Реми

Я даже не слышу раскатов грома, пока не глушу мотор мотоцикла.

Здесь темно, кромешная тьма, но вспышка далекой молнии выхватывает просеку среди деревьев. Мне это не нужно. Я мог бы пройти по этой тропе с закрытыми глазами. Так даже лучше — с ветром и дождем, с небом, обрушивающим на землю свой гнев. В этом есть смысл, всё складывается воедино предсказуемым образом. Я наблюдаю, как вселенная топает ногами, ее вой разносится ветром, ее слезы падают с небес.

Я спрыгиваю с мотоцикла без малейших колебаний, разрывая цепь ее рук на своей талии с такой силой, что она пошатывается, вскрикивая, когда пытается удержать равновесие. Впрочем, я успеваю первым, подхватывая ее лишь для того, чтобы стянуть шлем с ее головы.

Только когда я хорошенько смотрю на нее, на ее широкие, мокрые серые глаза, я останавливаюсь, задумываясь о поездке. Дождь барабанил по моему шлему, пропитывал костюм насквозь, замораживая кончики пальцев.

Но мне нужно знать.

И поэтому я поднимаю ее с сиденья и начинаю тащить к деревьям.

— Подожди! — кричит она сквозь вопли неба, капли дождя срываются с ее ресниц, как слезы. — Ты хоть скажешь мне, где мы?

— Да, — отвечаю я, но это звучит с такими противоречивыми нотками, что ее лицо кривится от ветра. Она выглядит такой несчастной. Ей холодно — она дрожит — и она промокла до черного кружевного белья, которое я выбрал для нее сегодня утром. Мне не нравится черный уголек вины, оседающий в животе — никогда не нравился, и никогда не понравится. Обычно я бы отмахнулся от этого. От черного цвета. От возмездия.

Мне нужно, блять, знать, и я протащу ее, брыкающуюся и кричащую, через всю грязь, чтобы это сделать.

Но я бы не чувствовал себя от этого хорошо.

Она моя Герцогиня.

Твою мать.

Неуклюже, я снимаю свою куртку, и это бесполезно, она насквозь пропитана водой и слишком тяжелая, в ней вообще не осталось тепла, но я всё равно накидываю ее ей на плечи.

— Я в этом не силен, — говорю я ей, смахивая мокрые волосы с глаз.

— В чем? — кричит она в ответ.

Я отвечаю разочарованным рыком. Это никогда не было проблемой, когда я тащил Сая или Ника через грязь вместе с собой. Они воины, плоть и кровь. Даже Тейт казалась высеченной из камня, до такой степени, что я часто забывал, что она вообще девочка.

Но Лавиния — женщина из Королевской семьи. Она мягкая и хрупкая, и, может быть, Сай и хочет закалить ее, превратить в тот же камень, из которого была сделана Тейт, но я — нет. Я предпочитаю ее такой, какая она есть, стоящей передо мной такой маленькой и в то же время такой большой, кончик ее носа светится ярко-розовым. Она еще этого не знает, но в ее хрупкости не меньше силы, чем в моих мускулах. В костяшках ее локтей, когда она просовывает руки в рукава моей куртки. В изгибе ее бровей, когда она плотнее кутается в нее. В наклоне ее головы, когда она ищет мои глаза.

— Тут недалеко идти.

Ее багрово-красные губы приоткрываются.

— Недалекоидти? Реми, я на каблуках!

Я смотрю вниз на ее изящные ступни, ярко-красные пальцы выглядывают из кожи. Она права. Она сломает себе шею нахрен, поднимаясь по тропе в них. С досадой я начинаю закатывать рукава.

— Я просто понесу тебя.

— Ты хочешь, чтобы я прокатилась у тебя на спине по лесу? — Над головой грохочет гром, и тишина, которая тянется вслед за ним, заставляет меня быть уверенным, что она мне откажет. — Реми, что мы здесь делаем? — Она смотрит на меня тем самым знакомым взглядом. Точно такое же выражение лица у всех, когда они гадают, не слез ли я с таблеток.

Вот только на этот раз она знает, что нет.

— Ты мне доверяешь? — кричу я сквозь бурю. Но поскольку я почти уверен, что не хочу слышать ответ на этот вопрос, я поправляюсь: — Тыхочешь мне доверять? Потому что я хочу доверять тебе! — Она кусает губу, наблюдая за мной большими, встревоженными глазами, и я борюсь с тем, чтобы не схватить ее за руку и просто потащить на вершину. — Я могу тебе приказать! — напоминаю я ей, колотя себя в грудь для убедительности. — Я твой Герцог, а это значит, что ты моя! Герцогиня служит моим прихотям. — Я уже вижу, как она закрывается в себе, становясь всей той твердостью, которую Сай пытался в нее вложить. Качая головой, я добавляю: — Но я не буду приказывать тебе делать это. Это не клетка, Винни. Не коробка. Не тюрьма. Есть вещи, которые я заставлю тебя делать, потому что я твой Герцог, и это не одна из них. Это должно быть добровольно, иначе нет никакого смысла.

Она пристально наблюдает за мной — слишком пристально — обхватив себя руками за талию. Несколько дней назад я сказал Нику, что у Винни была хреновая жизнь, и я вижу, как отголоски этого кружатся в ее глазах. Она боится меня. Она боится этого места. Она боится сдаться, показаться слабой.

А еще она храбрая.

— У тебя есть двадцать минут, — покорность опускает ее плечи, — а потом я звоню Саю.

— Хорошо. — Я поворачиваюсь, приседая. — Давай.

Она уступает, задирая юбку, закидывая одну ногу мне на талию, а затем вторую. Я обхватываю ее ноги руками, крепко держу и встаю. Она легкая — такая же невесомая, как дождь, или ветер, или мертвые листья, кружащиеся вокруг нас — но я несу ее так, словно она валун, слишком значимый, чтобы его уронить. Шею обжигает холодом, который я почти не чувствую, пока за ним не следует вспышка жара. Ее нос, ее щека. Она утыкается лицом мне в шею, и я закрываю ее от порыва ветра, сосредоточив мысли на одной-единственной цели.

Я борюсь с желанием побежать вверх по холму, выплескивая всю ту ярость и гнев, которые я не обрушил на своего ублюдка-отца. Но у меня на спине эта девушка, мой компас, и я не хочу, чтобы она упала, чтобы ускользнула, как ее сестра два года назад. Кажется правильным, что я наконец-то привел ее сюда, в место, где мы впервые встретились, хотя никто из нас этого толком не знал, и я отказываюсь отпускать ее. Поэтому я держу крепко и сильно, и практически могу ощутить вкус отметин, которые оставляю на ее бедрах, пока тащу нас всё дальше и дальше.

— В первый раз я оказался здесь, — говорю я ей, пыхтя по мере подъема, — в скаутском походе в третьем классе. Мы разбили лагерь на самой вершине, под небом, усыпанным звездами. Всё было сплошь хот-доги и жареный зефир, пока посреди ночи не налетела гроза — целых две, обе надвигались с разных сторон. Казалось, нас атакуют. Два бога, сражающихся друг с другом в небе.

— Тебе было страшно? — спрашивает она, обжигая дыханием мое ухо.

Я качаю головой.

— Нет. Было чувство, словно электричество бежит под кожей. — Я оглядываюсь назад, улавливая ее профиль во вспышке молнии. — В следующий раз я пришел сюда, когда мне было тринадцать, и я покупал травку у одного придурка из Северной стороны. Я и не знал, что он туда что-то подмешал. У меня были галлюцинации три дня, прежде чем меня отпустило.

Повисает долгая пауза, прежде чем она выдыхает:

— Три дня?

Кивая, я вспоминаю:

— Да, я пересидел это в подвале Сая и Ника. Это то, что спровоцировало мой первый эпизод.

— Вот о чем говорил твой отец. — Я слышу вину в ее голосе, сквозь стук ее зубов. — Боже, Реми. Мне так жаль.

Я качаю головой.

— Это не твоя вина, Винни.

Ее хватка на моей шее сжимается.

— Но наркотики производил мой отец, он...

— Не ты. Я хочу, чтобы ты знала, что я это понимаю. — Я откидываю голову назад, ловя ее взгляд, желая, чтобы она поняла: я говорю искренне. — После этого я приходил сюда несколько раз с Тейт. Ей нравилась тишина. Умиротворение. Ники никогда это не любил. По нему и не скажешь, потому что он всегда такой собранный, но ему нравится, когда всё громко и непредсказуемо. Это заставляет его замирать, когда он теряется в хаосе происходящего. Поэтому мы с ним всегда ладили. — Задумавшись, я добавляю: — А Сай... ну, ему нравится тишина, но не покой. Ему всегда нужно что-то делать. Беспокойный сукин сын, правда?

— Да, — отвечает она медленно, словно складывая кусочки пазла воедино. — Реми, ты... ты ведешь меня на скалы?

Но она спрашивает об этом как раз в тот момент, когда мы достигаем гребня холма.

Я выхожу из-за полосы деревьев на плоский гранитный пласт, образующий самую высокую часть. Вдали от густых ветвей вспышки в ночном небе дают достаточно света, чтобы подойти ближе к краю. На другом берегу реки сквозь деревья пробиваются желтые точки света от красивых домов, выходящих на воду.

— Вдовий камень, — говорю я сквозь шум дождя.

Винни молчит, пока я опускаю ее на землю, и я остро ощущаю ее тепло, а затем его потерю. В ту же секунду, как я поворачиваюсь к ней, она делает шаг назад, в ее глазах читается шок ужаса.

— Я не могу... — заикаясь, произносит она, дрожа. — Я не думаю, что смогу здесь находиться. — Она не смотрит на меня, когда говорит это. Она смотрит за край, краски сбежали с ее щек.

— Ты никогда не была здесь наверху, — осознаю я, и что-то внутри меня расслабляется, когда я прослеживаю ее взгляд. Река черная. Бездонная пропасть. Пространство пустоты, которое могло бы проглотить нас целиком. Я закидываю руки за голову и нежусь в лучах неба, издавая смешок. — Я знал, что он несет полную херню. Я знал это!

Когда я смотрю на нее, она сопротивляется порыву ветра, настолько напряженная, что можно подумать, она сдерживает приливную волну.

— Она не умерла. — Винни качает головой, оглядываясь. — Ее бы не сломили так легко. Только не здесь.

Но я вижу сомнение в ее глазах. Она рассказывает себе ложь, в которую ей необходимо верить. У меня возникает чувство, что это то, что заставляет ее двигаться дальше. Заставляет шестеренки ее судьбы продолжать вращаться. Удерживает ее от желтого цвета.

Я понимаю.

Правда, понимаю.

Чувствуя себя хуже, чем десять минут назад, я признаюсь:

— Я так и не смог понять, кто мог охотиться за Тейт. Мой отец прав. Она ни для кого не представляла угрозы. Она была просто случайной девчонкой из запада. С ней было весело, и она умела надрать задницу, но она была сломлена. Она держалась в стороне от дел. Она не была проблемой. — Я оглядываюсь вокруг, пытаясь увидеть ту ночь, вспомнить что-то кроме неба. — Но я начинаю думать, что, возможно, не она была мишенью.

Винни смотрит на меня, выражение ее лица меняется.

— Летиция.

Имя, и весь багаж, который оно за собой тянет, повисают в воздухе. Летиция Лючия легко могла быть мишенью, и подозреваемых бесчисленное множество.

— За голову дочери Короля с самого рождения назначена награда. — Я указываю на нее. На ее мокрые волосы. На ее напряженную фигуру. Ее розовые щеки и стучащие губы. Она выглядит как кукла, забытая в парке, грязная и рваная. — Никто не знает этого лучше, чем ты.

— Ты был не прав ранее. Я была здесь наверху. — Она сглатывает, и этот звук в ее горле звучит так громко, что я различаю его сквозь шум дождя. — Просто никогда с этой стороны.

Силуэт ее профиля тянет за собой воспоминания о той ночи. Летиция и я на краю. Звон в ушах. Тейт обмякла на земле. Падение. Ветер. Красные огни. Звезды. Всегда звезды.

— Мы были там. — Я указываю на то место, затем вверх, на небо. — Звездочки в твоих глазах.

Винни изучает местность, но ее глаза затуманены и остекленели, ее декольте вздымается от коротких панических вздохов.

— Это место, где она...

— Прямо здесь, — выпаливаю я, чувствуя странное возбуждение, смешанное с щемящей болью в груди. Я подхожу к краю, прямо к самому обрыву, и смотрю вниз. Это должно меня пугать, но нет. Я знаю, каково это — совершить прыжок. Я понимаю ветер, бьющий в лицо, знаю, где он обитает, чувствую его возраст на своих щеках. Я чувствовал воду внизу, холодную и всепоглощающую. — Ты это чувствуешь? Пыль в воздухе? Это место древнее, старше наших предков. — Какая-то часть меня нуждается в том, чтобы она это почувствовала. Чтобы поняла. — Должно быть, мы кажемся такими чертовски маленькими для ветра здесь, наверху. Тебе так не кажется? Маленькие пылинки, со своими маленькими проблемками, выдыхаемые легкими вселенной. — Я поворачиваюсь к ней, видя муку в ее глазах, и единственный известный мне способ успокоить ее — взять за руку, потянув ближе к краю. Я всматриваюсь вместе с ней в бездну, отдавая ей свой самый драгоценный секрет. — Это та часть, которую я помню яснее всего, Винни. Мысль, которая пришла ко мне, когда я прыгнул. Что мы все — просто звезды внутри могилы, в которую мы еще не легли. Что твоя сестра и я сейчас умрем. — Я касаюсь ее щеки, стирая то ли каплю дождя, то ли слезу. — И это было не так уж и плохо.

Она отшатывается, глаза широко раскрыты, лицо искажено горем.

— Зачем ты мне это говоришь?

Я смахиваю дождь с глаз, оценивая ее взглядом. Она сказала мне, что думает, будто Летиция всё еще может быть жива, но я этого не чувствую. Ни нутром, никак.

— Потому что я хотел, чтобы ты знала, как это было красиво.

Ее глаза наполняются ужасом.

— Смерть — это не красиво. Смерть — этоничто. — Это написано на всем ее лице. Беспокойство. Напряжение. Страх. Она думает, что ей нужно позвонить Саю. Что я совершаю импульсивный поступок. Что прямо сейчас я нахожусь в опасности, на скале, которая могла бы стать краем моего мира, взывая о сладком кусочке небытия.

Я вскидываю подбородок, глядя сверху вниз на эту женщину, которая так же рассеяна, как звезды, но так же остра, как молния, прорезающая пропасть между севером и западом.

— Тогда покажи мне что-то, — говорю я.

Шестеренки в ее глазах вращаются, пока она пытается понять, о чем я прошу. Это вызов или приказ?

По правде говоря, ни то, ни другое.

Я знаю, когда она тянется вверх, чтобы поцеловать меня, что она поняла: это мольба. Что я прошу о чем-то большем, чем я сам. О чем-то, что я могу держать в руках: мои ладони прижаты к ее щекам, когда я бережно держу ее голову, силой проталкивая язык в огненный жар ее рта. Что-то настолько осязаемое, что я могу скользить по ее коже, сдирая бретельки платья с ее плеч. Что-то теплое и мягкое, ее грудь поддается давлению моих рук, пока я беру, и беру, и беру.

Она сама стягивает с меня рубашку, ее ледяные руки рвут пуговицы, пока она тянет и рвет, небрежная и обезумевшая. Я почти жалею, что попросил об этом, потому что теперь я задаюсь вопросом, откуда берется эта энергия. Неужели она впивается ногтями мне в спину, потому что боится, что я прыгну? Или она оттягивает меня от края обрыва, потому что ей необходимо почувствовать мою кожу на своей?

Да и волнует ли меня это вообще?

Стрела молнии зигзагом проносится над водой, и тут же следует пробирающий до костей гром. Я хватаю ее за руку и оттаскиваю от края скалы, таща ее, спотыкающуюся и задыхающуюся, к лужайке у кромки леса. Она замирает, когда я останавливаюсь, но на мгновение задерживает на мне взгляд, слизывая каплю дождя с губы.

Я смотрю, как завороженный, как та исчезает за ее зубами.

— Скажи мне, — требую я, протягивая руку, чтобы проследить путь другой капли, холодной и скользкой, стекающей по ее виску.

— Ты можешь трахнуть меня, — говорит она, и ее голос звучит гораздо увереннее, чем она выглядит. — Ведь именно это тебе нужно, верно? Я могу стать этим для тебя. Ты можешь...

— Винни... — Я касаюсь ее горла, чувствуя биение ее сердца о мою ладонь, как удары в малый барабан. — Ясобираюсь тебя трахнуть. Я твой Герцог. А это значит, что твое тело принадлежит мне. Нежно не будет. Это не в моем стиле. И я не уверен, насколько меня хватит, потому что я готов взорваться с того самого момента, как увидел, как ты выходишь в этом платье, но я сделаю так, чтобы тебе было хорошо. — Я чувствую, как она сглатывает, прижимаясь к моей руке, и я следую за этим движением ладонью, скользя вниз к ее грудине, где сердцебиение превращается в бешеный трепет. Крылья бьются о ее грудь. — Но это не то, что мне нужно. Ты знаешь, что мне нужно услышать.

Дело не в словах или в том, что они значат. Не совсем. Они значат меньше, чем, наверное, должны бы.

Дело в том, чтобы заставить ее сдаться.

Почувствовать ее рядом со мной, когда мы прыгнем.

Знать, что она со мной, когда мы падаем.

Это приходит на волне ее дрожи, ее мокрые ресницы трепещут.

— Я хочу этого, — выдыхает она, прижимая ладонь к моей голой груди. — Пожалуйста, просто... трахни меня. Пожалуйста.

В ее тоне, в том, как она кажется в секунде от того, чтобы разрыдаться, есть что-то, что заставляет меня потянуться к ней, скрепляя наши тела вместе. Это всё, что требуется для того, чтобы она снова вцепилась в меня, нетерпеливая, ее руки скребут по моей груди. Да, страх присутствует. Сладкое отчаяние в ее глазах. Трепет ее пальцев, когда она притягивает меня ближе. Но здесь есть жар, и он обжигающий; небесные тела, падающие на землю в буре пепла. Ее рот, горячий и исступленный, на вкус такой же резкий, как озон от грозы, и когда наша кожа гудит, это та же вибрация, что и электричество в воздухе.

Молния скачет над головой, за ней следует еще один раскат грома, на этот раз настолько близко, что я чувствую, как он отскакивает между нами, эхом отражаясь от скал, сотрясая наши хрупкие кости. Я стягиваю вниз промокшее платье, срывая кружево, прилипшее к ее груди. Сжав их вместе, я беру в рот оба соска сразу, чувствуя вкус дождя и электрического тока. Они реагируют, заостряясь в твердые пики, и когда она запускает пальцы в мои волосы, толкая мое лицо между ними, я скорее чувствую ее стон, чем слышу его. Мой член набухает, твердый и яростный. То, как она прижимается ко мне, подтверждает то, что я понял, когда пощупал ее киску чуть раньше — мокрую и набухшую.

Она так возбуждена, что умоляла бы об этом, если бы я ее заставил.

Мы падаем в кучу липких листьев, соединяясь с землей, грязью, сыростью и мертвыми вещами. Я врываюсь в нее, наваливаясь своим весом, пока она не оказывается распластанной подо мной, позволяя ее глазам отражать штормовые небеса. Она здесь такая охуительно красивая, мягкая и бледная, твердая и теплая, огонь и лед. Эту девушку не спутать ни с кем, не сегодня, не подо мной.

Винни здесь.

Она настоящая.

Онамоя.

Я цепляю пальцами ее трусики и стягиваю их по ногам, нетерпеливый и ослепленный, мои глаза прикованы к ее глазам, пока она наблюдает, сияющая предвкушением. Я знаю, что она делала с Саем по ночам. Трогала его, направляла, покоряла. И я также знаю, что отчасти поэтому мои пальцы находят ее скользкой и готовой, ее бедра выгибаются навстречу мне, это инстинкт, древний как само время.

Я скольжу вниз по ее телу и раздвигаю ее бедра настолько, пока не чувствую натяжение ее мышц. Звук, который она издает, когда я наклоняюсь, проводя жесткой полосой вверх по ее щелочке, мог бы соперничать с ревом бури. Ее бедра борются с моими руками, чтобы сомкнуться вокруг моей головы, но я не позволяю ей, силой раздвигая их шире, пока языком проникаю в ее складки, заставляя почувствовать, что значит, когда я беру ее вот так.

— Ты делаешь это со мной, — говорю я, поднимаясь так, чтобы нависнуть над ней. Я направляю ее руку на свой напряженный член. Она сначала обхватывает его, сжимая через ткань, прежде чем начать возиться с моей пряжкой, ее глаза затуманены и голодны. — Ты это понимаешь?

— Да, — говорит она, не отрывая от меня взгляда, пока освобождает мой член, раздвигая для меня бедра. — Я готова, просто... просто вот так.

Я вздрагиваю от ее прикосновения, и ее глаза расширяются, когда я обвожу основание своего члена, поглаживая его по всей длине для нее, позволяя ему подпрыгивать в ее руке, кончик натягивается, источая влагу. Я хотел бы нарисовать это — то, как она смотрит на листья, звезда внутри могилы.

Я прижимаюсь к ней, ища ее тепло.

— Как только мы сделаем это, пути назад уже не будет, Винни. — Я смотрю на нее сверху вниз, пока держу себя неподвижно, кончик моего члена вставлен в ее скользкий жар. — Это сделает тебя моей. Не только твое тело. Не только потому, что ты моя Герцогиня. Ты ведь понимаешь, правда?

Я не могу произнести эти слова вслух, но знаю, что она их слышит. Я вижу это в морщинке на ее лбу, в то время как молния над головой заставляет ее глаза вспыхнуть от ужаса.

Сай может забрать ее тело.

Ник может завладеть ее разумом.

Я хочу ее душу.

— Я знаю, — говорит она, ее грудь вздымается от этих огромных, жадных вдохов. — Бери.

Это подстегивает меня, и я едва замечаю жесткое давление камня под коленями, мои глаза сосредоточены на ее теле, член нацелен на теплый, скользкий жар между ее ног. Я ловлю ее вздох поцелуем, который уже ждет, когда я врываюсь внутрь, вышибая из нее саму ее сущность в мое горло.

Ее киска идеальна.

Долгое мгновение это всё, о чем я могу думать. О том, как я вхожу в нее, растягиваю, ее киска держит меня как чертовы тиски. Это чувство не угасает, но оно расширяется — достаточно сильно, чтобы мои остальные чувства могли тоже это зафиксировать. Услышать стон ее плача. Увидеть морщинку агонии между ее бровями, когда она вжимается головой в землю. Почувствовать ее ногти, вдавливающие свои полумесяцы мне в плечи.

Я врезаюсь в нее, как бурный прилив, чувствуя вкус непосредственности чего-то определенного в задней части горла, горького как кровь и такого же сладкого.

— Смотри на меня, — рычу я, отстраняясь лишь для того, чтобы снова погрузиться в ее тело, мой член зарывается так глубоко, что я чувствую, как она вздрагивает, даже если не показывает этого.

Ее глаза, крепко зажмуренные, открываются мне, как лепестки весной, и я трахаю ее.

Я трахаю ее жестко, вколачивая во влажную землю, и я трахаю ее медленно, прижимаясь кончиком своего носа к ее носу, пока не становлюсь единственным, что она видит.