Лавиния

На короткий миг я думаю, что, возможно, и вправду могу скучать по Нику.

Он бы ни за что не потащил меня на ужин в загородный клуб, а если бы и потащил, то приклеился бы ко мне, как щит, вырывая веки любому из этих мудаков, вздумавшему косо посмотреть на мои синие волосы.

Конечно, он бы еще и выгуливал меня, как собаку на поводке, который сам же и держит, так что — нет. Он в правильном месте. Уютно сидит в своей клетке, именно там, где ему и место.

«Не выпускай меня, пока не перестанешь меня ненавидеть».

Наслаждайся вечностью, тогда.

— Боже, как я ненавижу этих людей, — говорит Реми, агрессивно дергая свой галстук. Я видела этого мужчину во многих ипостасях. Я видела Маньяка, неистового, с диким взглядом, угрожающего спрыгнуть вниз. Я видела Герцога, дерзкого и уверенного, входящего в спортзал посмотреть на бой. Я видела его раздетым до просто «Реми», сексуального, с голым торсом, лениво валяющегося на своей кровати.

Но я не была готова к Ремингтону Мэддоксу.

Черный костюм сидит на нем как влитой, превращая хулиганистого парня, которому я принадлежу, в картину, сотканную из контрастов. Черные брюки, белая рубашка. Черный пиджак, белый нагрудный платок. Он вышел из своей спальни выглядя именно так, явно как человек, привыкший одеваться для подобных случаев. Держу пари, он мог бы завязать этот галстук с закрытыми глазами и одной рукой за спиной.

Конечно, под всем этим изяществом всё еще видны признаки художественного гения. Татуировки на костяшках пальцев. Чернила, выглядывающие из-под воротника. Серебряные кольца на пальцах. Маркер, засунутый за ухо. Его волосы, хоть и причесанные, всё равно выглядят хаотично, будто тоже решили взбунтоваться.

Но длинные линии его тела безупречно заполняют сшитый на заказ костюм, и я наконец понимаю, что породу из человека не вытравишь — даже из Реми. В нем сейчас борются две половины. Суть его духа и долг перед своим именем.

Я чувствую то же самое, будучи Лючией. Втиснуться в платье, стоимость которого я даже не знаю, лишь бы не смущать человека, который могущественнее меня?

С этим у меня есть опыт.

Кровь — не водица.

И воспитание тоже.

— Хотя, видеть тебя в этом платье почти стоит того. — Его пальцы скользят по моему плечу, пробегая по тонким бретелькам, удерживающим полупрозрачную ткань. Ткань тонкая — почти прозрачная — и лишь на тон темнее цвета моей кожи. Если бы в нее не был вшит крошечный мерцающий бисер, на первый взгляд я бы казалась голой. Это провокационно, но удивительно элегантно, и Реми то и дело бросает на меняэти взгляды.

Тем не менее, в костюме и галстуке он двигается так же плавно, как и когда ходит полураздетым по башне; он небрежно шагает по галерее, ведя меня к лестнице. Люди вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, задерживая взгляд, хотя трудно сказать, кто из нас двоих выделяется больше.

У Реми, очевидно, есть теория на этот счет: он наклоняется и протяжно шепчет мне на ухо:

— Каждый ублюдок здесь мечтает оказаться сегодня на моем месте.

Он ведет меня вверх по лестнице, через двойные двери в шикарный зал. Табличка у двери гласит: «Александровский зал». Реми кивает на нее и говорит:

— В детстве я называл это «Комнатой Санты».

Я смеюсь.

— Почему?

— Потому что каждый год здесь устраивали грандиозную рождественскую вечеринку, приходил Санта и мы фотографировались. Там были игры и печенье.

— И родители приводили тебя сюда?

— Иногда, — его взгляд бегает по комнате, — или няня.

Сегодня здесь нет никакого Санты. Только полный зал богатых мужчин и женщин, сидящих за круглыми столиками. Настолько знакомая картина, что я наполовину ожидаю увидеть здесь своего отца, но это лишь паранойя. Он не из тех, кто ходит в загородные клубы. В Форсайте полно всяких закоулков для богатой элиты, и он предпочитает темные, закрытые VIP-комнаты, о которых люди осмеливаются говорить лишь шепотом.

Официанты снуют сквозь толпу с бокалами шампанского. Реми ловко перехватывает два и один протягивает мне. Свой он выпивает одним глотком. Затем смотрит на пустой бокал, скривив губы.

— Да, мне понадобится что-то покрепче. — Он лезет в карман и достает крошечный пакетик с таблетками.

Я бы узнала наркоту Северной стороны где угодно.

На них выбит логотип гадюки.

— Где ты это достал? — шиплю я.

Он пожимает плечами.

— У того парня, Кэша Мани. Позвонил ему сегодня утром.

В ушах звенит требование Сая. Я надеялась избежать этого — разговора с Кэшем. Но теперь вижу, что опасения Сая не были беспочвенными. Для такого, как Кэш, мелкой сошки, пытающейся подняться по карьерной лестнице Северной стороны, клиент с такими глубокими карманами, как у Реми, — слишком лакомый кусок, чтобы его игнорировать, несмотря ни на какие распри. Я знаю, как это работает. Сначала он подсаживает его на стимуляторы. Ничего экстремального. Выстраивает отношения. Предлагает попробовать что-то новое, что-то посильнее, и ждет, когда тот вернется за добавкой. И так по кругу, пока Реми не подсядет на самую дорогую дрянь — «Гадючью метку», наркотик настолько мощный, что он может оборвать твою жизнь с той же легкостью, с какой разрушит ее, — и тогда он может с таким же успехом просто переписать на него свой трастовый фонд. Эту воронку опробовали и проверили в действии еще до того, как я себя помню.

Я кладу руку поверх его ладони.

— Только не вздумай обдолбаться и оставить меня разбираться со всем этим в одиночку.

Он награждает меня долгим, раздраженным взглядом, но когда я лишь свирепо смотрю в ответ, он закатывает глаза.

— Ладно, — цедит он сквозь зубы, запихивая их обратно в карман. — Но это значит, что тебе придется поддерживать во мне равновесие всю ночь. — Его взгляд падает на столик на другом конце зала. Даже с ухоженной бородой и темными волосами перепутать отца Реми невозможно. Зеленые глаза, седина на висках, дорогая мужская одежда. Гены — сильная штука.

Перед ним, разложенные на столе, лежат четыре телефона. Все они выглядят немного по-разному: один в красном чехле, другой в белом, один в серебристом, один в черном.

Мужчины Мэддокс и их цвета...

Реми прослеживает мой взгляд, презрительно фыркая.

— Да, теперь ты можешь догадаться, от кого я унаследовал свое компульсивное поведение, правда? Этому человеку нужно быть на связи двадцать четыре на семь, по нескольким линиям. Не дай бог он оставит телефон в кармане или, что еще хуже, дома. — Он бросает на меня страдальческий взгляд. — Так что не жди больше, чем половину его внимания.

Я осознаю это и киваю.

— Принято к сведению.

— Полагаю, нам нужно покончить с этим. — Сплетя наши пальцы, он ведет нас к столу, где его отец уже потягивает напиток. За столом всего один свободный стул.

— Пап, — говорит Реми, его пальцы рефлекторно сжимают мои.

При нашем приближении он сидел жестко как статуя, и когда мы останавливаемся перед ним, я могу рассмотреть его получше. Его глаза более темного зеленого оттенка, чем у Реми. Скорее карие, на самом деле. И направлены они прямо на мои сиськи.

— Ремингтон, — отвечает он, его взгляд перебегает с сына на меня, а затем вниз на телефоны. Теперь я это вижу. Компульсивность. То, как его глаза пробегают по каждому черному экрану, прежде чем вернуться к нам. — Я не знал, что ты приведешь... — Я буквально вижу, как он редактирует слова в своей голове. —...подругу.

— Ну, — Реми поглаживает мою поясницу, — ты никогда не говорил, что мне нельзя.

Его отец мгновенно подзывает официанта, и после напряженной минуты неловкого молчания и стояния мужчина возвращается с еще одним стулом, втискивая его рядом с тем, что предназначался Реми.

— Это Лавиния, — говорит Реми, удивляя меня тем, что отодвигает для меня стул. Я принимаю это, медленно садясь, борясь с желанием сбежать. — Она Герцогиня.

Если бы глаза его отца не были прикованы к одному из его телефонов — тому, что в глянцевом багрово-красном чехле — я думаю, он бы закатил их при упоминании титула.

— Разумеется. Я должен был догадаться.

Мои мышцы напрягаются от скрытого подтекста, который должен был передать этот ответ.

Реми садится рядом со мной, закидывая свою длинную руку мне на плечи. Снова его отец делает знак официанту. И как и в прошлый раз, ему требуется всего пара минут, чтобы вернуться с тремя напитками. Меня не должно удивлять отсутствие права выбора, но я всё еще под впечатлением от того похода по магазинам, и внезапно понимаю, что не желаю, чтобы мне указывали, что есть или пить. Уж точно не еще одному напыщенному мужику.

Реми же, напротив, смотрит на бокал как на воду в пустыне, сразу же поднося его ко рту. Я пронзаю его взглядом. Он морщится, но делает лишь маленький, размеренный глоток. Под столом я сжимаю его бедро.

Его отец начинает:

— Обычно я бы поприветствовал мысль о том, что ты привел девушку, но сегодня я планировал обсудить твое лечение. — Он откидывается на спинку стула. — Я не уверен, что это подходящая тема для обсуждения в присутствии твоей...подруги.

Возможно, шампанское уже ударило мне в голову, потому что слова срываются с моих губ еще до того, как я успеваю осознать это.

— ЕгоГерцогини.

Его отец бросает на меня злобный взгляд.

— Мне плевать, даже если ты хочешь называть себя королевой Англии. Это личное. — Мистер Мэддокс меньше ростом, чем его сын, но по тому, как он держится, этого не скажешь. Отчужденный, уверенный, с этим специфическим выступом подбородка, который, кажется, предпочитают все могущественные люди в этом городе.

— Всё, что ты скажешь мне, ты можешь сказать и в присутствии Винни. — Реми убирает мою руку со своего бедра и поднимает ее, целуя костяшки моих пальцев. — Вообще-то, это благодаря ей у меня случился прорыв.

— Прорыв. — Мистер Мэддокс смеется. — Это так ты называешь свою истерику в офисе доктора Уэзерби?

— Ты имеешь в виду доктора, с которой ты в сговоре? — спрашивает он, холодно улыбаясь. — Я знаю, что ты подкупил ее, чтобы манипулировать моей терапией.

— Это твоя новая фиксация, Ремингтон? — Его отец выглядит невозмутимым от обвинения, потянувшись, чтобы поправить ряд своих телефонов, прежде чем податься вперед и впиться в Реми снисходительным взглядом. — Я плачу еегонорар, причем немалый, потому что именно столько стоит привести твои мозги в порядок.

Реми качает головой.

— Брось этот спектакль, пап. Я знаю, что случилось в больнице Святой Марии.

Его брови ползут вверх.

— Да неужели? Я бы с удовольствием послушал. Никто не хотел мне ничего рассказывать. — Услышав издевательский смешок Реми, его отец откидывается назад, хмурясь. — Не знаю, какую сказку ты там себе напридумывал, но мои воспоминания предельно ясны. У моего сына были проблемы, и я хотел, чтобы он получил лучший из доступных уходов. Разве это преступление?

— Не делай этого. — Кулаки Реми сжимаются так сильно, что я еле сдерживаю гримасу боли, ведь мои пальцы всё еще переплетены с его. — Не переворачивай всё с ног на голову.

— А что я переворачиваю? — Он поднимает руки, и в его глазах читается неизбежная усталость. — Ты всегда так делаешь, Реми. Цепляешься за какое-то абсурдное подозрение и раздуваешь его в своем воображении, пока оно не сводит тебя с ума. Именно поэтому тебе нужно посещать Уэзерби.

Ноздри Реми раздуваются.

— Ты велел ей не позволять мне говорить о Тейт.

— Зачем мне это делать? — спрашивает он, удивительно убедительно изображая недоумение. Даже несмотря на то, что снова поглядывает на свои телефоны. — Какая мне могла бы быть выгода платить кому-то, чтобы тот мешал тебе говорить о проблемной, одинокой уличной оборванке, которая покончила с собой?

— Не смей так о ней говорить! — огрызается Реми.

Его отец бросает на меня взгляд, словно желая убедиться, что я наблюдаю за спектаклем.

— А теперь кто кому мешает говорить о бедной девочке? Потому что, если ты хочешь поговорить о ней, мы можем хотя бы быть честными. Смерть Татум была трагедией. Но она крутилась вокруг тебя и твоих друзей только потому, что была пиявкой, и в глубине души ты всегда это знал. — Его глаза скользят по мне, а затем сужаются, уставившись на сына. — И она больше не имеет значения, Ремингтон. Она мертва. О чем тут еще говорить?

Я жду взрыва. Что Реми вскочит со своего места и устроит скандал. Я сама готова вскочить со своего места и устроить его, но Реми наклоняется вперед и говорит низким, ровным голосом.

— Ты прав. Она мертва, но она уж точно, блять, не покончила с собой.

— Вот опять, — говорит он, потянувшись к своему бокалу, — новые иллюзии. Вот за что я плачу Уэзерби сумасшедшие деньги — чтобы положить этому конец.

— Это не ебаная иллюзия. Это воспоминание, — шипит Реми, а когда его отец снова опускает взгляд, повышает голос: — Перестань смотреть на эти проклятые телефоны! Ты знаешь, что я видел в ту ночь... что спровоцировало мой срыв... и именно поэтому ты меня запер. Ты боялся, что я буду с этим связан, и что еще хуже, это вызовет скандал. Это всё, что тебя волнует. Имидж и престиж. И похуй, что мою лучшую подругу убили на моих глазах!

Последняя фраза звучит громко, возвышаясь над гулом голосов. Зал затихает, взгляды обращаются в нашу сторону.

Глаза мистера Мэддокса вспыхивают жаром.

— Не смей, — шепчет он рубленым голосом, — устраивать здесь сцены!

Я делаю глубокий вдох и говорю:

— Мистер Мэддокс, Реми говорит правду.

— Вот как? — Мужчина смотрит на сына, разочарование ожесточает его черты. — Я знал, что позволить тебе учиться в Форсайте было ошибкой. Тебе становится только хуже, ты используешь людей вокруг себя, чтобы подтверждать свои психозы. Ты ведь понимаешь, что он именно это и делает, — спрашивает он лично меня. Мистер Мэддокс указывает на Реми. — Он использует тебя, чтобы вдохнуть жизнь в эти вымыслы. Он всегда так делал. Или, — добавляет он, поворачиваясь к Реми, — ты не рассказал ей, кем на самом деле была для тебя Тейт? Как она помогала подпитывать твои иллюзии? Как поощряла тебя выбрасывать лекарства? Поддаваться своей болезни?

Я смотрю на Реми, удивленная услышанным. По тому, как все говорят о Тейт, она кажется чуть ли не вторым пришествием. Но по тому, как темнеют глаза Реми, я чувствую, что в словах его отца есть доля правды.

— Она хотела, чтобы я был самим собой, — говорит Реми напряженным голосом.

Его отец фыркает.

— Она хотела, чтобы ты был нестабильным. Тратил деньги, тусовался, принимал наркотики...

Рука Реми с силой опускается на стол.

— Ты ее не знал!

— Я знаю достаточно, — шипит он в ответ, едва сохраняя самообладание. — Она не была для тебя хорошей компанией. Если тебе больше нравится помнить ее другой, я не против. Но я не позволю тебе превращать ее самоубийство в какой-то сложный заговор, чтобы дальше...

— Тейт была не одна в ту ночь на скалах, — вмешиваюсь я, потому что, возможно, мистер Мэддокс прав. Может быть, я не знаю всей истории. Но есть одна вещь, в которой я абсолютно уверена. — Моя сестра была с ней.

— Твоя сестра? — спрашивает он, бросая на меня жесткий взгляд.

— Летиция Лючия. — В Форсайте нет ни единой души, которая бы не знала это имя. И не только потому, что наш отец влиятелен и знаменит, но и потому, что когда она пропала, по всему сообществу был брошен клич. Если Летицию Лючию увидят, ее должны вернуть домой. Немедленно. — Мой отец...

— Не оскорбляй меня. Я знаю, кто твой отец, — говорит он с явным презрением на лице. Находиться под тяжестью его взгляда так же напряженно, как и под взглядом его сына, и поэтому, когда он наклоняет голову, оценивая меня ленивым, напыщенным, хмурым взглядом, я уже знаю, что последует дальше. — По последним слухам, он продал тебя в секс-торговлю. Я не знал, что «Бархатное Убежище» сдает в аренду на ночь. Это что-то новенькое, что тестирует сынок Дэниела? Потому что, если я спонсирую твое присутствие здесь, — он подносит бокал к губам, его глаза ползут по моему телу, — мы могли бы с таким же успехом пойти на парковку, чтобы я получил то, за что заплатил.

Реми вскакивает, ярость застилает его глаза. Его руки уже наполовину перетянуты через стол, когда его отец медленно качает головой.

— Только тронь меня, сынок, и я упеку тебя в дурдом в мгновение ока. Тебя запрут вдали от твоих друзей, твоих Герцогов и твоей драгоценной маленькой Герцогини.

Реми скалит зубы, сухожилия напрягаются.

— Продолжай испытывать мое терпение, папаша.

— Знаешь, мой сын не выносит лжецов, — говорит мистер Мэддокс, глядя на меня слишком небрежно. — Самое время прекратить этот спектакль.

Я смотрю на него.

— Какой спектакль?

Он указывает на пространство между нами — мной и мистером Мэддоксом — и ухмыляется.

— Этот спектакль, где вы притворяетесь, будто мы никогда раньше не встречались. Это знакомство, вынужденное неведение... — Он издевательски морщится. — Всё это как-то неубедительно.

Зеленые глаза Реми устремляются на меня, широкие и гневные.

У меня отвисает челюсть от такого намека.

— Я в жизни вас не видела!

Его отец лишь пристально смотрит на Реми.

— Теперь всё сходится. Мой сын спутался с одной из дочерей Лайонела. С той, что похуже, само собой. Она рассказала тебе, почему все подозревают ее в убийстве собственной сестры? — Он смотрит на меня, озаряясь безмятежной улыбкой. — О, полагаю, не рассказала. Впрочем, я слышал шепотки. Соперничество между братьями и сестрами может принимать довольно уродливые формы, не так ли, мисс Лючия?

Реми вмешивается:

— Она не убивала свою сестру.

Мистер Мэддокс пожимает плечами.

— Возможно. Но откуда тебе знать? Если мне не изменяет память, в этой твоей маленькой иллюзии никогда не фигурировало никаких реальных подозреваемых. — Он кивает подбородком в мою сторону. — Кто скажет, что это была не она? В конце концов, она Лючия. Ты не хуже меня знаешь, на что они способны. Или ты уже забыл, что спровоцировало твой первый эпизод? — Он крутит ножку бокала, его глаза полны вежливой злобы. — По правде говоря, думаю, Тейт мне нравилась больше.

Я резко вскакиваю, кладя руку на спину Реми.

— Пошли, этот кусок дерьма того не стоит.

Сдвинув руку на его бицепс, я чувствую, насколько он напряжен и сжат в пружину, каждая мышца в его теле готова к прыжку. Из всех версий Реми, которые я видела, с этой я еще не сталкивалась.

Боец.

Я понижаю голос до мягкого, уговаривающего шепота.

— Реми. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня прямо сейчас. Можешь это сделать?

Он подчиняется, его глаза скользят в сторону, встречаясь с моими сквозь пелену ярости. И тут же она начинает спадать, оставляя мужчину, который выглядит слишком обнаженным... слишком потерянным.

— Винни... — Я практически вижу, как его горло сжимается вокруг слов, которые он хочет сказать, но его глаза уже выкрикивают их.

— Уходим, — решаю я, утягивая его за собой.

Я чувствую на себе каждый взгляд, пока мы выходим из комнаты, но, честно говоря, мне похуй. Я стою рядом с ним, расправив плечи, высоко подняв подбородок. Пусть эти высокомерные мудаки думают что хотят. Может, они видят Лавинию Лючию, дочь севера. Может, они видят его отброс, усыпанную бриллиантами шлюху юга. Но я пиздец как уверена, что ухожу отсюда как Герцогиня запада, рука об руку со своим Герцогом.

Никто из нас не проронил ни слова, пока мы не оказываемся на улице у ближайшей двери, съежившись под изогнутым козырьком. Реми прижимается спиной к стене и хватает меня, дергая к себе так быстро и сильно, что мое плечо протестующе ноет от приложенной силы. Его пальцы отчаянно тянут подол моего платья, задирая его вверх, пока оно не собирается комком у меня на талии. Я знаю, что он ищет, и не буду ему отказывать. Не тогда, когда в его глазах этот взгляд — дикий и жестокий.

Его пальцы пересчитывают лучи звезды, один за другим, снова и снова. Его губы шевелятся, пока он считает, это беззвучно, но торопливо. На пятом круге он наконец с шумом втягивает в себя воздух.

— Реми... — При его прикосновении по моему телу пробегает дрожь. На этот раз оно успокаивает меня так же сильно, как и его. — Ты же знаешь, я тебе верю. Сай и Ник тебе верят.

Его глаза вскидываются, встречаясь с моими.

— Ты ебалась с моим отцом?

— Что? — вскрикиваю я, изо всех сил стараясь понизить голос. — Боже, нет!

Но я вижу сомнение в глазах Реми, клубящееся подозрение.

— Он сказал, что вы встречались.

— Он врет, — настаиваю я, вскидывая руки. — Где бы я могла с ним встретиться? Когда была ребенком? Когда сидела в мотеле под постоянным наблюдением? Или в «Убежище», куда даже Нику приходилось врываться, чтобы... — Но слово застревает у меня в горле — напоминание о том, что сделали эти трое. Как они заявили на меня свои права.

Впрочем, я вижу, как это доходит до Реми, его глаза темнеют.

— Обещай мне.

— Обещаю.

— Поклянись своей жизнью.

— Клянусь!

Его глаза закрываются, когда я беру его за щеку, наконец позволяя моему платью скользнуть обратно вниз по ногам.

— Он всегда так делает, Винни. Он всё переворачивает так, что я уже не понимаю, где верх, а где низ. Блядь, он сводит меня с ума! — Он проводит рукой по волосам, слишком сильно дергая за корни. — Достаточно того, что мой мозг сам иногда не может определиться с верхом и низом — думает, что он на американских горках, — но отец делает всё только хуже. Он делает это специально. Он знает, что я могу... — Его челюсти сжимаются на том, что он хочет сказать, и мне это не нравится. С самого нашего приезда сюда Реми замкнулся в себе, загнал всё внутрь. Это на него не похоже.

Мой большой палец гладит его скулу успокаивающим кругом.

— Отцы — отстой, Реми. Что-то в этом городе их отравляет.

Всё еще напряженный, он лезет в карман, доставая телефон. Он крепко сжимает его, и на секунду кажется, что он готов швырнуть его через всю парковку. А потом я понимаю, что это не телефон Реми.

Это телефон его отца.

Красный чехол легко узнаваем, и Реми свирепо смотрит на него. Его бунт.

— Это было неправдой, — требует он, гневно сверкая глазами. — То, что он наговорил про Тейт, — ложь. Она не знала... она не понимала моего диагноза. Не было ни единого момента, чтобы она не хотела, чтобы со мной всё было хорошо.

— Я знаю, — говорю я, хотя на самом деле не знаю. Просто я вижу, какая буря назревает в его глазах, и не думаю, что смогу справиться с ней в одиночку. — Давай поедем домой. К Саю.

Но он отстраняется, измеряя шагами тесную, неистовую траекторию туда-сюда.

— Ты не можешь мне врать, Винни. Никогда. Когда ты врешь, это позволяет ему проникнуть внутрь. Ты ведь это понимаешь? Он использует это. — Только сейчас я замечаю парковку, хлещущий по асфальту дождь, вспышки молний вдалеке. — Тебя там не было. Я знаю, что тебя там не было. Я видел тебя, но я не виделтебя. Я знаю, что не видел. Я знаю это. — Но я вижу зерно сомнения в его глазах, и неважно, что он пытается бороться с ним, пытается удержаться за то, что считает правдой.

— Я могу ему позвонить, — заикаясь произношу я, копаясь в своем крошечном клатче в поисках телефона. — Сай может приехать и забрать нас, так что тебе не придется вести мотоцикл под дождем, и тогда мы...

— Нет. — Его рука смыкается на моем запястье, и когда я поднимаю взгляд, его глаза черны. — Я был терпелив, но ты всё время увиливала от моих вопросов, Винни. Тебе нужно рассказать мне всё — всё. О твоей сестре, о той ночи, о том, что случилось после. — Я даже не замечаю резкого, обиженного чувства в его глазах, пока оно вдруг не превращается в стальную решимость. — И я знаю, где мне нужно быть, когда я это услышу.