Ник

Дэниел пришел ко мне первым.

Многие этого не знают. Они думают, что я просто в один прекрасный день надел обувь, пошел и не останавливался, пока не дошел до Авеню. Но это херня. Дэниел пытался вербовать людей из других Королевств еще до того, как нашел меня. Естественно, я послал его нахер.

А потом убили Тейт.

Подобраться к Королю, заслужить его расположение — такая возможность выпадает немногим. Да, я Брюин, первый в очереди на титул Герцога, но я только окончил школу. Чтобы подобраться к Солу, ушли бы годы. Делать грязную работу для Дэниела было самым простым и быстрым способом попасть в ближний круг.

Когда я наконец принял его предложение, я назвал причину только одному человеку: моему бате. Он всегда понимал меня чуть лучше, чем папа. Тейт всегда находила это увлекательным — тот факт, что вся эта биологическая хрень в наших отношениях по большей части поверхностна. Папа дал мне свою ДНК и свое имя, но батя — биологический отец Сая — был тем, кто действительно научил меня драться не только кулаками. Он научил меня драться головой, смотреть и видеть, оборачивать ситуацию в свою пользу. Дэвис Брюин умеет драться на ринге, но Мэнни Перилини умеет драться на улицах. Вот почему это должен был быть он.

Естественно, ему это не понравилось. Он потратил часы, пытаясь меня отговорить. Это были хреновые выходные. Тейт только что опустили в землю. Реми заперли в больнице. Сай шатался по барам и нарывался на столько драк, сколько мог найти. Трещины между нами становились слишком глубокими, чтобы их перейти, так что я подумал — когда, если не сейчас? Все поверят, а им нужно было поверить, если я хотел, чтобы Дэниел на это купился.

Батя довольно быстро понял, что я не передумаю. «Ну, если уж собрался сделать какую-то глупость, делай это с умом».

И мы составили план.

Я должен был выходить на связь каждое воскресенье, несмотря ни на что. Я ускользал в любой темный угол, который мне позволяла Южная сторона, и сливал ему всю информацию, которую удавалось раздобыть за неделю. Он защищал ее, вел записи, а я снова полз обратно в канаву за новой порцией. Договор был таким: если наступит понедельник, а от меня не будет вестей, он придет на Авеню и найдет меня. У меня было несколько опасных моментов, но до этого так и не дошло. Но все равно. Полезно.

Проблема в том, что мы покончили с этим, когда я вернулся домой.

Я могу гнить здесь целую неделю, и это не вызовет никаких подозрений.

Клетка жесткая и холодная, и когда я просыпаюсь после очередной короткой дремы, моя шея чертовски болит. Я не уверен, как долго я здесь нахожусь, но солнце перестало светить через крошечные окошки гаражной двери еще несколько часов назад. Наверное, раннее утро, судя по октябрьской прохладе.

Здесь нечего делать, кроме как думать, и именно этим я и занимаюсь. Я пытаюсь бороться силой мысли. Смотреть и видеть. Обернуть что-нибудь в свою пользу. Из клетки нет выхода. Я потратил первые несколько часов, чтобы это понять. Прутья спереди под напряжением, и этого напряжения как раз достаточно, чтобы отбить у меня желание к ним прикасаться.

Я бы попытался закричать, но что-то в груди заставляет меня отказаться от этой идеи. Гордость, наверное. По крайней мере, есть вода. Надо отдать ей должное. Это просто охуенно. Если я хочу пить — а я откладывал это так долго, как только мог — мне нужно просунуть руку сквозь прутья и получить разряд, что делает ведро, которое она мне оставила, чтобы ссать, особенно милым штрихом.

Господи.

Моя девочка — такая, блять, садистка.

В удушающую темноту своей клетки я ухмыляюсь.

Только в предрассветные часы я хоть что-то слышу. В воздухе появляется то самое ощущение: легкая сырость, тишина, которая оседает, как пустота, подсказывая мне, что сейчас, возможно, часа три или четыре. Я свернулся в тугой клубок — и для сохранения тепла, и из-за тесноты — когда слышу шум внутри дома. Мои мышцы тревожно сжимаются, когда я прислушиваюсь, выжидая.

Если Леди рассказала своим Лордам, то я труп. Она не ошиблась. Я втянул их в это дерьмо. Если бы это Лорды разыграли Герцогов, мы бы сделали то же самое. Хуже того, это могут быть Сай или Реми. Это означало бы, что они раскусили ее. Что им придется ее наказать. Что они сейчас найдут меня здесь, поверженного и униженного, в ловушке, беспомощного. Из этого действительно нет хорошего выхода.

Не думаю, что когда-либо слышал звук громче, чем звук открывающейся двери в гараж. Он прорезает тишину, заставляя меня напрячься в предвкушении.

Но когда загорается свет, это всего лишь она.

Напряжение спадает с моих мышц, как валун.

— Утречка, Ласточка.

Она стоит в дверном проеме, и ее взгляд абсолютно пуст, когда она осматривает меня. Свитер на ней принадлежит Саю. Он такой длинный, что я не могу понять, надеты ли под ним шорты, но легкая выпуклость возле бедра служит подсказкой. Ее волосы собраны в небрежный пучок, бледно-голубые пряди выбиваются во все стороны, а глаза налиты кровью. Ее ботинки туго зашнурованы, и это единственное в ней, что кажется преднамеренным. Она потратила время, чтобы их зашнуровать. Мои ключи от машины свисают с ее правой руки, а в левой она держит бумажный пакет.

Она заходит в гараж, пряча мои ключи в карман.

— Это пистолет у тебя в шортах, — спрашиваю я голосом, охрипшим от долгого молчания, — или ты просто не рада меня видеть?

Не сказав ни слова, она бросает бумажный пакет на пол, прежде чем потянуться под свитер и достать пистолет. Она садится на пол гаража, всего в четырех футах от меня, и поэтому я вдруг понимаю, что в этом пакете.

— Блядь, — бормочу я, откидывая голову на металлическую стенку ящика. — Ты и правда дьявольская сука.

Она достает один из завернутых в фольгу тако и медленно — мучительно — разворачивает его.

— Ты когда-нибудь читал «Пари»? — удерживая мой взгляд, она откусывает большой, почти порнографический кусок тако. Ее челюсти работают несколько секунд. — Короткий рассказ. Опубликован в 1800-х. Антон Чехов?

Я пялюсь на нее.

— Нет? — Она жует, наблюдая за мной. — В сущности, это о двух парнях — банкире и юристе — которые спорят о смертной казни. Юрист говорит, что гуманнее посадить человека под замок пожизненно, чем убить его, потому что жизнь сама по себе ценна, даже при наихудших обстоятельствах. Банкир говорит, что жизнь в заключении — самое жестокое наказание из всех, и что смерть была бы милосердием. Что такое жизнь без свободы? — Она откусывает еще раз.

У меня урчит в животе.

— И вот они заключают пари, — продолжает она, выглядя чересчур расслабленной. — Банкир говорит юристу провести пять лет взаперти в комнате на его участке. Если он выдержит, то банкир заплатит ему кучу денег. — Ее ухмылка темная и хрупкая. — Здесь ведь не нужно предупреждать о спойлерах, да? Юрист сдается.

Со вздохом я спрашиваю:

— Есть ли причина, по которой ты читаешь мне школьный доклад? Потому что не я засунул тебя в тот сундук.

— Ты засунул меня в лифт.

— Да, — рявкаю я, начиная раздражаться. — Потому что ты вела себя неразумно. Это не было наказанием. — Она смотрит на меня долгое время. Разозлившись, я сдаюсь: — Ладно! Это было наказанием, но это не то же самое.

— Конечно, то же самое. — Ее лицо каменеет, но она продолжает есть. Мне интересно, голодна ли она вообще. — И даже если бы это было не так, вот в чем суть ящиков и клеток, Ник. Они не всегда буквальны.

Устало я спрашиваю:

— Что тебе от меня нужно? — Я жду, что она задумается об этом. Копнет действительно глубоко. Наверное, выдаст что-нибудь до раздражения требовательное, вроде настояния, чтобы я сел и поразмыслил над своим плохим поведением, или придумал искренние извинения, или посвятил свою жизнь спасению котят, или что-то в этом роде.

Вместо этого она отвечает мгновенно.

— О, я просто хочу, чтобы ты страдал.

Я знаю, что Реми и Сай считают меня немного поехавшим, когда дело касается ее, и, возможно, они правы, потому что да, я сейчас в полной жопе — заперт, выхода нет, полностью во власти человека, жаждущего мести.

И это требует физических усилий — сдержать улыбку.

Очевидно, я терплю неудачу.

Она замирает, скривив губы.

— Тыулыбаешься?

— Ты ненавидишь меня. — Я пожимаю плечами. — И ты собираешься меня выпустить.

Она качает головой.

— Ого. Как ты вообще можешь совмещать две эти мысли? Либо твои последние две извилины заняты борьбой за третье место, либо ты буквально совсем меня не знаешь.

— Я не знаю тебя? — Кивнув, я вдавливаю плечи в стенку ящика. — Ты рассказала не всю историю. Банкир остался на свободе, но это не принесло ему особой пользы.

Она замирает, сдвинув брови.

— Что?

— «Пари», — напоминаю я ей. — За те годы, что юрист был заперт, используя время для учебы и саморазвития, банкир потерял все свое богатство. Он просрал свою жизнь.

Медленно она опускает тако.

— Так ты читал его.

— А кто, по-твоему, приносил тебе книги, Лавиния? — Я склоняю голову, ухмыляясь шоку на ее лице. — Вот именно. Я читал всё, что читала ты, от мусорных романов Августин до того потрепанного руководства по часам, которое ты выудила из наших шкафов. Я читал учебники. Журналы. Стихи. Я читал ебучую бутылку шампуня, которую ты держишь в ванной. — Я наклоняюсь к прутьям так близко, что чувствую гудение электричества. — Каждая крупица знаний, которая попадала в твою голову эти два года, попадала и в мою. Я знаю, блять, каждый твой дюйм.

Я наблюдаю, как она приходит в себя, пряча все свое удивление и заменяя его презрением.

— Это ничего не значит. Кроме того, что, возможно, ты психопат со слишком большим количеством свободного времени.

— Да ладно. — Отводя взгляд, я вспоминаю: — Весь смысл истории в том, что свобода — это развращающая сила в руках не тех людей. В смысле, в последний день пари банкир собирался убить юриста, лишь бы не платить ему.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Это не...

— И дело даже не в том, что юрист решил, будто заточение — это чересчур. Он просто достиг предела своего просветления и захотел отправиться на небеса, чтобы открыть свою последнюю ачивку, так что, на самом деле, ты как бы немного искажаешь всю суть.

Ее глаза вспыхивают так жарко, что я почти чувствую, как они меня согревают.

— Ты просидел в этой клетке восемнадцать часов, и ты на полном серьезе говоришь мне... что? Что свобода переоценена?

— Я вообще не это говорю. — Я смещаюсь насколько могу, пронзая ее взглядом. — Те годы, что ты провела взаперти, я был заперт вместе с тобой. Ты этого не знала. Тебе было даже плевать. Но видишь ли, Ласточка, я — юрист в этой неуклюжей маленькой метафоре, с которой ты так высокомерно сюда заявилась. Я мог уйти в любой момент, но не ушел. Я остался. Я учился. Я достиг пределов своего просветления, и знаешь, что я понял? — Я стучу костяшками по прутьям клетки, вызывая скачок напряжения. — Ненависть — это сильно, детка. Сильнее любви. Люди горы сворачивают из-за ненависти. Из-за нее убивают. Из-за нее трахаются. Ее кормят, разжигают, лелеют.

Когда Сай привез ее обратно, она продолжала смотреть на меня так, будто я — пустое место. Это было чертовски невыносимо. Я не лгал в тот день, когда объяснял Реми, что мне нужны вещи, когда я рядом с ней. Ее внимание. Ее прикосновение. Хоть что-нибудь от нее.

Вся она.

Я отпускаю ухмылку на волю.

— Прямо сейчас я — самый важный человек в твоей жизни.

Свет гаснет в ее глазах, оставляя после себя девушку... женщину, которая выглядит слишком измученной для своего возраста. Внезапно я жалею о сказанном, потому что на ее глазах наворачиваются слезы.

— Для тебя это просто шутка, да? — Даже сквозь ее слезы я вижу ненависть, но под ней скрывается точно такая же боль, какую я до ужаса боялся увидеть в ту ночь, когда сбежал на Южную сторону.

Сейчас я отворачиваюсь от нее, глядя на свои костяшки и на буквы, вытатуированные на них. D-U-K-E. Кулак Форсайта, защитник Западной части.

Ебаная шутка.

Она смеется, тихо и натужно.

— Знаешь, что самое грустное? Какое-то время я действительно хотела верить, что ты любишь меня. Никто никогда не говорил мне этих слов. Очевидно, да? Кто-то наконец наблюдает за мной достаточно долго, чтобы что-то ко мне почувствовать, и это оказывается... это ебаное безумие. — Слышится призрачный всхлип, но я слишком труслив, чтобы посмотреть ей в лицо.

Я снова спрашиваю:

— Чего ты от меня хочешь?

— Я уже сказала тебе! — рявкает она. — Я хочу, чтобы ты, блядь, страдал!

Взрыв, назревающий в моей груди, резко вырывается наружу.

— Ты думаешь, тебе нужно было запирать меня, чтобы сделать это?! — Я бросаю слова в нее, и впервые чувствую, что эта клетка не может меня удержать. Она слишком мала, давит на те мои части, которые отчаянно хотят расправиться, расшириться. Я подавляю желание биться о ее твердые стенки. — Ты не позволила мне спасти тебя, а Саю позволила! Ты спишь в его постели. — Я бью кулаками по прутьям, чувствуя, как ток бьет по костяшкам. — Ты спишь в его ебаной постели!

Ее лицо искажается.

— Сай не ждет, что в благодарность за это я стану его ручной рабыней!

— И это ты так думаешь? — Мой смех граничит с неверием. — Когда ты в последний раз трогала его член, Лавиния? Разуй свои, блять, глаза.

— Это касается только нас двоих, — настаивает она, ее глаза темнеют. — Эта твоя дурацкая ревность? У тебя нет на нее никакого права. У тебя был миллион шансов действительно спасти меня, и ты этого не сделал, потому что всё, что тебя волнует, — это ты сам!

— Ты была моей, — напоминаю я ей, скрипя зубами. — Я был честен с тобой. Я отдал тебе все, что было в моих силах. Я защищал тебя, а ты плюнула мне в лицо, блять!

Ее глаза расширяются и становятся дикими.

— Ты защищал меня?! — Пронзительность ее голоса разрезает комнату, как пуля, рикошетя от стен. — Ты даже не смог защитить меня от самого себя!

— Я защищал тебя от самого себя! — реву я, и слова вырываются из такого глубокого нутра, что это похоже на экзорцизм. — Как ты, блядь, думаешь, почему я отдал тебя обратно!

Она смотрит на меня, ее глаза расширяются еще больше.

— Ты не можешь всерьез говорить мне, что отдал меня обратно моему отцу-психопату ради моего же блага. — Я знаю, что это признание было ошибкой, в ту же секунду, когда она тянется к пистолету у себя на коленях, потому что в ее глазах появляется насилие, и онокричит. Оно обещает боль, страдания... смерть, если сможет.

Но у Лавинии всегда были проблемы с гневом. Частично поэтому я знал, что она справится с ролью Герцогини, и частично поэтому она ее провалит. Потому что каждый Герцог в конце концов узнает, что это может привести к победе или к поражению, и гневу совершенно все равно, к чему именно.

И в гневе она неловко роняет пистолет.

Он отскакивает от гладкого пола, стукаясь о твердую эпоксидную смолу и скользя по полу.

Я реагирую инстинктивно, с молниеносной скоростью, просовывая руку сквозь прутья как раз в тот момент, когда она бросается за ним. Электричество обжигает, как тварь, заставляя меня стиснуть зубы, когда я хватаю холодный металл пистолета. Ее пальцы едва успевают коснуться его, прежде чем я рывком втягиваю его сквозь прутья, рыча от боли разряда.

И вот пистолет у меня.

Лавиния падает назад, скребя пятками по полу, когда я поднимаю дуло.

— Ой, — говорю я, постукивая им по металлу. — Хреново для тебя.

Кровь отливает от ее лица, и она замирает, сидя на холодном полу и не отрывая глаз от пистолета.

— Тебе придется убить меня. — Ее лицо каменеет, когда она произносит эти слова, как будто она только сейчас осознает их истинность.

Она предпочтет умереть, чем отпустить меня.

Мой мозг перебирает все пути, которые расходятся отсюда, но в основном я думаю о словах, все еще звенящих в моих ушах.

«...это ебаное безумие...»

Я верчу пистолет в руках, зная только по одному ощущению, что он мой. Этот пистолет был со мной все мои годы на юге. Это тот самый пистолет, который я наставлял на нее бесчисленное количество раз... задолго до того, как она стала Герцогиней. Будь он человеком, он бы знал ее почти так же хорошо, как я.

— Нам могло бы быть хорошо вместе, — говорю я ей, пробуя вес пистолета в ладони. — Если бы ты дала мне один единственный, блядь, шанс, мы могли бы...

Но это бесполезно.

Даже я знаю, что от некоторых вещей просто нет возврата.

Выражение ее лица, когда я бросаю пистолет обратно, было бы почти смешным, если бы я не был на грани того, чтобы разбить себе голову о стенку клетки.

Откашлявшись, я объясняю:

— Если уж собралась сделать какую-то глупость, делай это с умом. — Я прижимаю ноги к груди, вспоминая поздние ночи, проведенные в ее грязном мотельном номере. Если это лучшее, что у меня когда-либо будет, то в чем смысл? — Не выпускай меня, пока не перестанешь меня ненавидеть, — решаю я грубым голосом. — Мне уже все равно.