София

Антон уходит, оставляя меня одну в этой проклятой забегаловке. Я сижу, не в силах пошевелиться. Смотрю в никуда. Слёзы душат, но я не позволяю им пролиться.

Я только что согласилась на сделку с дьяволом. С настоящим дьяволом. Поэтому не имею права плакать.

Опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и до боли впиваюсь ногтями в ладони. Отвращение — липкое, едкое — застряло в горле плотным комком, усиливая тошноту.

Ещё одна минута здесь и меня вырвет…

С трудом заставив себя подняться со стула, выхожу из кафе.

Бесцельные прогулки обычно помогают мне привести мысли в порядок. Но сегодня это не просто блажь, а жизненная необходимость.

Сунув руки в карманы джинсовки, я бреду куда-то, не думая ни о чём.

Не по-весеннему морозный воздух практически моментально дарит облегчение. Время и вовсе перестаёт существовать для меня. Спасительная пустота дарит ложное ощущение, что ничего не происходит. Что ничего не случилось. И это единственный «спасительный круг», который не даёт мне провалиться в бездну отчаяния.

Не знаю, сколько я брожу так по тёмным улицам, лавируя между нескончаемым потоком людей. Но первая же мысль, возникшая в голове, становится светом маяка среди кромешной тьмы. Заставляет очнуться.

Катя.

Застываю под фонарём прямо посреди тротуара. Набираю полную грудь воздуха и шумно выдыхаю облачко пара, которое тут же устремляется вверх. Недовольные прохожие ворчат, обходя меня, спеша по своим делам, но меня не волнует ничего, кроме предстоящего звонка.

Достаю телефон. Он ложится в ладонь раскалённым куском железа. Меня предсказуемо топит страх. Я боюсь того, что увижу, когда сниму его с блокировки. Вот только я должна позвонить Кате.

Прикладываю палец к сканеру сбоку. Экран мгновенно заполняется тонной уведомлений о пропущенных вызовах и несколькими сообщениями от Егора.

Которые я, конечно же, не читаю, выбрав спасительное неведение.

Контакт Кати на быстром вызове, поэтому искать его не приходится. Но нажать на нужную цифру получается не сразу.

Давай, София, чего ты ждёшь? — одёргиваю себя и опускаю палец на клавишу «два», удерживая её.

Подношу телефон к уху. Жду.

Гудок. Два. Пять. Десять.

В конце концов, короткие гудки обрываются безжизненным голосом искусственного интеллекта: «Набранный вами абонент занят. Пожалуйста, перезвоните позже».

Опускаю руку с зажатым в ней телефоном. Кто-то толкает меня в плечо, и я вынужденно отхожу в сторону, ближе к фонарному столбу.

Я догадываюсь, почему Катя сбросила вызов. И от этой догадки в груди поселяется ледяной ком тревоги.

Пальцы подрагивают от холода, когда я набираю сообщение:

«Позвони, как сможешь. Есть разговор».

Надеюсь, ответит чуть позже. Или перезвонит, когда освободится. Это может быть простым совпадением — то, что она сбросила вызов именно сейчас.

Возвращаться в особняк после того, что я натворила, не хочется. Убрав телефон, решаю погулять ещё немного. Но за своими мыслями пропускаю момент появления знакомой чёрной иномарки.

Машина притормаживает у обочины. Пассажирская дверь распахивается, не дождавшись водителя.

Я не обращаю на происходящее никакого внимания до тех пор, пока не слышу оклик:

— София.

Егор.

О, нет… Только не сейчас!

Меня моментально бросает в жар. Сердце бьётся в грудной клетке бешеной птицей. Привычный паттерн поведения требует бежать со всех ног, лишь бы не быть пойманной.

Но…

Я остаюсь на месте.

Мне больше не от кого убегать. Не от кого прятаться. Всё, что могло случиться ужасного, уже случилось.

И, кроме себя, винить мне некого.

Оборачиваюсь.

Егор — в незаправленной, наспех застёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами и поистине диким взглядом — уверенной походкой движется в мою сторону. Лицо бледное. Он едва сдерживает гримасу боли — рана даёт о себе знать, а может это раздражение рвётся наружу. Ночь не позволяет разглядеть точно. Движения парня слегка скованные, но это не делает его менее опасным.

Мой раненый хищник.

Мой? Вот это ты замахнулась, София…

— Где ты была?

Хриплое, но уже такое привычное рычание вызывает во мне прямо противоположные чувства. Вместо того чтобы разозлиться в ответ, нагрубить или испугаться, как это обычно происходит, меня накрывает волнами тепла и спокойствия. Безопасности. Я так рада его видеть, что не могу вымолвить ни слова, а на глаза наворачиваются слёзы.

— Я спрашиваю, где ты была, София?

Егор (или правильнее называть его сейчас Аидом?) подходит ко мне вплотную. Дышит так, словно пробежал несколько километров перед тем, как найти меня. Бездонная синева его глаз обжигает каждую клеточку. А запах лекарств и дорогого кофе, исходящий от него, приводит в чувство не только меня, но и совесть.

Которая тут же ехидно напоминает о том, что я подло усыпила Морозова. И что, видимо, дозировка оказалась слишком слабой, поэтому он проснулся так скоро. А когда не обнаружил меня дома и увидел сообщение, помчался искать.

— Я… гуляла.

Это звучит так жалко и неправдоподобно, что становится тошно. От самой себя.

В очередной раз за этот проклятый день.

— Не ври!

Аид хватает меня за локоть здоровой рукой. Его пальцы впиваются в мою кожу, причиняя боль. Но при взгляде на него и осознании, что я натворила и, скорей всего, ещё натворю, в груди болит сильнее.

— С кем ты встречалась? С ним?

Глаза Егора пылают. В них больше нет знакомого холода, отстранённости и раздражения. В них — буря. Настоящая. Живая. Неистовая. Грозящая поглотить не только меня, но и его самого.

Вот только в самой её сердцевине притаился страх…

— Успокойся, — игнорирую его вопросы, даже не пытаясь отвечать или оправдываться. Это всё равно ни к чему не приведёт. Ни к чему хорошему. — Зачем ты вышел из дома? Врач прописал тебе постельный режим.

— Да плевать я хотел на его рекомендации. Где. Ты. Была? — встряхивает меня, словно пытаясь привести в чувство.

От резкого движения лицо парня искажает судорога боли. Егор на мгновение зажмуривается, стискивая зубы, но хватку не ослабляет.

— Почему не отвечала на звонки? Я…

Он обрывает себя, переводя дух и оглядываясь по сторонам. Заметив нездоровый интерес прохожих к нашим персонам, понижает голос:

— Чёрт возьми, София! Какого хрена? — Разражается шипящей тирадой. — Неужели после того, что случилось, до тебя не дошло, как опасно шляться одной, да ещё и в подобных местах? Ты хоть на минуту можешь себе представить, что творилось у меня в голове, когда ты не отвечала на звонки?

И тут я, наконец, понимаю. Но не то, о чём говорит Егор, пытаясь достучаться до меня.

Сквозь гнев, раздражение и усталость я вижу настоящее, неприкрытое беспокойство. Оно светится в глубине его синих глаз ярче всех остальных чувств. Проскальзывает едва заметной дрожью в голосе.

На самом деле Егор не злится на меня.

Он боится.

Боится за меня.

Внезапное откровение ошарашивает. Подливает бензина в тлеющий костёр вины внутри меня.

Я выдёргиваю руку. Не ожидав этого, Егор выпускает её и заторможено ловит воздух спустя секунду.

— Ты не мой надзиратель, чтобы я каждый раз докладывала тебе, куда выхожу из дома, — шиплю, отступая на шаг. — Я сама разберусь со своими проблемами!

— С какими проблемами? — его голос становится едва ли не угрожающим. — Ты хоть на один вопрос ответишь мне, мать вашу? — Сатанеет из-за того, что я продолжаю молчать. — Решила, что справишься в одиночку? А не забыла ли ты часом, что мы с тобой в одной лодке, София? И если ты во что-то вляпаешься, то мы оба будем по уши в дерьме, дорогая.

Чёрт возьми, почему он почти всегда прав?

От этого ещё невыносимее…

— Замолчи! — Отчаянно цежу сквозь сжатые зубы. Жмурюсь. — Просто замолчи! Пожалуйста, — шепчу, растеряв все силы разом. — Ты… не понимаешь. И вряд ли поймёшь.

Егор поджимает губы. Смотрит на меня молча, но с таким выражением, которое красноречивее любых слов.

Такой красивый в своей праведной злости… — Посещает неуместная мысль. — Как ангел возмездия.

— Пойдём, — говорит он, кивая в сторону машины.

Иного выбора, кроме как последовать за ним, у меня не остаётся.

Распахнув дверь машины резким движением, Аид приказывает:

— Садись. Развлекать толпу в мои планы не входит.

Я закусываю губу, соглашаясь с ним. Но про себя.

Ссора на улице — последнее, что нам сейчас нужно.

Вздохнув, усаживаюсь на заднее сиденье. Егор обходит машину, и водитель спешит открыть дверь уже ему. Тяжело опустившись рядом, парень откидывается назад и тоже вздыхает. Показательно раздражённо. Спустя минуту тишину салона нарушает щелчок центрального замка, и машина трогается с места.

Я отворачиваюсь к окну, физически абстрагируясь от окружающего мира настолько, насколько позволяют обстоятельства. Пытаюсь абстрагироваться и ментально: бездумно смотрю на проплывающие мимо улицы, дома, деревья. Но не могу. Всё моё внимание намертво приковано к отражению Егора в стекле.

Откинув голову на подголовник, Морозов прикрыл глаза в попытке успокоиться. И хотя силуэт в отражении смазан, я чётко вижу, как его правая рука, лежащая на бедре, нервно отбивает неясный ритм.

Напряжение между нами достигает своего апогея. И, вместо того, чтобы продолжить молчать, я неожиданно начинаю оправдываться:

— Прости, я не хотела, чтобы так… — начинаю я, но Егор перебивает меня.

— Замолчи, Луна, — рычит он, не открывая глаз. — Просто. Замолчи.

Фраза, в точности повторяющая мою, становится последней каплей.

Я ведь хотела извиниться! Решиться на это, между прочим, не так уж и легко!

Пережитые ярость, страх, отчаяние, облегчение после появления Егора и вина сливаются в один большой снежный ком, который уже скатился с верхушки горы. И остановить его невозможно.

Я резко оборачиваюсь. Собираюсь выкрикнуть что-то гадкое. Такое, что оттолкнёт Егора навсегда. Открываю рот, набираю полную грудь воздуха, чтобы вылить на него всё до последней капли.

Но Морозов вдруг открывает глаза, и все слова застревают в горле.

Во взгляде парня нет ни гнева, ни упрёка. Только бесконечная усталость и какой-то отчаянный, дикий голод.

— Я сказал тебе замолчать, Луна, — повторяет низким рокочущим басом, от которого у меня по всему телу пробегают мурашки.

И прежде чем я успеваю понять хоть что-то, Аид подаётся вперёд и грубо, почти жёстко прижимает свои губы к моим.

Я смотрю на него во все глаза. Он упрямо смотрит на меня в ответ. Несколько секунд мы боремся взглядами, пока Егор не раскрывает мои губы своим языком, настойчиво проникая внутрь.

Не поцелуй — атака. Демонстрация власти и силы — вот что это.

Я упираюсь ладонями в мужскую грудь. Пытаюсь оттолкнуть Аида от себя. Но он ловко перехватывает мои запястья здоровой рукой и прижимает их к кожаному подголовнику надо мной. Рана не даёт ему разойтись в полную силу — я вижу, как желваки на лице парня ходят ходуном, — но его хватка всё ещё достаточно сильна.

Вот только не она удерживает от желания вырваться. А то, что Морозов творит дальше.

Жадно облизав мои губы языком, он глухо стонет, и меня бросает в жар. Всё тело покрывается острыми мурашками. Соски становятся болезненно твёрдыми, царапаясь о грубую ткань спортивного лифа. Грозясь сдать меня с потрохами.

Поцелуй становится напористым. Страстным. И всё моё сопротивление тает. Тёмный огонь, исходящий от Аида, безжалостно топит лёд в моей груди. Заставляет забыть обо всём, кроме него.

Кроме этого мужчины, завладевшего всеми моими мыслями. А теперь ещё и телом, предательски отзывающимся на каждое его прикосновение.

Пальцы Егора на моих запястьях разжимаются, и его ладонь скользит по чувствительной коже предплечий вниз. Не разрывая поцелуя, он провокационно ведёт пальцем между набухшей от возбуждения грудью. И, достигнув края одежды, ныряет рукой под джемпер.

Прикосновение к оголённой коже живота прошибает током. Из груди вопреки воле вырывается стон, и я отвечаю на его поцелуй с той же жадностью. Впиваюсь в его губы своими с тем же неистовством. Притягиваю ближе к себе.

Не могу.

Не хочу сопротивляться.

Подавленное, невысказанное, спрятанное глубоко внутри — всё, что копилось эти недели, вырывается наружу. Жадный поцелуй в салоне автомобиля становится откровением для нас обоих. И самой сокровенной тайной.

Падением, свидетелями которого мы стали.

Водитель за плотной перегородкой не в счёт.

Большая, горячая ладонь Аида скользит по моему обнажённому боку под одеждой. Сжимает талию. Мои пальцы запутываются в его платиновых волосах на затылке, окончательно ввергая их в хаос.

Таким я Егора ещё не видела: растрёпанным, диким, эмоциональным.

Настоящим.

Потерявшим контроль.

И как же приятно быть той, с кем он предпочитает сбросить свою привычную маску ледяного аристократа.

Морозов вжимает меня в сиденье и я, разделяя его желание быть как можно ближе, (осторожно, помня о ране) надавливаю ему на плечи. Мягко, но настойчиво отодвигаю от себя, усаживая его, недовольного, обратно.

Чтобы тут же оказаться сверху.

Перебросив ногу, я сажусь прямо на него. От неожиданности Аид издаёт глухой стон. Поднимает на меня глаза. Тёмные. Бездонные. С бушующим в них штормом. Смотрит неверяще, но впивается пальцами правой руки в бедро.

Как будто это сможет остановить меня, если я вдруг передумаю.

— Чёрт, — хрипит не своим голосом. Его губы припадают к моей шее, оставляя на ней влажные дорожки поцелуев. — Соня…

Я запрокидываю голову, позволяя Егору делать со мной всё, что он захочет. Теряя себя в этом хаосе из ощущений. Приятных. Неповторимых. Стирающих все мыслимые и немыслимые границы.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Ни с кем.

Я пробовала целоваться. Пробовала быть ближе с пареньком, который был мне симпатичен. Но это не вызвало ничего, кроме тошноты и желания помыться после. Единственное, чего мне потом хотелось — забыть обо всём и больше никогда не повторять.

Но с Егором всё иначе. Он действует на меня, как валерьянка на кота. Как запретный плод на Еву.

Парень вновь проникает под джемпер. Ведёт по спине. Мужские пальцы находят застёжку и одним отточенным движением расстёгивают мой бюстгальтер. А затем его тяжелая ладонь накрывает мою грудь будоражащим теплом.

Я вздрагиваю. Судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь насытить лёгкие кислородом. Но этого недостаточно.

Всего становится недостаточно.

Жадность Аида, оказывается, заразна.

Тело неосознанно выгибается навстречу его прикосновению. Мне так хорошо, что хочется плакать от силы этих чувств.

— Моя прекрасная Луна, — шепчет Егор, покрывая нежными поцелуями угол моей нижней челюсти и краешек губ.

Я выдыхаю. Одинокая слезинка всё же стекает по моей щеке. Но Аид так увлечён мной, что, к счастью, ничего не замечает. Он целует меня, продолжая ласкать грудь, и двигается подо мной нетерпеливо.

Так, словно хочет проникнуть в меня своим твёрдым возбуждением прямо сквозь слои одежды.

— Егор, — выдыхаю ему в губы, чувствуя пульсацию между ног.

Его имя звучит, как мольба. И парень каким-то чудесным образом понимает, что мне нужно. А может и сам хочет этого не меньше. Потому что уже через секунду он вжимается в меня бёдрами, надавливая членом на ту самую точку. И, обхватив своей ручищей мою талию, прижимает к себе, делая нас одним целым.

Мы начинаем двигаться в унисон. Грубо, нетерпеливо. Наши тела разделяет только ткань одежды, но и она безжалостно сминается под натиском наших тёмных, порочных желаний.

Мы трёмся друг о друга, мечтая оказаться в другом месте. В другой ситуации. В ином положении. Но прямо сейчас у нас есть только это. Запретная страсть на двоих. Удовольствие, о котором мы точно будем сожалеть, когда придём в себя. Когда реальность и договор вновь встанут между нами непреодолимой стеной.

Но это будет потом, а сейчас…

Сейчас губы Аида собственнически впиваются в мою шею. Его дыхание — горячее и прерывистое — оставляет невидимые следы на коже. И под ней. Сейчас наши сердца бьются в одном ритме. В ритме взаимной страсти.

Что это?

Любовь? Временное утешение? Потребность тела?

Сейчас это неважно.

Между нами что-то происходит. Что-то необузданное. Первобытное. Дикое. И этого пока достаточно.

Пока.

Всё тело Аида подо мной напрягается. Его движения теряют размеренный темп. Становятся рваными, непредсказуемыми. Я чувствую несколько ощутимых толчков между ног, слышу, как он рокочуще выдыхает моё имя, и срываюсь.

Мощнейший взрыв настигает нас одновременно. Опаляет горячей волной всё тело. Спазм удовольствия выжигает из меня всё до последней капли. Неприлично громкий стон сливается с рычанием Аида, и он тянется к моим губам, чтобы выпить его. Слизать. Прикусить. Я безвольно обмякаю на нём, отвечая на слишком интимный поцелуй, и ощущаю, как его сердце колотится о мою грудь с той же бешеной частотой, что и моё.

Мы сидим так, не желая разъединяться, до тех пор, пока машина не останавливается. Двигатель глохнет и в салоне воцаряется тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Егор лениво ведёт рукой по моей спине, не спеша выходить. И вдруг произносит то, отчего в груди всё сжимает сладким, щемяще тёплым ощущением, похожим на счастье:

— Вот мы и дома, Луна.