София

Утро наступает неожиданно. Тёплый солнечный луч, настойчиво пробивающийся сквозь щель в шторах, будит меня. Я открываю глаза, ощущая приятное томление в теле, и потягиваюсь.

Я выспалась. Впервые за долгое время.

Но потом я вспоминаю, что засыпала не одна. И что мы с Егором вчера…

О, боже!

Привстав на локте, поворачиваю голову. Но там, где должен был спать Морозов, никого нет. Постель с его стороны идеально заправлена, а поверх чёрного шёлка лежит красивый цветок. Яркая сердцевина пылает алым цветом, но концы лепестков белоснежно белые. Словно кто-то испачкал кровью само сердце белоснежного бутона.

И почему это кажется мне чертовски символичным?

Цветок тянется своими бархатными лепестками к свету и прячет под ними плотную бумагу, свёрнутую пополам. Она практически сливается с постельным бельём, поэтому я замечаю её не сразу. Но рука тянется отнюдь не к ней, а к цветку.

Никогда не видела такой красоты…

Поднеся его к носу, втягиваю аромат. Неповторимый, притягательный. Цветочная сладость и цитрус слышатся первыми. Но уже со второго вдоха запах напоминает выпечку, и память подкидывает мне приятные воспоминания о круассанах с клубникой, заставляя улыбнуться.

С трудом оторвав взгляд от цветка, беру записку и разворачиваю её. Резкий, угловатый почерк с агрессивным наклоном в точности отражает характер того, кто оставил послание.

Как и содержание:

«Мне бы просить прощение за вчерашнее, но это будет ложью. Я наслаждался каждой минутой. Каждым твоим вздохом. Каждым стоном.

Увидимся вечером, Луна.

P.s: Снова исчезнешь — будешь наказана.

А.»

Я вспыхиваю, словно спичка. Слова, выведенные золотистыми чернилами, обжигают не только пальцы, но и грудь. Сладкий спазм стягивает низ живота. Кровь превращается в раскалённую лаву, растекающуюся по сосудам, а между ног начинает тянуть.

Собственная реакция пугает.

Я снова чувствую прикосновения Егора. Слышу его хриплый голос. Стоны. Чувствую его твёрдое, мускулистое тело под собой. И покрываюсь мурашками. Внутри всё начинает сладко ныть, требуя его руки, его губы и… продолжения того, что случилось.

Требуя ещё.

Да что это со мной?!

Я даже рада, что Егора сейчас нет рядом. Иначе бы умерла со стыда. Вчера, пока отголоски удовольствия теплились в теле, всё ощущалось иначе. Смазывалось усталостью. Но сегодня…

Вымещая злость на записке, отбрасываю её от себя так, словно это ядовитая змея. Аккуратно кладу цветок на тумбочку (он ни в чём не виноват!), и беру в руки телефон. Собираюсь настрочить Егору всё, что я думаю о нём и его способах наказания, но в последний момент осекаюсь.

У меня нет никакого права писать ему в подобном тоне. Мало того, что я предала его доверие, когда согласилась на сделку с Антоном, так ещё и сама хотела того, что произошло в машине.

От мыслей становится горько. Вчерашняя апатия возвращается, спасая мою и без того расшатанную психику. И, чтобы отвлечься, я поднимаю записку с одеяла, укладывая её рядом с цветком.

Красивая композиция притягивает взгляд. Открыв камеру, решаю запечатлеть в своём телефоне что-то хорошее. Памятное.

Даже если потом это будет ранить.

Щёлкнув «подарок» Егора несколько раз, выбираю самое удачное фото, потому что фотограф из меня так себе, и отправляю его в скрытую папку. Но любопытство приводит меня в поисковик.

Прикрепив фото, жду результаты своего запроса: «Что это за цветок?». И, как только вижу название, понимаю, почему раньше никогда не видела и не слышала ничего о нём.

Красивый и загадочный цветок называется амариллис. Такие в цветочных магазинах встретишь не часто. Да и обычно мужчины отдают предпочтение более распространённым цветам. Розам или пионам, например.

Это побуждает меня вбить ещё один поисковой запрос: «Что значит, когда мужчина дарит женщине амариллис?»

В первой же строке всплывает красивая легенда о нимфе, которая влюбилась в садовника. Каждый год она прокалывала сердце позолоченной стрелой, а из раны вырастали прекрасные цветы, которые нельзя было не заметить. Но, как бы нимфа ни старалась, садовник остался к ней равнодушен.

С тех пор амариллисы означают безответную любовь и любовные страдания. Их дарят тогда, когда считают, что любовь невозможна.

В задумчивости смотрю на необычайно красивый цветок. В голове мелькает множество мыслей и все они безутешны.

Так вот что Егор думает о нас?

Поймав себя на том, что занимаюсь какой-то псевдоромантичной фигнёй и чуть ли не «гаданием на ромашке», срываюсь с кровати и, зло топая, несусь в ванную.

Нужно смыть с себя это. Его запах. То, как мне было хорошо. Как я полностью растворилась в нём и чувствах, которые он во мне вызывает.

Смыть эту чёртову зависимость!

Что бы ни происходило, Егор всегда остаётся рациональным и верным себе.

Мне нужно делать то же самое.

Включив воду, залезаю под горячие струи. Они безжалостно хлещут по телу, но не могут стереть с кожи его следы. Сколько бы я так ни стояла, сколько бы ни тёрла их безжалостно мочалкой.

Потому что чувства к Егору въелись под кожу. Вросли в кости.

И совсем скоро доберутся до сердца.

Если не уже…

Стоит закрыть глаза, и я снова вижу, как он смотрит на меня.

Словно хочет сожрать. Поглотить всю меня без остатка. Стереть границы между нами.

Стать одним целым.

Словно я — единственная, кто имеет значение в этом мире.

Но самое страшное, что я отвечала ему тем же. И мне не было противно.

Меня мучала жажда. Дикая потребность в этом мужчине.

Я сама хотела раствориться в нём.

Я сжимаю ладони в кулаки, упираясь лбом в прохладную плитку. Стыд пожирает меня изнутри. Но не за мои желания. А за то, что я подпускаю Егора так близко, зная, что мне придётся его предать.

Я готова была отдаться ему, раскрыть душу, держа за спиной нож.

И кто я после этого?

Двуличная гадина, вот кто я…

Змея, которую Егор пригрел на своей груди.

Вода продолжает стекать по моему телу, а я всё стою памятником самой себе и тому, что от меня осталось. Пытаюсь привести мысли в порядок, но бесполезно. Они бегают по замкнутому кругу: Антон, фотографии Аида; Катя, долги её мужа и больной ребёнок; Егор, его глаза полные беспокойства и завораживающий голод в них.

Выхожу из душа. Кожа скрипит от чистоты, но чистой я себя не ощущаю. Внутри так грязно, до тошноты.

Завернувшись в банный халат, стираю ладонью пар, осевший на зеркале. Девушка в отражении бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Взгляд потерянный, тусклый. Губы искусанные, припухшие.

Я привыкла к такой себе. Но…

Посреди полной тишины вдруг раздаётся громкий звонок телефона, сопровождаемый не менее громкой вибрацией. Я вздрагиваю, выныривая из омута размышлений.

Я не убирала беззвучный режим.

Видимо, Егор постарался. Чтобы больше не было пропущенных…

Сердце сладко замирает. Тянет. Приятное волнение, свойственное всем влюблённым, окутывает меня плотным коконом.

Позабыв обо всём на свете, спешу обратно в спальню.

Уверенная, что это Егор, отвечаю не глядя:

— Да?

— Сонь, — раздаётся тихий, надтреснутый голос Кати. — Привет.

Всё самообладание уходит только на то, чтобы просто взять себя в руки.

— Привет, — каркаю в ответ не своим голосом.

— Сонь…

Она делает продолжительную паузу, не сразу решаясь произнести вслух то, что собиралась. Я её не тороплю. Мне самой нужно время, чтобы подобрать слова.

— Мы можем встретиться сегодня? Я… Мне нужно поговорить с тобой.

— Да, конечно, — отвечаю без раздумий. — Где?

— В пекарне. У меня сегодня сандень.

— Хорошо. Буду через час.

— Хорошо, — повторяет за мной, как будто неосознанно. — Жду тебя.

Катя завершает вызов, а я ещё несколько секунд держу телефон неподвижно возле уха.

Я не сильна в серьёзных разговорах и всегда чувствую неловкость. Поэтому мне будет трудно подобрать правильные и нужные слова. Но ещё труднее — убедить Катю взять деньги.

Савина гордячка. Обязательно заартачится.

Надеюсь, не придётся давить на неё, чтобы она приняла помощь.

За окном царит пасмурная погода. В особняке тепло, но я уверена, что хмарь на улице сопровождается пронизывающим холодом. Внутренне содрогнувшись от неясного чувства, иду сушить волосы. После чего мажу ногу мазью и пью таблетку, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие покоя и физической нагрузки, которые прописал мне терапевт.

Взяв вчерашнюю одежду, наспех скинутую на вешалку на колёсиках, одеваюсь. Бросаю взгляд на амариллис, лежащий на тумбочке, и, прежде чем уйти, ставлю цветок в высокий стакан, найденный на кухне.

Надеюсь, Ирина не оскорбится, увидев подобное самоуправство. Понятия не имею, где в этом доме прячут вазы.

Добираюсь до Савиной меньше чем за полчаса. Табличка на двери оповещает меня и прохожих о том, что пекарня закрыта. Но, помня, что у Кати сандень, я толкаю дверь, и она поддаётся.

В непривычно безлюдном помещении пахнет хлоркой. Резкий, отталкивающий запах побуждает не задерживаться. Я прогоняю нетипичную для себя мысль и прохожу вглубь пекарни.

Катя стоит за стойкой, натирая уже и без того чистую поверхность тряпкой до блеска. Звякнувший колокольчик у входной двери оповестил её о том, что в пекарне посетитель, но она не смотрит на меня.

— Привет, — говорю я, остановившись в метре от подруги.

Савина поднимает на меня глаза. Уставшие, заплаканные, с прожилками тонких красных сосудов. В них столько страдания и непонятной вины, что у меня сжимается сердце.

— Ох, — произносит сбивчиво. — Я даже не заметила, как ты вошла, — судя по её извиняющемуся лицу, это были мысли вслух.

Отложив тряпку в сторону, Катя выходит из-за стойки. Её руки сильно дрожат. Она пытается это скрыть, сцепив их, но получается плохо.

— Давай присядем, — кивает куда-то за мою спину.

Савина не ждёт ответа, поэтому я молчаливо следую за ней.

Мы проходим в основной зал. Садимся за ближайший столик напротив друг друга. Катя тут же прячет взгляд, принимаясь ковырять ногти от поедающего её волнения.

В груди змеёй сворачивается тревога.

— Кать, — я протягиваю руки и накрываю её беспокойные пальцы. — Что случилось? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё?

Она кивает, не поднимая глаз, и закусывает нижнюю губу так сильно, что та белеет.

— Сонь, мне нужно сказать тебе кое-что. Но… даже не знаю, с чего начать, — резко выдыхает сквозь зубы и зажмуривается, с трудом сдерживая слёзы.

— Начни с самого важного, — тихо говорю я, хотя дурное предчувствие встаёт комом в горле.

— Сашенька… — Её голос дрожит, как и ледяные руки в моих ладонях. — Моя Сашенька больна. Я не хотела говорить, у тебя и без меня проблем хватает, — поспешно добавляет Катя, боясь, что я начну осуждать её за молчание.

Это становится спусковым крючком. Не выдержав, Савина роняет голову на наши сложенные руки и начинает рыдать. Громко и надрывно. Так, как может только мать.

— Ей поставили мышечную атрофию! Врачи сказали, что лекарство есть, всего одна инъекция… Но… Но она стоит, как космический корабль! Два с половиной миллиона долларов, Сонь! Ты можешь себе представить?

Озвученная сумма повергает в шок.

Это такие огромные деньги, что не каждый миллионер потянет. Не то, что обычный человек.

— Катенька… — Я поднимаюсь с места и сажусь на скамью рядом с ней. Обнимаю её за плечи. — Мне так жаль, — шепчу, успокаивающе поглаживая подругу.

Катя поднимает на меня глаза, утонувшие в слезах, безысходности и вине.

— Не жалей меня. Не надо… Я этого не заслуживаю, — захлёбывается рыданиями. И тараторит следом, чередуя слова с завываниями: — Антон… Он пришёл ко мне сразу после того, как Егор увёз тебя. Сказал, что знает про Сашеньку, и что Ваня… что Ваня должен ему крупную сумму денег. Предложил мне… Предложил простить долг Вани и… оплатить часть суммы за лечение Сашеньки… Но взамен…

Катя не договаривает, давясь очередным всхлипом, и снова утыкается лбом в свои руки, сложенные на столе. Плачет, не в силах продолжить. Но мне это и не нужно. Тело уже превратилось в подобие статуи.

Кажется, я догадываюсь, что Савина скажет дальше.

— Я хотела послать его… Сонь, я правда хотела, но…

Я устало прикрываю веки.

Разве можно винить мать, которая хочет спасти своего ребёнка? Жену, которая страдает от алкоголизма мужа и тянет всё на себе? Сироту, которая так сильно хотела семью, что связалась не с тем человеком?

Нет.

Но, несмотря на это, мой мир всё равно медленно расползается на куски.

— Я… Мне пришлось рассказать ему всё, что я знала о тебе. О том, где ты сейчас. И кто… Кто тебе покровительствует. Он сказал, что я должна буду докладывать ему обо всём, что удастся выведать. И особенно о… твоём муже.

Отстранившись от Кати, я обессиленно прислоняюсь к спинке скамьи. Смотрю перед собой, сильно сжав челюсть.

Сказать мне нечего.

Точнее есть, и много. Но это всё такое пустое уже. Ненужное…

Сделанного всё равно не вернуть. Так к чему теперь слова?

Да и не мне упрекать Катю после того, на что я вчера подписалась…

— Я не хотела! Сонь, клянусь, я не хотела! Я бы ни за что так с тобой не поступила! — Савина срывается на крик. Закрывает лицо руками и качает головой из стороны в сторону. — Но… Когда ты сказала, что вышла замуж за миллионера… Меня сожрала зависть. Почему ты? Почему… И тут Антон со своим предложением, долги Вани, о которых я понятия не имела, и главное, моя Сашенька, мой смысл жизни… Мне казалось, это единственный шанс, что у меня нет другого выбора…

Так вот откуда Антон так быстро обо всём узнал.

— Он хоть исполнил своё обещание? — Спрашиваю без эмоций. После слов Кати о зависти, внутри поселилась леденящая пустота.

Моя жизнь больше никогда не будет прежней.

— Нет, — трясёт головой ещё яростнее. — Я предала тебя! Самого близкого человека в моей жизни! Малодушно позавидовала! Ты же мне, как сестра… Я ненавижу себя за это каждый день, каждую секунду! Прости меня… Пожалуйста, прости…

Я смотрю на Савину, но не чувствую ничего, кроме всепоглощающей усталости. Сгорбленная, она даже боится открыть глаза. Боится взглянуть на меня. Её плечи трясутся от рыданий. На стол капают крупные солёные капли, оставляя тёмные пятна.

Такие же, как и на моей рваной душе.

Я понимаю её. Полностью. И не могу осуждать. Антон всё рассчитал идеально. Он выбрал подходящее время, нашёл самое больное место и надавил.

Но легче от этого не становится.

А это, оказывается, мерзко — когда ты находишься по ту сторону…

Перед глазами тут же встаёт Егор.

Я не думала о Морозове, как о ком-то близком. О ком-то, кому можно доверять. Да и можно ли доверять кому-то в принципе? Особенно фиктивному мужу. Случайному мужчине, спасшему меня из одной клетки и вогнавшему в другую. Практически чужому человеку.

Но так ли это на самом деле? Действительно ли Егор мне никто?

Имею ли я право поступать с ним так же, как Катя поступила со мной?

Нет.

Но это всё сейчас неважно. Для начала нужно успокоить Савину и предложить ей денежную помощь.

С вопросами морали разберусь позже.

За своими мыслями, пропускаю часть причитаний Кати:

— … но сегодня пришло письмо из благотворительного фонда, — она хлюпает носом и смахивает очередную слезу, скатившуюся по щеке. — Сашеньку поставили в лист ожидания на инъекцию в лучшей немецкой клинике. К нам был приставлен координатор. Ещё и консультации невролога теперь бесплатные. А когда я увидела оповещение из банка, что долг Вани был полностью погашен, поняла, что это не чудо и не везение.

Подруга, наконец, поднимает голову и встречается со мной взглядом. В её голубых глазах целый клубок смешанных эмоций.

— Сонь, это Морозов. Он — основатель благотворительного фонда.