Лавиния

Мои ноги тяжело бьют по тротуару, хвост хлещет из стороны в сторону, пока я сверлю широкие, мускулистые плечи Сая. Я никогда в жизни не занималась спортом так много, как в эти последние несколько дней, и, несмотря на то, что я держусь всего на трех совокупных часах сна, в этом есть что-то странно успокаивающее. Сай снова ведет нас через Восточный край, совсем как в тот первый день, когда он взял меня на пробежку, и с каждым выдохом я выпускаю облачко в холодный, туманный воздух. Лодыжки ноют, в глазах словно песок, и каждый раз, когда подошвы касаются асфальта, меня прошибает новой вспышкой гнева.

Ник что, думает, что я тупая?

Потому что это не так.

Я знаю, что это вопрос контроля. Это продумано в его особом стиле, но это еще и манипуляция, как будто я должна воспринять это как какой-то жест.

Хрен там плавал.

Я бросила его там на холоде, в темноте. Прошло четыре часа, но мои руки все еще словно дрожат. Воспоминание о том, как я выронила тот пистолет, дав ему преимущество, до сих пор обжигает лицо краской, даже когда ледяной ветер режет мне щеки. Как тупо. Теперь я дала ему свободу. Конечно, не в прямом смысле. Но если клетка может быть состоянием разума, то свобода тоже.

Он свободен, потому что сам выбрал не быть таким.

Ублюдок.

Я сжимаю кулаки еще крепче, сокращая дистанцию между мной и Саем. Он мгновенно ускоряется: и для того, чтобы убедиться, что он побеждает, и для того, чтобы не отставать, и меня наконец прорывает — я выбрасываю руки вперед, чтобы толкнуть его.

Он едва сбивается с шага, останавливаясь, кажется, только для того, чтобы пригвоздить меня раздраженным взглядом.

— Это еще за что?

— Ты сказал, что научишь меня драться! — Слова должны были прозвучать резко, но вырываются вместе с несколькими хриплыми выдохами. — Я усилила твои тренировки прошлой ночью. Теперь твоя очередь.

Его губы сжимаются при упоминании о том, что произошло прошлой ночью.

— Это не было тренировкой, — говорит он, сузив глаза. — Ты просто хотела кончить!

Я огрызаюсь:

— Экстренные новости, мальчик-робот! Это самый важный урок, который я вообще могла тебе дать. Люди, использующие твое тело, чтобы сделать себе хорошо, — это единственный вид секса, который я, блядь, когда-либо знала, так что будь благодарен, что у тебя вообще была возможность сбросить меня, когда тебе хватило. У некоторых из нас нет такой роскоши!

Он оглядывает меня с ног до головы, скривив губы.

— Это из-за Ника. — Я открываю рот, чтобы возразить, но прежде чем хоть слово успевает сорваться с моих губ, он качает головой. — Ты не сможешь завалить Ника. Он весит на сотню фунтов больше.

Знание того, что Сай неправ, обжигает мне горло, как лава. Я уже завалила Ника. Это настолько зашоренное мышление типичного Герцога, что я едва не смеюсь ему в лицо. Сила — это не только кулаки.

Хотя кулаки тоже не помешают.

— Я хочу, чтобы ты научил меня, как правильно драться, — требую я, зная, что мое лицо, должно быть, залилось густым багровым румянцем. Скрестив руки на груди, я добавляю: — Если научишь, я научу тебя, как довести девушку до оргазма, используя только пальцы.

Его лицо искажается.

— Нахрена мне этому учиться? — Отвращение в его голосе расходится с тем, как его глаза мгновенно падают на мои сиськи, сдавленные скрещенными руками.

— Потому что, — отвечаю я, закатывая глаза. — Девушкам будет плевать, как быстро ты кончаешь, если ты сначала доведешь их. Разве не поэтому ты попросил меня об этом? Если хочешь быть хорош в сексе, это на самом деле не так уж сложно, Сай. Она просто должна уйти удовлетворенной.

Он пристально смотрит на меня, волосы на его висках потемнели от пота, и было бы так легко забыться, любуясь тем, как утреннее солнце играет на его бронзовой коже. Если отбросить его враждебность и напряженность, он кажется именно тем человеком, в объятиях которого хочется утонуть, словно эти редкие утра, когда я просыпаюсь, прижавшись к нему, имеют больше смысла, чем что-либо в прошлом или будущем. И если бы не холод в его глазах, Сай мог бы заставить кого угодно поверить в то, что он — само воплощение тепла.

А потом он открывает рот.

— Ладно. Научи меня, как ублажать сук Форсайта, и я научу тебя, как вести себя, как одна из них.

Вот как час спустя я оказываюсь стоящей перед ним в башне, пока огромный циферблат часов наверху светится утренними лучами. Мы смотрим друг на друга долгое время, хотя поначалу я не уверена почему. Из открытой двери Реми доносится музыка, но она приглушена, как что-то второстепенное на фоне того, как он там шаркает, одеваясь, собирая свои вещи. Арчи делает один извилистый круг вокруг моей лодыжки, но, должно быть, чувствует странное напряжение в воздухе, потому что в итоге ковыляет к своей миске на кухне.

Мы с Саем все еще участвуем в этой эпичной игре в гляделки, когда Реми наконец появляется, выглядя одновременно уставшим и взбудораженным. Не отрывая от меня взгляда, Сай приветствует его кивком подбородка.

— Реми. Присаживайся.

— У меня дела, — начинает он, бросая на нас лишь наэлектризованный взгляд. — И я уже принял таблетки, так что не грузи меня своим дерьмом этим утром. Мне сегодня нужно прочувствовать небо, иначе я снова начну терять цвета. — Реми кажется особенно обеспокоенным этим, он пропускает пальцы сквозь волосы, выглядя измученным. — Скоро все станет холодным. Солнце не вечно, Сай.

Сай просто кивает в ответ на этот бессвязный бред.

— Ладно. — Затем мне он говорит: — Давай, бей меня.

Реми разворачивается, бросая сумку на диван.

— Хотя, с другой стороны, у меня есть десять минут.

Нахмурившись, я переминаюсь с ноги на ногу.

— Ты меня еще ничему не научил.

— Может быть, я учу тебя, как, блядь, выполнять приказы, — говорит он, сузив глаза. — Или ты настолько расслабилась здесь, что забыла, кто твои Герцоги? Бей меня, Герцогиня.

Температура моей крови повышается, но даже когда мои руки сжимаются в крепкие кулаки, я уже могу сказать, что любой мой удар будет раздражающе несущественным. Герцогиня или нет, я все еще Лючия. Мы не деремся телами; мы деремся своим ядом.

Реми забирается на диван, пачкая подошвами обуви подушки, и усаживается на спинку. Вспышки восторга в его глазах почти достаточно, чтобы приглушить рев гнева, пульсирующего в моей голове.

— Въеби ему хорошенько, Винни. Может, по нему и не скажешь, но под всем этим эго у него стеклянная челюсть.

Когда ничего не происходит, Сай усмехается.

— Посмотри на себя, тратишь мое время. Или это была такая уловка, чтобы мои пальцы оказались в твоей киске? Бьюсь об заклад, так и было. Надо было догадаться, что такую шлюху, как ты, волнует только то, что у нее между ног.

Это больно.

Я про удар.

Я наношу его без малейшей мысли о технике или форме, мои костяшки врезаются в резкий контур его челюсти. Боль простреливает запястье, впиваясь в предплечье, и звук, который я издаю, — это наполовину вскрик, наполовину рычание.

Сай даже не вздрагивает, хотя жесткость сходит с его лица.

— Мда, это было довольно паршиво.

Я баюкаю свою руку, стиснув зубы.

— Ты не сказал мне, как...

— Я не про удар, — говорит он, хватая меня за руку. — Я про то, как легко ты позволила мне вывести тебя из себя.

Реми замечает:

— Однако ударбыл позорным.

Я бросаю на него предостерегающий взгляд.

— Поменьше комментариев с галерки, Реми!

— Тебя всегда так легко спровоцировать? — спрашивает Сай, одаривая меня кривой усмешкой. — А ведь я даже не дошел до самого интересного.

Мои ноздри раздуваются.

— Самогоинтересного?

— Я учусь на психолога, — отвечает он, проверяя, целы ли мои костяшки пальцев, — а ты — ходячая реклама детских психологических травм из-за отца. У меня столько материала, чтобы задеть такую девчонку, как ты, что это даже смешно.

— А знаешь, что смешно мне? — спрашиваю я с колкой усмешкой. — Тот факт, что мужчины проваливаются как отцы в таких катастрофических масштабах, что для этого даже придумали отдельный термин, но почему-то используют его, чтобы оскорблятьженщин.

Брови Реми выдают какую-то сложную и задумчивую фигуру.

— А она дело говорит.

Сай закатывает глаза.

— Да плевать. Попробуй еще раз. — На этот раз он сам сворачивает мне кулак, нажимая на большой палец. — Теперь держи прямую линию от локтя через запястье до костяшек. Постарайся удерживать ее во время удара. — Но прежде чем отпустить мою руку, он пронзает меня серьезным взглядом, понизив голос. — Гнев полезен, если умеешь его обуздывать. Но ты никогда, никогда не должна бить, повинуясь ему. Гнев точен так же, как сброс двух тонн воды в ванну с грузового самолета. Тебе нужно, чтобы он подпитывал тебя, а не управлял тобой. Позволишь гневу сесть за руль — и ты разобьешься.

Вернув себе кулак, я смотрю на него, на прямую линию от локтя до костяшек. Я думаю о том, как Сай выглядит в утренних лучах солнца, а затем о том, как он выглядит глубокой ночью — с ленивым взглядом и отчаянно ищущий мою кожу. Я думаю о том, как он владеет мной здесь и сейчас, но когда часы пробьют полночь, поводок будет в моих руках.

Не гнев движет моим следующим ударом.

А уверенность.

Не уверенность в том, что я смогу победить. Этого никогда не было мне суждено — не здесь, не когда дело доходит до драки телами. А уверенность в том, что победа не имеет значения. В конце концов, тело может быть такой же слабостью, как и силой — дажеего тело.

На этот раз голова Сая откидывается в сторону от силы моего удара, и это все еще больно — господи, больно пиздец — но боль переносить намного легче, когда я вижу, как он морщится от своей собственной.

— Блядь.

Реми присвистывает.

— Не такой уж плохой хук.

— Ага... — Сай потирает челюсть, и я вижу, как он явно борется с собственной вспышкой гнева. — Конечно, ты телеграфировала о нем за милю, и стойка у тебя совершенно неправильная, не говоря уже о...

— Значит ли это, что я должна попробовать еще раз? — спрашиваю я, разминая кулак.

Сай делает паузу.

— На самом деле... — Реми спрыгивает с дивана, его глаза полны жизни. — Я передумал. Ты пойдешь со мной сегодня утром.

Любое удовлетворение, которое я могла бы получить от очевидного нежелания Сая получить еще один удар, испаряется вместе с моим хмурым взглядом.

— Куда мы идем?

— На шопинг. — Реми сует руку в карман и достает черную кредитку. — Солнце вышло, и самая большая «проблема с отцом» в Форсайте собирается профинансировать новый гардероб Герцогини. Что скажешь? — Когда я бросаю на Сая настороженный взгляд, Реми добавляет: — Да ладно, мы купим тебе платье на сегодняшний вечер. Что-нибудь сексуальное. Что-нибудь бунтарское.

Криво усмехнувшись, я предполагаю:

— Что-нибудь блядское?

— Вовсе нет, — уверяет он, накидывая кожаную куртку. — Что-нибудь дорогое и стильное, слишь легким налетом блядства.

Его настроения меняются как по щелчку хлыста, но это сходится с диагнозом. В книгах Сая говорится, что шопинг может быть триггером, и человек с биполярным расстройством может легко перерасходовать средства. Взгляд, которым Сай одаривает меня, подтверждает это. Ни за что он не отпустит Реми вразнос без присмотра, и, судя по всему, этим присмотром буду я.

Я выгибаю бровь, глядя на Сая.

— Полагаю, мне не помешала бы пара вещей, которые не являются обносками шлюхорезок.

Он закатывает глаза, но ждет, пока Реми не отойдет подальше, чтобы сказать:

— Мне плевать, если он спустит до последнего цента все деньги своего папаши, но как только он перейдет эту черту, в ход пойдут наркотики, потом секс, а потом и вовсе бог знает какая херня.

Офигеть, как обнадеживает.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — я натянуто улыбаюсь Саю. — Хотя мне тут недавно напомнили, каково мое место в качестве Герцогини. В конце концов, Реми — мой Герцог.

На челюсти Сая виднеется красное пятно. Не настолько сильное, чтобы опухнуть, но и не такое пустяковое, чтобы обошлось без небольшого синяка.

— Я просто пытался тебя разозлить, — говорит он.

Я приподнимаю плечи:

— От этого оно не становится менее правдивым, верно?

Поразительно, как Сай умеет замирать. В ту секунду, когда я прижимаюсь к нему, он становится в точности как те горгульи, что охраняют четыре угла башни. Изваяние с медвежьей головой — застывшее, непреклонное, несущее свою вахту, пока его глаза лихорадочно рыщут вокруг в поисках Реми.

— Что ты делаешь? — спрашивает он сквозь плотно сжатые зубы.

Я кладу ладонь на его теплую грудь, заглядывая снизу вверх в его настороженные голубые глаза.

— Давай проясним одну вещь, раз и навсегда. На пути к тебе, Саймон Перилини, я прошла через слишком много рук. Меня запирали в ящиках, шкафах, комнатах и башнях. Я проводила дни, недели, месяцы, даже не понимая, где верх, а где низ, и я скорее забуду свое чертово имя, чем то, что важнее всего на свете, — я едва касаюсь губами красного следа на его челюсти, впечтывая слова прямо в эту ноющую ссадину: — Тебе никогда не нужно напоминать мне, кому я принадлежу.

Я отстраняюсь, намеренно позволяя своим костяшкам скользнуть по твердому бугру, отчетливо проступающему сквозь его спортивные штаны.

— Что это? — спрашиваю я, вертя предмет в руках. Реми вышел из своей комнаты с ним вскоре после того, как Сай поспешно ретировался.

Реми плавно спускается по последнему пролету лестницы.

— Это шлем, детка. Ники и Сай переебут меня, если я испорчу твое хорошенькое личико.

Он держит в руке еще один, и в тот момент, когда мы выходим за дверь, я понимаю почему.

Снаружи он подходит к черному мотоциклу.

Я несколько раз слышала его рокочущий шум снаружи, но никогда не связывала его с Реми. Он перекидывает ногу через сиденье и хлопает по месту позади себя.

— Прыгай, Вин.

На мгновение я колеблюсь. Я никогда не ездила на мотоцикле, но меня пугает не машина. А водитель. Реми — это непредсказуемая карта, подверженная внезапным прихотям и импульсам. Кто скажет, что он не направит мотоцикл со скалы? Но пока я сомневаюсь, глядя на его длинное, поджарое тело, на то, как его бедра обхватывают сиденье, бо́льшую часть моего страха составляет перспектива оказатьсянастолько близко к нему. Опираться на него. В переносном и прямом смысле.

Его бровь ползет вверх, язык высовывается, чтобы смочить нижнюю губу, и твою мать. Ладно. Я подхожу к мотоциклу, и он забирает у меня шлем, пока я останавливаюсь перед ним, шаркая ногами в нерешительности. Он привстает с сиденья, чтобы надеть шлем мне на голову, но не застегивает его. Не сразу.

Сначала он касается моего подбородка, запрокидывая мое лицо к своему. Реми ищет что-то в моих глазах, его собственные — грабительские, зеленые. Я не уверена, что именно он ищет. Может быть, он чувствует в них настороженность. Может, он видит что-то более глубокое, доказательство того, что я что-то скрываю. Может, ему просто нравится цвет. Как бы то ни было, я остаюсь совершенно неподвижной, когда он наклоняется, чтобы провести губами по моим.

Они теплые, несмотря на холод, а скользкое прикосновение его языка, пробивающегося сквозь шов моего рта, — это, по сути, огонь. Искры взрываются по моим рукам и ногам, и я позволяю себе прочувствовать это, всего на секунду. Я запускаю пальцы в его хаотичные волосы, переполненная запахом его одеколона и кожи, и мысль, которая приходит мне в голову, не сулит ничего хорошего.

Как бы я хотела спать сегодня в его постели.

— Просто держись за меня, — говорит он, отстраняясь. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. — Он застегивает свой собственный шлем, одаривая меня скользкой ухмылкой, и заводит байк рычащим звуком. Я сажусь на мотоцикл позади него, обвивая руками его живот, чувствуя твердые мышцы под тонкой футболкой, которую он носит под кожаной курткой. Я чувствую силу этого до самого мозга костей. Вибрацию напротив моих чувствительных мест. Энергию. Безрассудную, рокочущую мощь.

Мотоцикл, конечно, тоже ничего.

— Это было... — выдыхаю я, сняв шлем лишь наполовину. — О боже мой!

Реми ухмыляется.

— Я знаю.

Как бы мне ни хотелось, но я не знаю, как выразить это словами. Поездка на заднем сиденье этого байка — полная противоположность нахождению в клетке. Это было дико и свободно, быстро и захватывающе. Впервые за — возможно, за всю жизнь — я почувствовала, что наконец-то могу просто дышать. А быть прижатой к мужчине передо мной? Матерь Божья. Если работа с Саем в последние несколько дней не сделала меня чертовски возбужденной, то эта поездка точно сделала свое дело.

— Тебе нравится, когда гладко и быстро, — Голос его звучит так же прерывисто, как и мой, когда он приподнимает мой подбородок и языком раскрывает мои губы. Это кажется странно естественным продолжением того поцелуя, который он подарил мне перед тем, как я села, будто он просто подхватил нить разговора, который нас бесцеремонно прервали закончить. — Я это запомню.

Он вешает шлемы на заднюю часть мотоцикла, и я оглядываюсь, пытаясь понять, где мы. Это узкая полоска дороги с предприятиями на первом этаже и квартирами или офисами наверху. Я замечаю тату-салон, скейт-шоп, два винтажных секонд-хенда и магазин, специализирующийся на кристаллах и товарах, которые обещают «усилить ваши вибрации». Мне следовало догадаться, что Реми не станет закупаться в обычном торговом центре. Уж точно не сего гардеробом. Он переплетает свои пальцы с моими и ведет меня к ближайшей двери. Стоит нам переступить порог, как на нас обрушивается громкий, драйвовый панк-рок.

Женщина за прилавком небрежно бросает на нас взгляд, а затем смотрит еще раз, уже внимательнее.

— Ремингтон! — восторженно произносит она, выходя из-за прилавка, чтобы поприветствовать его. Она почти такая же высокая, как Реми, покрыта татуировками, в ушах — тоннели размером с четвертак, иссиня-черные волосы до плеч. Я даже не могу сосчитать все пирсинги. — Сто лет тебя не видела, ах ты говнюк!

— Джейд, — говорит он, и его пальцы сжимают мои. — Это Винни.

Но ее внимание уже приковано ко мне, она упивается моим видом глазами, которые становятся еще шире, когда опускаются на наши сцепленные руки.

— Правда? — тянет она, высоко подняв брови.

— Э-э… привет, — я оглядываюсь, смущенная ее вниманием. Магазин уникален. Запах новой кожи смешивается с тщательно подобранной коллекцией винтажной одежды. Стили плавно сливаются, элегантно, но с характером. — Классный магазин.

— Спасибо, — отвечает она. — Это труд... ну, не просто любви, но и одержимости.

Реми объясняет:

— Джейд сама создает дизайн большей части одежды. Мы вместе ходили на уроки рисования, когда были, э-э... — Он чешет затылок, глядя на Джейд в поисках помощи.

— В больнице, — говорит она. — Там мы и познакомились. В Святой Марии... — Она кривится. — Полная дыра. Видела бы ты отзыв, который я оставила им в интернете.

— О. — Я переглядываюсь с ними, внезапно понимая взгляд, которым они обменялись. В нем есть утешение, какого я не видела у него ни с кем другим — даже с Саем. Если бы у меня была хоть какая-то реальная привязанность к Реми, я могла бы даже почувствовать угрозу.

Но этого нет.

Определенно нет.

— Джейд поделилась со мной своей мечтой, — продолжает он, — и когда она вышла, она открыла это место.

Я дарю ей улыбку. Не ее вина, что их с Реми связывают какие-то узы лечебного учреждения.

— Это очень круто.

Она одаривает его теплой улыбкой.

— Ну, я бы не смогла этого сделать без стартового капитала Реми.

Он жмет плечами:

— Какой толк в деньгах, если нельзя вкладывать их в то, что тебе нравится?

— Он скромен, но говорит правду, — она приподнимает подбородок. — Так в чем дело? Ты за ботинками? Их мне только что завезли.

Он проводит пальцами по вешалкам с рубашками, и татуированные буквы на его костяшках приходят в движение.

— Винни нужна нормальная одежда. А не то простецкое дерьмо, которое ей подкинули девчонки из спортзала.

Джейд оглядывает меня, задумчиво перебирая пальцами один из пирсингов на губе:

— Полное преображение?

— Всё, что она захочет, — его рука скользит с моей поясницы ниже, на ягодицу. Он сжимает её, одновременно прижимаясь губами к моему виску. — А я пока пойду гляну те ботинки.

Он отходит с небрежным взмахом руки, оставляя меня наедине с Джейд, которая, кажется, мысленно оценивает параметры моего тела. Этот пристальный осмотр давит на меня, и я борюсь с желанием защитно скрестить руки на груди. Видит ли она, какая я худая? Заметны ли ещё синяки? Рассказал ли ей Реми, кто я такая, какими были мои последние два года? Мои последние две недели?

Словно заметив мою неловкость, она говорит:

— Мне просто нужно понять твой стиль, вот и всё.

— Стиль?

— Ну, какие цвета ты предпочитаешь, — она тянется к платью из кожзама цвета бычьей крови, но передумывает и заталкивает его обратно на вешалку. — Как насчет тканей? Винтаж или новое? Всего понемногу? — Мой рот приоткрывается, но слова не идут. Я оглядываюсь на Реми, но он зашнуровывает пару ботинок, полностью погруженный в свой собственный мир. — Винни? — спрашивает Джейд, возвращая мое внимание к себе. — Чего ты сама хочешь?

Я моргаю и возвращаюсь мыслями в то время, что было «до».

До запада, где от меня требовалось одеваться как шлюхорезка.

До юга, где я должна была носить то, что дадут, и чертовски бережно к этому относиться, потому что ничего другого мне не светило.

Но всё не так просто.

На севере я всю старшую школу ходила в униформе, а дома мне хватало джинсов и пары футболок или повседневных вещей. Наверняка ведь было время, когда я видела что-то — на вешалке, на ком-то другом, в рекламе — и думала, что хочу это. Но я не могу вспомнить. Даже если бы и могла, возможно, я уже совсем другой человек. Какая двадцатилетняя девушка всё ещё жаждет того, что ей нравилось в пятнадцать?

Я смотрю в темно-карие глаза Джейд, и в животе нарастает паника, когда я признаю правду:

— Я понятия не имею, что мне нравится. Я… я не уверена, что меня вообще кто-то об этом спрашивал.

Между нами что-то промелькнуло — не такое родственное, как то, что связывает её с Реми, но всё же что-то значимое. Связь. Она кивает, и её взгляд проясняется, словно она видит меня впервые:

— Значит, он привел тебя в правильное место. Я понимаю это лучше, чем ты думаешь

Два часа спустя мы выбрали три платья, четыре пары джинсов, бесчисленное количество топов в темных, смелых тонах, три пары обуви, две юбки и кружевной набор бюстгальтеров и трусиков.

Реми лично контролировал последнее.

Во время смены одежды, подгонки размеров и примерки обуви Джейд не спрашивает о желтеющем синяке на моем бедре или о том, почему мои ребра так заметны. Но она развлекает меня историями о себе. О том, как отец заставил ее пойти на борьбу, хотя всё, чего она хотела, — это заниматься искусством. Она свободно говорит о причине, по которой попала в больницу — пожизненная борьба с депрессией и годы гендерной дисфории. Только когда она получила помощь, она в конце концов приняла решение совершить переход, и все наладилось.

— Это все еще борьба, — признает она, посылая мне солнечную улыбку. — Но я наконец-то чувствую себя свободной.

Свободной.

Ага. А я нет. Пока еще нет.

— На самом деле у Реми тогда был жесткий маниакальный эпизод. — Она прячет бирку под ткань, посмеиваясь. — Он устроил мне вечеринку в честь дня рождения, в комплекте с одним из этих рулетов в пластиковой упаковке и зубочисткой, воткнутой в центр. Мы, конечно, не могли его поджечь, но все равно это была очень сложная затея для тусовки в 2 часа ночи в Святой Марии... — Ее улыбка смягчается. — А потом он помог мне выбрать имя.

— Правда? — спрашиваю я, оглядываясь на него. Он перебирает кучу одежды, сваленную на прилавке.

— Я годами мечтала стать какой-нибудь Мэллори или Ариэль, но он предложил Джейд (нефрит). Сказал, что это подходит к моей ауре... что это окружит меня защитой.

— Это определенно очень в его духе.

Мы переглядываемся, и она усмехается:

— Знаю. Он бывает таким пафосным пиздоболом, да?

— Практически без остановки, — и всё же я не могу не согласиться. — Но у него есть этот дар, понимаешь? Умение преподнести всё так, чтобы это звучало и ощущалось как нечто особенное.

— Вот именно это я и имею в виду. — Она заминается, и её лицо становится необычайно серьезным. — Знаешь, я рада, что рядом с ним есть кто-то, кто способен ценить это, не бросаясь в омут с головой. Я всегда за него немного переживала. Реми потрясающий парень, не пойми меня неправильно. Он уникальный — полагаю, поэтому я и захотела заполучить его в свою «коллекцию». — Она криво усмехается. — Но я всегда знала, что справиться с его вечными качелями от эйфории до дна сможет только по-настоящему особенная женщина. Ему повезло с тобой.

Я цепенею, полностью намереваясь исправить то, что явно является огромным недоразумением, но тут он вдруг подходит вразвалочку, на его пальце висят полоски черного кружева, и он вежливо оттаскивает меня от нее.

— Надень это сегодня вечером.

Мое сердце и... ну, давайте смотреть правде в глаза, киска, пульсируют от намека.

— Хорошо.

— Давай, — он падает на стул прямо в примерочной. — Примерь их для меня.

Он задергивает занавеску, отгораживаясь от остального бутика. Чувствуя жар его глаз на своей коже, я приподнимаю футболку и снимаю бюстгальтер, затем стягиваю джинсы, скидывая их вместе с обувью. Его глаза метнулись к звезде, когда я опускаю хлопковые трусики, которые сейчас на мне, затем к моим сиськам и ниже.

Я даже не задумываюсь о том, чтобы быть обнаженной перед ним. Реми видел каждый дюйм моего тела в горячем свете лампы своего тату-стола, от тонкой кожи моего горла до костлявых лодыжек.

Он встает, подавая мне бюстгальтер, и затем наблюдает за мной своими пронзительными зелеными глазами, пока я его надеваю. Его пальцы оставляют огненный след, задевая мою кожу, когда он помогает мне с застежкой. Подушечки его пальцев шершавые, они пробегают вниз по моему позвоночнику к изгибу над задницей, и я, завороженная, смотрю, как его глаза следят за ними.

— У тебя здесь две маленькие ямочки, — шепчет он, надавливая пальцами. — Ты знала об этом?

У меня перехватывает дыхание. Было бы легко списать это на мои ночи с Саем, но это было бы нечестно. По правде говоря, Реми привлек мое внимание с того самого первого раза, когда он рисовал на мне в башне. Его тело и то, как оно двигается. То, как его глаза буквально прожигают меня. Изменяющиеся чернила на его мышцах. Даже его волосы — то, как они почему-то соответствуют его настроению: то неряшливые, то зачесанные назад.

Но главное — это то, как он ко мне прикасается.

Возможно, должно иметь значение то, что это не по-настоящему. Что это только потому, что он думает, будто у меня есть какой-то ключ к тому, что случилось с ним и Тейт той странной ночью два года назад. Но в моменты вроде этого все это совершенно не важно.

Потому что Реми прикасается ко мне так, будто я драгоценность.

Важна.

Особенная.

И от этого ягорю желанием к нему.

Наши глаза встречаются в зеркале, и я вижу в них то же самое ответное стремление. Оно так же глубоко, как и моё, переплетено с чем-то тёмным и невыразимым. Когда он разворачивает меня, ощущая жар его ладоней на своих плечах, мне кажется, я чувствую, как этот импульс проходит сквозь него; его челюсти сжимаются, когда он опускается на колени.

Разорвав зрительный контакт, он проводит ладонью вниз по моему бедру, под колено, останавливаясь на незаконченной гадюке, вытатуированной на икре. На мгновение я задумываюсь, может ли он учуять запах, увидеть, почувствовать, насколько я мокрая.

— Подними ногу, — говорит он голосом настолько низким и грубым, что он отдается в самом моем нутре. Когда я выполняю просьбу, он раздвигает трусики, направляя одну ногу за другой в отверстия для ног. Он медленно скользит ими вверх по моим ногам, провожая подъем взглядом, и я теряюсь в том, насколько благоговейно это ощущается, мои легкие сжимаются вокруг нуждающегося стона.

Он останавливается за мгновение до того, как натянуть их на мои бедра, и я поддаюсь инстинкту зарыться пальцами в его волосы, сжимая в кулаках белые, светлые пряди. Он поднимает на меня глаза, ухмылка играет на его губах, когда он подается вперед, чтобы запечатлеть медленный, горячий поцелуй на звезде у меня на бедре.

Без предупреждения он просовывает пальцы мне между ног.

Мои колени почти подкашиваются, когда он скользит в мои складки, вторгаясь, предъявляя права, владея. Когда он внезапно замирает, я точно знаю почему, но выражение его лица, когда я с трудом приоткрываю глаза, заставляет меня содрогнуться.

Его рот приоткрыт, нижняя губа блестит, как будто он был на полпути к тому, чтобы ее облизать, иего глаза.

Черт возьми, его глаза расширены от шока и горячи, как лава.

— Боже, Винни. — Его лоб морщится от желания, когда он отводит палец назад, только чтобы глубже погрузиться в мою скользкую влагу. Тем временем его другая рука судорожно шарит в поисках ширинки, расстегивая пуговицу и опуская молнию.

Это нехорошее чувство — осознавать, что я бы согласилась на это. Я бы позволила ему трахнуть меня прямо здесь, в какой-то случайной примерочной, и это почти наверняка был бы лучший секс в моей жизни.

Но потом...

— Мне насрать, сколько денег ты вбухал в это место, Реми, — разносится поверх музыки голос Джейд, — если ты будешь трахаться в моей примерочной, я тебя кастрирую.

Он замирает, засунув руку в штаны, его щеки покрываются красными пятнами, и я подавляю стон, наблюдая за тем, как он осторожно отступает от опасной грани нужды в своих глазах. Он бормочет: «Обломщица хуева», и со злостью — грубо — натягивает трусики до конца. Самое большее, что я получаю, это то, что он сжимает мою задницу, когда встает, но, делая это, он тяжело, прерывисто дышит в предвкушении.

— Мы закончим с этим позже.

Он ныряет сквозь занавеску примерочной, и первое, что я делаю, — это убеждаюсь, что по моему подбородку не текут слюни. Я поспешно одеваюсь, успокаивая сердце и либидо, пока собираю свои вещи. Мое отражение в зеркале раскрасневшееся и ошарашенное, кожа покрыта испариной. Я неделями с ужасом ждала того момента, когда один из этих мужчин возьмет меня, а теперь я, очевидно, чертовски отчаянно этого жажду.

Когда я выхожу из-за занавески полностью одетой, он уже расплатился и ждет меня со свертком пакетов под мышкой, аккуратно сложенных, чтобы убрать их в сумку на хвосте мотоцикла. Момент, возможно, и был разрушен, но взгляд, который он бросает на меня при моем приближении, говорит о том, что для его восстановления не потребуется много усилий.

Мы прощаемся с Джейд, которая одаривает меня некомфортно понимающим подмигиванием, и через мгновение мы оказываемся на улице.

Прочистив горло в попытке сбросить с себя фейерверки, я говорю:

— Спасибо.

Реми не мог в полной мере понять стоящую за этим значимость. Я даже не уверена, что сама ее понимаю — пока что. Для любого другого это просто одежда, но для меня — это маленький кусочек свободы. Его пальцы убирают волосы с моей щеки, и он говорит:

— Эти старые шмотки тянули тебя вниз. Ты не шлюхорезка. И, в любом случае, ты создана для большего, чем обноски. Ты из Королевской элиты. Ты — Герцогиня. — Он притягивает меня ближе, наклоняясь, чтобы прошептать: — Моя путеводная звезда.

Этот поцелуй не глубокий и не всепоглощающий, как те, что были раньше. Этот — сплошная сладость, его губы медленно, нежно запечатывают мои.

От этого он не становится менее гипнотическим.

— Мистер Мэддокс даже не будет знать, что с тобой делать, — говорит он, предлагая мне руку, пока я перекидываю ногу через мотоцикл, — но ни на минуту не думай, что я не знаю.