Лавиния

Мои пальцы продолжают соскальзывать с кожи Реми. Я впиваюсь ногтями в его спину, чтобы хоть как-то зацепиться и удержаться. С каждым толчком его бедер я слышу собственный вскрик, но не узнаю свой голос. Его мокрые волосы качаются надо мной, и при каждом столкновении его тела с моим капли падают мне на щеки, охлаждая разгоряченную кожу.

Должно быть, именно таким и должен быть секс. Никаких неловких ерзаний. Никакого злого умысла. Никакого насилия под покровом ночи.

Боль все еще есть — твердая земля под спиной, его бедра, бьющиеся о меня, его член, растягивающий меня для него. Боль есть, но нет страданий. Только гром наверху и его губы, такие красные, когда он рычит, погружаясь в меня снова и снова.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но делает это без какой-либо точности или умысла, как будто просто хочет вобрать мои выдохи в свои легкие, и я позволяю ему. Блядь, да я бы позволила ему забрать что угодно, лишь бы получить еще немного этого. Его ладонь на моей челюсти удерживает меня на месте, пока он вбивает мое тело в грязь, трахая меня так, что любому другому это показалось бы полным злобы, но я-то знаю правду. Я чувствую отчаяние, вижу мольбу в его глазах, когда он рычит в такт грохоту облаков.

Он хочет ту часть меня, которой не существует. Он хочет яркости, сути, эмоций, надежности, но внутри я чувствую лишь пустоту.

И я использую его, чтобы заполнить эту брешь.

Это так восхитительно грязно, и даже если бы у меня была власть управлять своей судьбой, выбрать другого человека, место и время, я не уверена, что захотела бы этого. Реми нависает надо мной, как прекрасный вампир, чернила на его коже сдвигаются, заставляя ее казаться живой, и я поддаюсь импульсу прижаться к ней ртом, губами впиваясь в мягкую кожу на его шее.

— Блядь, — выплевывает он, наматывая мои волосы на кулак, пока темп его бедер нарастает, и его член с силой врезается в меня. — Мне это нужно, Винни. Дай мне это, дай мне...

Оргазм накатывает, как шторм, который Реми описывал ранее. Мое тело и его, воюющие друг с другом, сражающиеся до тех пор, пока разрядка не вырывается потоком синяков от хваток и отрывистых звуков трения. На этот раз я принимаю это, позволяя ощущению пульсировать во мне, распространяясь, как удар молнии, от моей сердцевины до кончиков пальцев, разветвляясь в сладчайший запах дождя.

— Все синее, никакого желтого. — Когда я открываю глаза, он смотрит на меня сверху вниз, его голова прижата к моей, бедра бьются в хаотичном ритме. — Индиго. Ты видела их, детка? Ты видела, где мы?

Я обхватываю его щеки ладонями и притягиваю его рот к своему, мокрому от дождя, грязному от земли, и обещаю ему:

— Я видела их.

Его лоб прижимается к моему, и его дыхание обжигает, когда он выдыхает глубокий, рокочущий стон. Последний толчок — жесткий, отчетливо болезненный и настолько желанный, что мне почти кажется, будто я кончаю вместе с ним.

— Блядь, блядь, блядь, Вин, — его челюсть сжимается. — Ебаный свет.

Он падает на меня, его член все еще пульсирует внутри, и мы перекатываемся на бок, превращаясь в клубок обмякших конечностей. Его грудь тяжело вздымается, и я прижимаюсь к ней ухом, слушая стук его сердца. Только сейчас я понимаю, что дождь прекратился, а гроза ушла куда-то вдаль. Я смотрю на небо, но оно по-прежнему затянуто облаками, укрывающими нас пеленой небытия. И все же то, что я сказала, было правдой.

Я не просто видела звезды.

Я чувствовала их.

Единственный признак моего позднего прибытия — лай собаки вдалеке, предупреждающий жителей аккуратного маленького района Дэниела о том, что что-то не так. Им невдомек, что до своей смерти этим домом управлял криминальный авторитет, а теперь это место продолжающегося преступления.

Должно быть, приятно жить с шорами на глазах. Игнорировать предупреждающий лай собаки. Каждую ночь спать в собственной постели по своей собственной воле.

Я иду по дому хромающим, неторопливым шагом, мои конечности все еще подергивает от смеси усталости, опустошенности и абсолютного, блядь, удовлетворения. Я чувствую себя так, словно вешу метрическую тонну, и мое сознание отмечает, как странно открывать дверь в гараж и при этом не падать замертво.

Молча я щелкаю выключателем.

Какое-то время Ник закрывает глаза руками, и я знаю это чувство. Как ослепляет свет, когда ты слишком долго пробыл без него. Жжение, боль в висках, физическое содрогание.

К моему раздражению, ему требуется совсем немного времени, чтобы приспособиться.

— Пиздец, — говорит Ник из своей клетки, разглядывая меня в гудящем свете люминесцентных ламп над верстаком. — Ты выглядишь так, будто пережила цунами. — Его голос звучит хрипло и тихо, прорезая тишину с такой резкостью, что, кажется, он сам от этого вздрагивает.

Я вспоминаю то, что произошло всего около часа назад, и да, звучит метко.

— Что, подралась с тигром? — спрашивает он, пока я смотрю, как он притворяется. Как последствия заточения здесь берут свое. Голодный. Уставший. Одинокий. Я понимаю, что все плохо, когда у него не получается. Красавчик Ник редко позволяет своей маске соскользнуть.

— Ты вообще когда-нибудь затыкаешься? — спрашиваю я, прекрасно понимая, что выгляжу скорее как утонувшая крыса, чем что-либо еще. Отлично выебанная утонувшая крыса, конечно, но вполне понятно, почему он удивляется, увидев меня здесь поздно ночью в некогда сверкающем платье, которое теперь все в грязи. Мои локти стерты в кровь. Волосы — спутанное месиво из сухих листьев и травы. И Ник этого не видит, но сперма Реми все еще засыхает у меня на внутренней стороне бедер.

Но раз уж это Ник, я вижу тот момент, когда до него доходит. Нет, не доходит.

Врезается.

— Который из них? — спрашивает он, сжимая руки в кулаки. Всякая попытка притворства отпадает, оставляя лишь измученный, изможденный взгляд. — Который из них тебя выебал?

— Я пришла сюда не за этим.

Его верхняя губа презрительно кривится.

— О, так ты не злорадствовать пришла? Конечно. Зачем же еще ты одариваешь меня своим диким, раскованным присутствием?

Осторожно, я прячу ключи в ложбинку на груди.

— Потому что нам нужно поговорить.

— О чем?

Я беру металлический табурет от верстака и тащу его поближе к клетке. Ближе, но не вплотную. Я забираюсь на него, подтягивая изодранную юбку своего платья. Какое-то время висит тишина, пока я пытаюсь понять, как это сказать. Он проводит его, пялясь на мои голые грязные ноги.

Совершенно бесстыдно он тянется вниз, чтобы поправить член в штанах.

Господи.

Закатив глаза, я начинаю:

— Я хочу поговорить о том, почему ты на самом деле отправился на юг на два года.

— Значит, это был Реми, — говорит он, и его губы кривятся в горькой усмешке. — Так и знал. Ты выглядишь довольной. Сай бы не смог…

— Реми тут ни при чем. — Я признаюсь в этом откровенно, без утайки. Но я не отрицаю того, что именно Реми трахнул меня, и чем дольше я молчу, тем больше Ник оседает в своей клетке, а его глаза сужаются. — На самом деле, это был ты. Я не всегда знаю, что происходит в твоей тупой башке, — это ложь, и мне самой хотелось бы, чтобы это было правдой, — но за последние несколько месяцев я многое о тебе узнала. И главное — ты предан до мозга костей. До безумия предан. Только одна вещь могла заставить тебя пойти к Дэниелу Пэйну, и я почти уверена, что это месть.

Выдержав паузу, я добавляю:

— Ну и еще на твоем ноуте полно файлов об этом деле.

Он свирепо смотрит на меня:

— Там стоит пароль.

— Ой, умоляю, — фыркаю я. — Я взломала его за десять минут. — Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он выглядит смущенным. Но поскольку это Ник, он просто пялится в ответ как непокорный ублюдок, которым и является. — Лавиния Бруин? Мы что, в средней школе?

— Ну и что? — Темные синяки под его глазами натягиваются, когда он свирепо смотрит на меня, и у меня возникает ощущение, что он цепляется за что-то. За какую-то слабость. — Все, что стоит знать, заперто вот здесь. — Он стучит по виску.

Кивая, я отвечаю:

— Да. Так я и думала.

Я слезаю с табурета и подхожу к электрическому щитку на стене. Щелкаю тумблером, и тихое гудение, которое почти не замечаешь, когда привыкаешь к нему, исчезает, оставляя комнату в безмятежной тишине. Когда я снова смотрю на Ника, он пялится на прутья. Через секунду он протягивает руку и сжимает сталь.

Ничего.

Его смешок грубый, зазубренный так, что у меня по спине пробегает холодок.

— Честно говоря, я уже привык к боли. Так что если это какая-то угроза, чтобы заставить меня говорить, то…

— Реми думает, что Летиция мертва.

Ник поднимает глаза, и дни, проведенные взаперти в этой клетке, отражаются в них. Именно это он сейчас изо всех сил пытается скрыть. Ник хочет выбраться, но он никогда не попросит об этом и уж тем более не будет умолять.

— Может, да. Может, нет…

Слезы, наворачивающиеся у меня на глаза, удивляют меня саму не меньше, чем его.

— Знаешь, я ненавидела ее. — Я хожу по гаражу, этой огромной пустой пещере посреди рядов счастливых домов. — Она была папиной дочкой до мозга костей. Его драгоценная Летиция, такая безупречно жестокая. Знаешь, что она мне говорила после того, как отец выпускал меня из сундука? «Приведи себя в порядок». — Мой смех звучит жалко и убого, и я вижу, как он притягивает к себе взгляд Ника. — Реми хочет, чтобы я подтвердила, что все это правда. Что Летиция и Тейт были любовницами, и вся эта история, наверное, была романтичной, трагичной и красивой, но если честно? Я не думаю, что она была способна на сострадание или сочувствие, не говоря уже о чем-то вроде любви. — Вздернув подбородок, я вспоминаю: — Она была пуленепробиваемой. Ничто не проникало внутрь и ничто не выходило наружу. Она никогда не жаловалась. Она никогда не говорила "нет". Она уничтожала людей одним лишь блеском своей улыбки, и это было...потрясающе. Она была всем, всем, чем Форсайт хотел ее видеть. Она была холодной, элегантной и красивой, и если уж Летиция не смогла выжить в этом проклятом городе, тогда, Ник... — Я одариваю его блеклой, полными слез улыбкой. — Мне пиздец.

Остатки этой фальшивой бравады испаряются, и он вздрагивает.

— Если бы ты только позволила мне защитить тебя...

— Ты можешь защитить меня, — резко обрываю я, — если расскажешь мне всё, что знаешь. Что ты выяснил у Дэниела. Что узнал от Лордов. Что угодно.

Бесчисленное множество раз я оказывалась в положении, когда мне приходилось умолять. В тот первый раз, когда я приняла это и унизилась до просьб, я умоляла Ника.

Как выяснилось, во второй раз — тоже

— Пожалуйста, — выдыхаю я, и это слово отдает горечью во рту. — Мертвая или живая, Ник, мне нужно знать, что случилось с моей сестрой. Не думаю, что смогу двигаться дальше, пока не узнаю.

Тени вырезают впадины на его лице, но синева радужек пылает сквозь них. Он откидывается назад, впервые за эти дни вытягиваясь на прутьях.

— Я всегда знал, что Тейт убили. Ни за что бы она не покончила с собой. Я не знал насчет твоей сестры, но знал, что с ней что-то происходит. Что-то хорошее. Перед смертью она как раз внесла залог за квартиру, и у нее было это мягкое свечение, ну знаешь? Такое бывает у телок, когда их регулярно трахают. — Его взгляд скользит по мне, будто ища подтверждения. — Но в основном она просто была какая-то... счастливая. А в таком месте, как это, такое бросается в глаза.

Кивая, я спрашиваю:

— Значит, ты не думал, что она покончила с собой?

— Я знал, что нет. Я знал это в ту ночь. Знал, когда копы отказались меня слушать. Знал, когда Реми слетел с катушек, и знал, когда ушел от своей семьи и наследия, чтобы служить врагу.

— Но почему Лорды? — спрашиваю я. — Ты думал, что ее убил Дэниел?

Он откидывает голову на клетку, перекатывая ее из стороны в сторону.

— Я потратил годы, отрабатывая каждую зацепку, каждую ниточку и каждую дерьмовую темную кроличью нору, пытаясь это выяснить. Убил ли Дэниел Тейт? Я так не думаю. Она была бы для него как мошка на лобовом стекле. Но он был помешан на кисках и собственности, и тогда я думал, что смогу найти связь. Я не нашел. — Он потирает подбородок, щетина на котором стала гуще, чем я когда-либо видела. Из-за этого он выглядит разбойничьим, потрепанным и разочаровывающе красивым. — Но я могу признать, что теперь я не уверен, Ласточка. На доске был еще один игрок, о котором я не знал, и поверь мне, Лорды тоже не знали.

— Реми думает, что настоящей целью была Летиция.

— Возможно, он прав. У Членов Королевской Семьи реально стоит на девчонок Лючия. — Его ухмылка по-волчьи хищная, но полная злобы. — Что, пожалуй, является единственной вещью, которую я вполне понимаю.

— И это всё? — удивляюсь я, с трудом веря в это. — Ты провел два года на Южной стороне, будучи ценным прихвостнем Дэниела, отвернувшись от семьи, друзей, своего Королевства, делая бог знает что во имя справедливости, и тебе просто... нечего сказать?

Маска так стремительно падает на его глаза, что я едва не отступаю на шаг.

— Ты меня не знаешь. Может, я что-то нашел, может, нет. Может, у меня достаточно грязи на Королей, чтобы сжечь это проклятое место дотла. А может, — выдавливает он сквозь зубы, — мне было что сказать, но она плюнула мне прямо в ебаное лицо.

Сила его слов ошеломляет меня так, что какое-то долгое мгновение я могу лишь таращиться на него.

— Чем я была для тебя, Ник? Какой-то побочной миссией? Ты увидел грустную, загнанную в ловушку девушку и подумал: «Ну, может, эту я смогу спасти»? Или я была просто больной наградой, которой ты утешался за время, проведенное на Южной стороне? Вот кто я? Твой утешительный приз?

— Видишь ли, ты думаешь, что это либо одно, либо другое, — говорит он, хладнокровно глядя на меня снизу вверх, — но ты была всем этим. И раз уж ты так жаждешь правды сегодня, пожалуй, я выдам тебе еще немного. Я не сожалею. Ни о том, что хотел тебя, ни о том, что взял тебя, ни о том, что спас тебя. — Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, щелкая пальцем по пруту клетки. — Каждому солдату нужно то, что поможет ему двигаться дальше.

— Ты больше не солдат, — указываю я.

Он оглядывается, указывая на дверь, на ключи.

— А ты не в клетке.

Я обхватываю себя руками, борясь с дрожью.

— И где же мы теперь? — задаюсь я вопросом.

Ник издает резкий короткий смешок.

— О, это никуда не уходит. От некоторых вещей просто не избавиться, Ласточка. — Когда он смотрит на меня, я вижу то, что так искала, но чего все равно не ожидала увидеть. В его глазах — боль. Это потеря, которая древнее клетки, в которой он сидит, и когда он говорит, его голос звучит так, будто он стерт в кровь. — Я не уверен, что смогу снова стать тем человеком, которым был до встречи с тобой.

— Забавно. — Я не смеюсь. — Я как раз собиралась сказать то же самое. — Я подхожу к клетке, и Ник меняет позу. Он внимательно наблюдает за мной, словно я змея, готовая к броску, но это хитрое выражение исчезает, когда я вставляю ключ в навесной замок и открываю дверцу клетки.

Он не двигается с места.

— Я говорил не выпускать меня, пока не перестанешь меня ненавидеть.

— Ты был прав, — говорю я, делая шаг назад. — Ты самый важный человек в моей жизни. Но не потому, что я тебя ненавижу. Ты единственный, кто может помочь мне узнать правду о моей сестре. Ты — моя самая близкая надежда на то, чтобы упокоить это и двигаться дальше с той жалкой пародией на жизнь, которая ждет меня на той стороне.

Он смотрит на меня снизу вверх, выгнув бровь.

— То есть ты хочешь сказать, что я тебе нужен?

— Твою ж мать, серьезно? — Мой голос звучит пронзительно. Я ненавижу это. Ненавижу все в этом моменте. Ненавижу, что он подарил мне мгновение настоящей искренности, и ненавижу, что я это увидела. — Ладно! Ты мне нужен. Выбирайся из ебучей клетки, пока я не передумала!

— Ладно, — говорит он, резко подаваясь вперед, чтобы начать медленно, мучительно выбираться из клетки. Выглядит это больно. Жалко. Он шипит, когда у него сводит мышцы, и морщится от боли в спине. Все эти ощущения мне хорошо знакомы. Череда ругательств эхом разносится по гаражу, когда он горбится, разминая ноги.

Я не чувствую вины. Я не уверена, что вообще что-то чувствую. Посадить кого-то в клетку — не лучший момент. Освободить его — немногим лучше.

Я смотрю на дневник, лежащий на столешнице. Сай пишет в нем каждое утро и почти каждый вечер. Мне удалось лишь пару раз мельком взглянуть на страницы, но их всегда выхватывали до того, как я могла хоть что-то разобрать.

Но стоит мне открыть рот, как Сай тянет:

— Ты не будешь читать мой дневник.

Я наконец не выдерживаю:

— Всего одну страницу!

— Нет.

— Одно предложение?

— Ладно.

Я оживляюсь.

— Правда?

Он бросает на меня свирепый взгляд.

— Нет. Я же сказал. Это нужно для моего курса по поведению человека. Все, что там написано, конфиденциально.

Я провожу ладонями по лицу. Не думаю, что он понимает, как невыносимо жить рядом с книгой, которую мне нельзя прочесть.

— Он все еще там? — спрашивает Сай, стоя у плиты и готовя завтрак. Телефон Реми разрывается, и мы оба стараемся его игнорировать. Теперь в моем утре появился приятный ритм, и это на удивление успокаивает. Сай знает, что я люблю яичницу-глазунью, слегка подгоревший тост и черный кофе. Как твое сердце, Сай.

Может, жить здесь не так уж и плохо.

— С тех пор, как вернулся домой, — отвечает Реми, забрасывая в рот горсть таблеток и устраивая из их проглатывания отвратительное шоу. Это театрально и излишне, но я знаю, что и мне, и Саю становится спокойнее, когда мы видим, как он принимает свои лекарства. Прошлая ночь и так была сумасшедшей. Я даже думать не хочу о том, как бы все обернулось, если бы Реми был без таблеток. — Ну, — добавляет Реми с задумчивым лицом, — он сходил отлить около шести, а потом, по пути в свою комнату, я слышал, как он материл Архигерцога.

Я замираю, держа кофе в воздухе.

— Ты знаешь все, что происходит в башне?

— Трудно спать, когда эта штука звонит каждые двадцать минут. — Реми стучит по своему мобильнику, а затем приподнимает бровь, глядя в сторону Сая. — Но я действительно много знаю. Например, что кое-кому нужно поработать над прелюдией, если ты об этом.

— Господи, — говорит Сай, проводя рукой по лицу. — Реми....

— Слушай, я всегда готов помочь, если тебе нужны советы. Просто Герцогине нравится, когда с ней обращаются определенным образом, вот и все. Я точно знаю, с вероятностью сто процентов, что ей нравится, когда ее киску...

— Хватит! — Все мое тело приобретает неестественный розовый оттенок. — Просто замолчи.

Реми пожимает плечами, а мы с Саем целых тридцать секунд не можем посмотреть друг другу в глаза.

Вчера вечером у меня не было возможности преподать емуурок.

Остается надеяться, что он учился сам.

В миллионный раз за утро я слышу, как звонит телефон Реми. Его собственный телефон, а не тот, который он украл у отца. Но по тому, как каменно-радостное выражение скользит по лицу Реми при взгляде на экран, готова поспорить, что это его отец звонит именно по этому поводу.

Сай, должно быть, приходит к тому же выводу.

— Ты можешь просто заблокировать его.

— Мог бы. — Реми пожимает плечами, кладя телефон обратно на столешницу. — Но его страдания меня забавляют.

— В любом случае, — наконец говорит Сай, прочистив горло и пододвигая ко мне тарелку с завтраком, — Ник больше ничего не говорил о том, что Сол заставил его делать?

Он спрашивает меня, потому что официально я не спала и сидела в гостиной, когда Ник вернулся домой из своей поездки. Неофициально же мы с Ником пришли к соглашению по пути домой из дома Пэйна. Это было после того, как я остановилась у Макавто и купила ему шесть гамбургеров и молочный коктейль, которые он уничтожил меньше чем за десять минут езды до башни. Было ясно, что ни у кого из нас нет желания рассказывать Реми или Саю о том, что происходило между нами в последние несколько дней. Я объяснила отмазку, которую придумала о том, что он выполнял работу для Сола. Он казался впечатленным тем, как хорошо я замела следы, но очевидно, что он не спешит рассказывать парням, что я его обставила. И вот мы снова здесь, повязаны тайнами и ложью. Зависящие друг от друга.

Не самое мое любимое положение.

— Не-а, — отвечаю я. — Он просто сказал, что вымотан выполнением приказов Сола, и просил его не беспокоить. Все, чего он хотел, это "немного блядского спокойствия и тишины". — Я изображаю пальцами кавычки для достоверности.

Реми, все еще без рубашки, со взлохмаченными после душа волосами — он принял его сразу, как только мы вернулись домой прошлой ночью, — пожимает плечами.

— Ну, по крайней мере, в этот раз он не работал на Лордов.

— Ага, нет, — говорю я, поперхнувшись кофе. — Не в этот раз.

— Слушай, — говорит Сай, перегибаясь через стойку. Его плечи напрягаются, рубашка задирается, обнажая твердые мышцы бицепсов. Я борюсь с желанием одернуть ее обратно. — У меня сегодня насыщенный день в кампусе. Мой профессор втянул нас в исследовательский проект, и сегодня моя смена в лаборатории. Мы можем встретиться в спортзале вечером для тренировки?

— А как же семейный ужин? — спрашиваю я. Я пропустила два предыдущих, и хотя перспектива встретиться со всеми в спортзале — ДКС, Мамой Би и всеми ее шлюхорезками — звучит так же привлекательно, как сдирание кожи заживо, я знаю, что не смогу вечно этого избегать. Теперь это мои люди. Реми и Саю нужна моя поддержка, и я смирилась с тем, что мне нужно хотя бы на публике делать вид, что я прикрываю спину Ника. К тому же, мне нужно поблагодарить Мошонку и его парней за то, что они якобы были теми самыми новичками, которых Ник взял с собой надело.

Сай понижает голос.

— Да, мы можем потренироваться после ужина, когда в спортзале будет… тихо.

И хотя мысль о тренировке на полный желудок кажется не слишком привлекательной, я пожимаю плечами.

— Конечно, да. Мне это подходит.

— Отлично. Ник участвует в "Пятничной Ночной Ярости". — Он смотрит на Реми. — Думаешь, он справится после того задания, на которое его отправил Сол?

Я выпрямляюсь, только сейчас осознав, что на очереди драться Нику. Ни один из них его еще не видел, но Ник не в той форме, чтобы драться. Он не может в ней быть. Он только что провел последние три дня в клетке.

Не то чтобы они могли об этом знать.

Блядь.

— Ты же его знаешь, — говорит Реми с ироничной ноткой в голосе. — Дьявол трудится усердно, но Ники трудится еще усерднее. — Проходя мимо, Реми проводит рукой по моей спине, посылая разряд электричества вдоль позвоночника. Так происходит с тех пор, как мы переспали. Поездка домой прошла словно на острие иглы: наши тела были прижаты друг к другу на мотоцикле. Как будто в меня ударила молния, и она до сих пор не угасла. — Я поеду туда после занятий по рисованию. У меня позже запланирован ринг с Брюсом.

Он уходит, исчезая в своей комнате, но мои плечи напрягаются при упоминании этого имени. Брюс — тот самый парень, из-за которого Сай так завелся в раздевалке, что пытался задушить меня своим членом. Если Сай и замечает мой дискомфорт, то никак не реагирует. Да и что бы он сказал?«Извини за тот раз, когда я пытался продать твою киску за часы?».

Мерзость.

— Ты начинаешь занятия в понедельник, верно? — вместо этого спрашивает он.

Я выпрямляюсь.

— Да, всего через несколько дней. — В воздухе повисла неопределенность. Реми, Сай, мое шаткое перемирие с Ником, роль Герцогини по выбору, а не по принуждению. Но не могу отрицать, что я в восторге от перспективы обрести маленький уголок нормальной жизни, каким станут занятия в университете.

Сай наблюдает за мной, прищурившись.

— Чем планируешь занять себя до этого времени?

Мой взгляд смещается на циферблат. Я снова много читала, разбираясь в инструментах и механике, необходимых для того, чтобы попытаться заставить его работать.

— У меня есть пара проектов.

Сай прослеживает мой взгляд, выглядя сомневающимся.

— Тебе нормально оставаться здесь с ним наедине?

— Да, — говорю я, стараясь придать голосу уверенность, которой на самом деле не чувствую. — Думаю, мы пришли к... пониманию.

— Хорошо. У нас больше нет времени играть в миротворцев. — Он бросает сковородку в раковину и направляется в ванную.

Ворчун.

Полагаю, это отвечает на мой вопрос о том, взял ли он свои уроки в собственные руки.

Я доедаю свой завтрак как раз в тот момент, когда Реми выходит из комнаты, перекинув портфолио через плечо, а джинсы едва держатся на его узких бедрах. Я не хочу пялиться на него, просто вспоминаю прошлую ночь: наполовину гадая, так же ли у него все болит, как и у меня, а наполовину — ища того мужчину, который повалил меня в опавшие листья и сказал, что я вот-вот стану его.

Мне просто интересно, что это значит.

Ответ приходит, когда мгновение спустя он бросает портфолио и ловит меня в ловушку, прижимая к стене, пока его зеленые глаза сверлят меня взглядом.

— Будешь и дальше так пожирать меня глазами, и я вообще отсюда не уйду.

— Я не....

Он проглатывает мои возражения, наклоняясь и захватывая мой рот своим. Это сумасшедшее чувство удара молнии взрывается в моем животе, вырывая из груди тихий, жалобный стон. Реми отвечает на него собственным голодным звуком, опуская руки, чтобы сжать мою задницу. Он притягивает меня к себе, и твердая линия его члена трется о мой таз.

— Блядь. — Он отстраняется только для того, чтобы прижаться губами к моей челюсти, бормоча: — Нельзя делать это здесь. Обещал Ники.

— Что? — переспрашиваю я, слишком ошеломленная, чтобы распутать смысл слов.

Он лишь вздыхает мне в шею.

— Надень то черное платье, что дала тебе Джейд, на семейный ужин. Приказ Герцога. — Эта кожаная штука изобилует ремешками, но закрывает всё, что нужно. Сексуально, но не шлюховато. Наверное, оно идеально.

— Конечно. — Все, что угодно, лишь бы он не прекращал делать то, что делает своими зубами с мочкой моего уха.

Разумеется, затем он отстраняется. Я подавляю разочарованный стон как раз в тот момент, когда понимаю, что мои пальцы крепко вцепились в его волосы. Я быстро отпускаю его, лишь успев заметить краешек его ухмылки, когда он хватает сумку и вальяжно выходит за дверь.

Сай стоит между дверью в ванную и кухней, напряженный и неловкий, поэтому я догадываюсь, что он наблюдал за всем этим. Выражение его лица искажено так, словно он решает уравнения высшей математики. Я почти вижу, как они проносятся у него в голове: стоит ли ему поцеловать меня на прощание? Является ли это частью нашей сделки?

— Точно. Сегодня вечером. — Он проходит мимо. — До скорого.

До скорого?

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь размышлять о сочащейся сексуальной привлекательности Реми в противовес полной дисфункциональности Сая, а также о том, переживу ли я такие резкие контрасты. Ах, да, давайте не забывать о нераскаявшемся мудаке, который отсыпается после своего трехдневного "отпуска" в клетке.

Трудно представить, как нормальная женщина из Королевских семей, даже при нормальных обстоятельствах, могла бы с этим справляться. На данный момент я, по сути, имею дело с полутора Герцогами, и даже это слишком тяжело для моего мозга. Страстные поцелуи Реми, сверлящие взгляды Сая, секс на скале, ночные неуклюжие ласки.

Откуда у нормальной Герцогини вообще берутся силы на что-то еще?

Мне предстоит это выяснить.

Я отношу тарелку на кухню, наливаю свежий кофе и поднимаюсь на чердак. Мой ящик с инструментами лежит там же, где я его оставила, вместе с инструкциями. После долгой панической паузы из-за замкнутого пространства, я взбегаю по узкой лестнице в ту часть башни, где расположены внутренние механизмы часов. Что-то подсказывает мне, что эти мужчины застряли, прямо как циферблат этих часов, возвещающий всему Форсайту о хаосе Герцогов.

Возможно, я единственная, кто может это исправить.

Часы — это механизм.

Механизмы ржавеют. Они выходят из строя. Ломается одна деталь, за ней следует другая. Они хлопотны и сложны, но абсолютно рациональны.

Вот о чем я думаю, пока копаюсь в них, переходя от одной проблемы к другой. Главный вал шестерни весь забит грязью, из-за чего цепь слетела с оси, что привело к перекосу противоположного стержня. Все они — просто безмолвные кусочки пазла, и однажды эта мысль может показаться мне глубокой.

Время может сломаться, если твой мир достаточно мал.

Я иду по звеньям цепи в попытке найти начало и конец. Сначала вал шестерни. Заржавевший, неподвижный, упрямый кусок дерьма.

Пыхтя, я достаю телефон; время на экране показывает пол-одиннадцатого.

Герцогиня: «Кто-нибудь видел мою смазку?»

Герцог Сай: «Это что, прикол?»

Герцогиня: «Нет, мне нужна моя смазка, и ее нет в моем ящике».

Герцог Реми: «Я могу мигом примчать домой с полностью натуральной смазкой. Раздевайся в моей постели, и я хорошенько намочу твой ящик».

Герцог Сай: «Гспд, блядь».

Герцогиня: «Я говорю о смазке, которая мне нужна для шестеренок часов».

Герцог Реми: «Оу, не думаю, что сперма для этого подойдет, но если тебе нужен кто-то, чтобы смазать твои шестеренки, я к твоим услугам, детка».

Герцог Сай: «Не видел ее — до скорого».

До скорого. Серьезно?

Герцог Реми: «А, та маленькая канистра с маслом? Я ее позаимствовал. Для байка. Она в сумке, висящей у двери».

Герцогиня: «Спс».

Со страхом думая об очередном проходе по этой крошечной лестнице, я поднимаюсь с пола, отряхивая колени. Но не успеваю я даже направиться к двери, как она открывается.

В проеме стоит Ник, преграждая мне путь.

Первое, что я отмечаю — он еще не брился, его густая щетина на тон темнее волос на голове. Второе, что я замечаю — круги под глазами почти не исчезли. Если уж на то пошло, он выглядит даже хуже, чем вчера вечером. Большинство людей это бы, наверное, удивило, но не меня. Так вышло, что я знаю: самая жестокая часть после освобождения из ящика наступает через двенадцать часов, когда твои мышцы просто кричат от боли. Сон не приходит так легко, как хотелось бы. Ты голоден, но аппетит покинул тебя.

Ник выглядит чертовски жалко.

Отлично.

На нем старая футболка с названием какой-то группы и потрепанные джинсы; татуировки на руке размыты тенями. Солнечный свет едва проникает в эту комнату в башне, а несколько тусклых лампочек, свисающих с потолка, вероятно, достаточно стары, чтобы их повесил сам Эдисон. Я нахожусь одна в темном, тесном пространстве, и Ник Брюин блокирует единственный выход.

Не отлично.

Его рука протягивается вперед, и я вдруг понимаю, что он держит ту самую канистру с маслом.

— Я как раз спускалась за этим, — говорю я, свирепо глядя на него.

Его рука дергается так же, как и прошлой ночью — тремор от трех дней ударов током.

— Теперь не придется.

С неохотой я тянусь за канистрой, напрягаясь, чтобы преодолеть расстояние. В голове мелькает картина, как он выхватывает ее в последнюю секунду, только чтобы схватить меня за запястье и....

Но он позволяет мне ее забрать.

Наши пальцы соприкасаются, когда я отступаю, и я вздрагиваю, прижимая канистру к себе. Решив, что лучше всего будет игнорировать его — и абсолютно отказываясь благодарить, — я возвращаюсь к шестерне, усаживаясь на пол.

Я провожу около пяти минут, очищая металл проволочной щеткой, прежде чем до меня доходит, что он не ушел. Оглянувшись через плечо, я обнаруживаю, что он рассматривает один из упавших стержней.

— Что? — резко бросаю я.

Он кивает наверх, на балки.

— Если хочешь поднять эту штуку туда, тебе понадобится кто-то с силой в верхней части тела. — Плечи Ника всё еще сведены в печальном изгибе, словно ему больно даже просто держать спину прямо.

— У тебя атрофия.

Его глаза сужаются.

— Прошло всего три дня. Я смогу за себя постоять.

Я агрессивно тру шестерню.

— Это мы о стержне или о "Пятничной Ночной Ярости"?

Воцаряется долгая пауза, прежде чем Ник усмехается.

— Я дерусь с каким-то второкурсником из ЛДЗ. Я могу выиграть одной левой.

— Надеюсь на это. — Я смотрю на его руки, которые всё еще периодически подрагивают, полностью осознавая, что в моих глазах читается беспокойство. — Не думаю, что кто-то нормально воспримет, если мы проиграем Лордам.

Ник лишь одаривает меня резкой, злобной усмешкой.

— Оставь борьбу мне, Ласточка. У тебя есть свой собственный проект.

Он говорит о часах. Ну, половина деталей сломана. В каждой щели поселились пауки, а главная шестеренка настолько заржавела, что сомневаюсь, что даже галлон этого масла заставит ее двигаться. Я лью немного масла на тряпку и начинаю втирать его в пазы.

Ник, к моему раздражению, садится, прислонившись к балке футах в двадцати от меня, скрестив лодыжки в одних носках. Как бы невзначай он спрашивает:

— Ну, и как это было?

Я не поднимаю глаз.

— Как было что?

— Ебаться с Реми. — Я роняю шестеренку, и она со звоном падает мне между ног. Воздух вокруг нас вибрирует от тихого смешка Ника. — Девчонки говорят, что он хорошо вылизывает. Уж точно не лучше меня, но...

— Я не собираюсь говорить об этом, — произношу я, пресекая разговор.

— Он ебал тебя жестко и быстро, или все было медленно и нежно? — размышляет он. — С Реми никогда не угадаешь. Иногда кажется, что он хочет содрать с девчонки кожу, но порой ему нравится не спешить и делать всё как надо. — И хотя его голос звучит непринужденно, я вижу в его глазах пламя ревности — то, на что он не имеет никакого права. — Это было под дождем, да? Вполне логично. Могу представить, как его заводит вся эта драма.

Я со стуком ставлю банку с маслом и поворачиваюсь к нему.

— Ладно, так хочешь знать? Небеса разверзлись. Ангелы пели. Там были трубы и херувимы. Меня никогда так хорошо не ебали.

Ник смотрит на меня, медленно сводя руки для хлопка.

— Режешь без ножа.

Закатив глаза, я встаю, чтобы насадить шестерню на ось.

— Не понимаю, почему тебя это должно волновать. Это ты сделал меня его Герцогиней. Ты знал, что произойдет, еще до того, как это поняла я.

Он не спорит со мной. Уверена, мы оба помним ту первую ночь, сразу после того, как он выиграл меня, когда он убеждал Сая и Реми, что готов делиться. Вместо этого он говорит:

— В конце концов, они зададутся вопросом, почему мы просто не убьем твоего отца.

— Потому что Сол им не позволит. — Я поднимаю руку, взмахнув ею. — Круги на воде, — говорю я, повторяя то, что он сказал мне в самом начале.

«Убийство Короля — это как бросить камень в воду, — сказал тогда Ник. — Пойдут круги. Чем ты ближе, тем сильнее ты их чувствуешь. Ты слишком близко к этому камню, Ласточка».

Он фыркает.

— Если ты думаешь, что Сол — это те круги, о которых я говорил, то ты определенно не так умна, как я...

Моя голова резко поворачивается к нему.

— Я знаю, что это за круги, идиот. — Я встречаюсь с ним взглядом, замечая вспышку удивления. — Я прожила под его каблуком бóльшую часть своей жизни. Я знаю, в чем его настоящее наследие. Это не наркотики, и уж точно не его дети. Отдай мне должное.

Его лицо искажается.

— Если ты знала о его механизме подстраховки, тогда зачем просила меня убить его? — Но тут же его выражение лица проясняется. — Верно. Полагаю, Форсайт и Королевская система не были к тебе слишком добры. Уйдешь достаточно далеко, и эти круги тебя не коснутся. — Он жутковато ухмыляется мне. — Это очень темная поебень, Ласточка.

— Я никогда не просила тебя убивать его, — напоминаю я Нику. — Я только спросила, сделал бы ты это.

— И что? Это был тест? — Он резко вскидывает голову. — Я сдал или провалил?

— Я еще не решила.

Честно говоря, до недавней минуты я не была полностью уверена, что он знал. Есть причина, по которой мой отец так одержим тем, кому перейдет его Королевство. Это должен быть кто-то преданный. Тот, кого он сможет контролировать еще долго после своего ухода. Кем бы ни был этот человек, он будет держать весь этот город под своим каблуком.

И прямо сейчас этот человек — Перес.

— Твоя сестра… — Когда я поднимаю глаза, Ник смотрит на свою руку. Я прослеживаю его взгляд и замечаю вздрагивание — тик — прямо перед тем, как он сжимает ее в кулак. — Я не могу сказать тебе, жива ли она. Но если она мертва, а тела нет, то я знаю, где искать.

Я выпрямляюсь, отбросив все мысли о шестеренках и механизмах.

— Где?

Он склоняет голову, наблюдая за мной сквозь ресницы.

— Куда деваются тела, чтобы их не нашли?

Моргнув, я понимаю:

— К Баронам. — Но в этом плане есть одна проблема, которая вызывает у меня смех. — Ты сумасшедший. Бароны никогда не станут стучать о заказе. Вся их деятельность держится на вековой секретности.

Он медленно кивает.

— Будет цена. Возможно, ты не захочешь ее платить, так что хорошенько подумай, прежде чем я запущу это дерьмо в действие, потому что как только я это сделаю — пути назад не будет.

Его слова пробуждают воспоминание о прошлой ночи: Реми входит в меня, вжимая в землю, и так хрипло шепчет, что я стала его. Я смотрю на шестеренку у себя на коленях, тщательно всё обдумывая.

— Бароны... они захотят пролить кровь. Это единственная валюта, которую они признают.

— Вероятно. — Потрескивающее между нами напряжение достигает пика, когда он настаивает: — Остальные не должны знать. Сай и Реми тебе не позволят… — Он отводит взгляд; желвак ходит на его скуле, и мне интересно, о чем он думает.

Является ли готовность Ника позволить мне войти в Дом Ночи и, возможно, никогда оттуда не выйти, каким-то ебанутым жестом?

Над нами повисает задумчивая тишина, и я провожу эти мгновения, наблюдая за ним боковым зрением. Рука дергается, мышца спазмируется — это значит, что он чувствует последствия электричества, ударов током, которые раз за разом получал в клетке.

Полагаю, каждый в Форсайте за что-то платит свою цену.

— Организуй это, — решаю я, встречаясь с ним взглядом.

Ужас нарастает в моем животе, но он не одинок. Его сопровождает железная решимость, потому что я — Лючия, Герцогиня Западной части, и немного пролитой крови недостаточно, чтобы меня отпугнуть.