их и не совал мне под нос. Реми назвал бы это соперничеством между братьями, как будто я хотел чего-то только тогда, когда это было у Ника. Но это было не совсем так.

Просто у Ника отличный вкус.

Она откидывается на один локоть, растянувшись на мате, ее мышцы расслабляются, пока я увлажняю ее соски плоскостью языка. Я настолько предан этой задаче, настолько поглощен ее легкими вздохами, что почти пропускаю момент, когда она лезет мне в штаны.

Мой живот делает резкий кульбит при первом же касании ее пальцев к моей коже. Она не обращается со мной так, как раньше. Больше нет того брезгливого пощипывания моего члена между указательным и большим пальцами, чтобы избежать мало-мальски значимого контакта. Никаких гримас или содроганий.

Она просто обхватывает меня, вытягивая из штанов длинным поглаживанием всей ладонью.

— Приятно, — шепчет она.

Она могла говорить о моем члене.

Она могла говорить о моем рте на ее груди.

Она могла бы говорить о квадратном корне из числа пи, мне похуй.

Медленно, она двигается от основания к головке, играя большим пальцем на кончике. Меня пронизывает желание, неконтролируемая потребность толкаться, кончить.

Я накрываю ее руку на своем члене, уже тяжело дыша, как собака.

— Я не могу...

— Глубокие вдохи, — повторяет она, и ее голос гладкий, как шелк, когда она направляет мою руку к своей талии. — Просто продолжай глубоко дышать.

Я делаю вдох, а затем целую округлый изгиб ее плеча. Вдыхаю и целую центр ее грудины. Вдыхаю и зарываюсь носом между ее грудей, заставляя свой член продержаться еще хотя бы минуту.

— Ты говорила, что научишь меня, — рокочу я, мои мышцы сводит судорогой от того, как она гладит меня. — Мои пальцы... — Скользнув рукой вниз по ее животу, я останавливаюсь у пояса, а затем просовываю пальцы под тугие легинсы.

Без слов она раздвигает бедра, и какая-то часть меня тупеет от ошеломления ее легкой готовностью впустить меня в это мягкое, теплое, уединенное место. Сначала я дотрагиваюсь до ее лобка, находя его гладким, лишенным волос. Мне нужно записать это в свой дневник, но прямо сейчас я просто потерян. Я тыкаю и ощупываю, пока она не хватает меня за запястье, ведя меня в мягкое тепло.

— Вот здесь. — Она вдавливает мой палец в скользкие складки.

— Блядь. — Я чувствую себя так, словно мне только что как-то выпотрошили внутренности, и когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть в ее затуманенные глаза, мне неловко от удивления в собственном голосе. — Ты мокрая.

Ее губы приоткрываются с долгим выдохом, и она кивает.

— В этом вроде как и суть, не так ли?

Я сделал тебя мокрой, думаю я, скользя кончиками пальцев вверх и вниз по ее щелочке, наблюдая, как ее тело расслабляется все больше и больше. Ее бедра расходятся шире, но когда я опускаюсь ниже, она направляет мое запястье обратно вверх.

— Больше никуда, — настаивает она, прижимая кончики моих пальцев сквозь ткань штанов. — Прямо. Здесь.

— Да, — соглашаюсь я, нащупывая маленький бугорок. Ее клитор.

Понимание того, что я делаю ее мокрой, продолжает посылать разряды желания в мои яйца. Есть что-то волнующе первобытное в том, что ее тело готовится ко мне, хочет меня, даже не зная, кто или что я такое. Я вдыхаю и выдыхаю, понимая, что она делает то же самое. Однако ее вздохи другие, их ритм синхронизирован с тем, как я прикасаюсь к ней, короткие резкие движения бьются в такт покачиваниям ее бедер. Ее рука сжимает мой член, и хотя углы все какие-то неловкие и неестественные, она держит темп, подергивая мой член в том же ритме, в котором я потираю ее клитор. Наши тела ведут этот диалог, устанавливают связь, и я наконец позволяю себе погрузиться в это чувство. Ощущение ее женственности, ее кожи, ее влаги, ее дыхания. Я смотрю на нее так напряженно, что даже не думаю о том, где мы это делаем. Как я мог бы, когда она упирается пятками в мат, подаваясь навстречу моим пальцам?

Ее лицо заливается еще более густым румянцем, и она издает звук, мягкий и жаждущий, который приводит мои нервы в победоносное неистовство. Она близко. Я чувствую это по растущей скользкости на моих пальцах, вижу это по выражению ее лица. Между ее бровями появляется эта отчаянная морщинка, и я задаюсь вопросом, не притворяется ли она, не симулирует ли все это, но затем она ахает, за чем следует глубокий вдох, ее рука сжимается вокруг моего члена, пока она содрогается на моем боку.

Я бы никогда не признался в этом, но именно удовлетворение от того, что я заставляю ее так выглядеть, такзвучать, заставляет меня кончить, жестко и быстро — слишком быстро — проливаясь прямо ей на руку. Это должно казаться разочаровывающим — наблюдать, как она достигает этого глубокого, сотрясающего все тело, всепоглощающего пика, в то время как мой член просто жалко извергает абсурдное количество спермы, но это не так.

Это ощущается как победа, и нет ничего лучше этого.

— Блядь, — бормочу я, не понимая, относится ли это к оргазму, к грязи или к тому, что мне снесло крышу.

Она смотрит на меня, верхний свет в спортзале ярко освещает меня, и я не уверен, что это вообще имеет значение.